Честно о нечестности. Почему мы лжем всем и особенно себе

Представьте, что вы — участник этого эксперимента. Вы сидите за столом и слушаете инструкции. Наконец звучит команда: «Приступайте!» Вы погружаетесь в работу, пытаясь решить как можно больше задач и получить как можно больше денег. Проходит минута, а вы еще бьетесь над первой матрицей. Часы тикают.

Один из участников, высокий худой блондин, встает и произносит, глядя на инструктора: «Я закончил. Что мне делать дальше?»

«Невозможно, — думаете вы. — Я даже одну задачу не решил!» Остальные участники тоже смотрят на молодого человека с недоверием. Очевидно, он блефует. Никто не может решить 20 матричных задач менее чем за минуту.

«Уничтожьте свой лист с ответами», — говорит инструктор. Парень так и поступает, а затем спрашивает: «Я решил все задачи, поэтому мой конверт для денег пуст. Что мне с ним делать?»

«Если возвращать нечего, — бесстрастно отвечает экспериментатор, — положите пустой конверт в ящик и можете идти». Студент благодарит, машет всем рукой и выходит из комнаты с улыбкой на лице и полным карманом денег. Какой была бы ваша реакция, доведись вам наблюдать эту сцену? Вы будете возмущены тем, что парень явно смошенничал и ушел безнаказанным? Измените собственное моральное поведение? Станете мошенничать больше или меньше?

Возможно, вам будет немного легче смириться с этой картиной, если я скажу, что роль беззастенчивого мошенника сыграл студент по имени Дэвид, которого мы наняли специально. Мы хотели выяснить, приведет ли наблюдение за возмутительным поведением Дэвида к тому, что участники последуют его примеру, подхватив «вирус аморальности», и сами начнут мошенничать.

Вот что мы обнаружили. Участники из группы с «условием Мейдоффа» заявили о решении в среднем 15 из 20 задачек, что было на восемь матриц больше, чем у контрольной группы, и на три матрицы больше, чем у группы «с уничтожением». Короче говоря, участники эксперимента с «условием Мейдоффа» платили себе примерно в два раза больше, чем им причиталось.

Подведем итог.

Результаты интересные, но они не объясняют, почему участники эксперимента с «условием Мейдоффа» мошенничали больше, чем другие. Возможно, те, кто наблюдал за представлением Дэвида, быстро оценивали свои шансы и говорили себе: «Если он смошенничал и ушел безнаказанным, значит, я могу сделать то же самое, не рискуя быть пойманным». Будь дело в этом, пример Дэвида повлиял бы на анализ рисков и результатов других участников. Им убедительно продемонстрировали: мошенничать можно, и без последствий. (Это суть теории ПМРП, описанной в главе 1 «Тестирование простой модели рационального преступления».)

Возможно также, что действия Дэвида стали сигналом для других участников: такой тип поведения является социально приемлемым или как минимум возможным. В повседневной жизни мы постоянно смотрим на других, оценивая, какое поведение приемлемо или неприемлемо. Нечестность может проявляться в случаях, когда социальные нормы, определяющие приемлемое поведение, недостаточно ясны, а поведение других — в данном случае Дэвида — меняет наше представление о том, что правильно, а что нет. С этой точки зрения рост мошенничества, отмеченный в группе с «условием Мейдоффа», мог быть вызван не рациональным анализом рисков и результатов или выгоды, а новой информацией и пересмотром допустимых границ морали.

Чтобы понять, какая из двух версий лучше объясняет рост мошенничества в группе с «условием Мейдоффа», мы провели еще один эксперимент, с другим набором социально-моральных факторов. Мы хотели выяснить, будут ли участники мошенничать больше, когда риск быть пойманными полностью исключен, но и очевидного примера мошенничества перед глазами нет. Мы попросили Дэвида вновь поработать на нас, однако на этот раз он появился на сцене раньше. Когда экспериментатор объяснял условия тестирования, Дэвид вдруг перебил его. «Прошу прощения, — громко сказал он, обращаясь к инструктору, — учитывая сказанное, могу ли я просто сообщить вам, что решил все задачи, и уйти с деньгами? Нормально ли это?» Помолчав несколько секунд, тот ответил: «Вы можете делать все, что считаете нужным». По вполне очевидным причинам мы назвали эту часть эксперимента «условием с вопросом». Услышав подобный диалог, участники теста поняли, что могут обмануть экспериментатора без каких-либо негативных последствий. Что бы сделали вы, окажись на их месте? Обманули наблюдателя? Проанализировали риски и поняли, что можете безнаказанно уйти с деньгами? Вы же слышали, как экспериментатор произнес «Делайте, что считаете нужным», правда?

Давайте посмотрим, помогут ли новые обстоятельства понять, чем руководствуются участники эксперимента. Студенты увидели живой пример мошеннического поведения и получили новую информацию двух типов. С одной стороны (это касается анализа рисков и выгоды), наблюдая за Дэвидом, выходившим из комнаты с максимальной суммой, участники осознавали, что у мошенничества не будет негативных последствий. В то же время для каждого из них действия Дэвида были недвусмысленным намеком на то, что окружающие считают вполне допустимым мошенничать в ходе эксперимента. Поскольку и то, и другое справедливо для группы с «условием Мейдоффа», мы не могли в точности сказать, был ли рост мошенничества вызван переоценкой результатов анализа рисков и последствий либо социальными сигналами, либо двумя факторами вместе.

И здесь нам очень помогло новое «условие с вопросом», в котором присутствовал лишь первый элемент (связанный с расчетом рисков и последствий). Когда Дэвид задал вопрос, а инструктор подтвердил, что мошенничество не только возможно, но и не будет иметь никаких последствий, участникам стало ясно: обманув, они ничего не потеряют. Более того, «условие с вопросом» изменило понимание возможных последствий происходящего (притом что фактически никто из участников не делал ничего предосудительного). Будь уровень мошенничества в этих условиях таким же, что и в «условии Мейдоффа», можно было бы сделать вывод: и там, и там ключевую роль в повышении уровня мошенничества сыграла информация об отсутствии негативных последствий обмана. В то же время, если бы уровень мошенничества в «условии с вопросом» оказался значительно ниже, чем в группе с «условием Мейдоффа», вывод был бы иным: фактором, приводящим к увеличению обмана в «условии Мейдоффа», является социальный сигнал — осознание того, что люди из твоей социальной группы считают допустимым мошенничать в подобных ситуациях.

Какими, по вашему мнению, оказались результаты эксперимента? В группе с «условием с вопросом» участники заявили, что решили в среднем по 10 задач, то есть на три матрицы больше, чем в контрольной группе (что было неправдой). Однако это было на две матрицы меньше, чем в эксперименте «с уничтожением», и на пять матриц меньше, чем в группе с «условием Мейдоффа». Иными словами, после того как экспериментатор сообщил Дэвиду, что тот волен делать все, что посчитает нужным, уровень мошенничества снизился. Если бы участники руководствовались исключительно соображениями рационального анализа рисков и выгоды, результат был бы противоположным! Таким образом, мы получили основания для следующего предположения: узнав о том, что аморальное поведение возможно (допустимо), люди начинают размышлять о собственной морали (как в эксперименте с 10 заповедями и кодексом чести, описанном в главе 2 «Поправка на хитрость: некогда скучать») и, как следствие, ведут себя более честно.

Дресс-код

Хотя сами по себе результаты оказались многообещающими, мы хотели получить более очевидное подтверждение идеи о том, что мошенничество может быть социально заразным явлением. Так в эксперименте появилось новое условие, которое можно было бы сформулировать фразой «свой свояка видит издалека», иными словами, дресс-код.

Мы прибегли к тому же приему, что и в эксперименте с «условием Мейдоффа»: вскоре после начала теста актер вставал, объявлял, что решил все задачи, и т. д. Однако имелось одно важное отличие: на нем была футболка Питтсбургского университета.

Тут необходимы некоторые пояснения. В Питтсбурге есть два престижных учебных заведения: Питтсбургский университет и Университет Карнеги‒Меллона. Как и во многих аналогичных случаях, когда два высших учебных заведения расположены в непосредственной близости одно от другого, они соперничают на протяжении десятилетий. Именно этим духом здоровой конкуренции мы и решили воспользоваться, чтобы подтвердить нашу гипотезу о мошенничестве как социальной инфекции.

Эксперимент проводился в Университете Карнеги‒Меллона, и все участники были студентами этого вуза. В группу с «условием Мейдоффа» Дэвид пришел в белой футболке без надписей и джинсах. Создавалось впечатление, что он учится в Университете Карнеги‒Меллона, как и все остальные. Однако для эксперимента с новым условием, которое мы назвали «условие Мейдоффа-чужака», Дэвид надел сине-золотую футболку Питтсбургского университета. Так он показывал остальным, что является для них чужаком из другой социальной группы.

Логика эксперимента была той же, что и в «условии с вопросом». Мы предположили: если рост мошенничества, отмеченный в «условии Мейдоффа», был вызван тем, что Дэвид смог безнаказанно обмануть наблюдателя и остальные участники поняли, что могут сделать то же самое, было совершенно не важно, в майку какого вуза одет Дэвид. Информация о том, что явный обман не имеет отрицательных последствий, никак не была связана с одеждой. В то же время, если рост мошенничества в группе с «условием Мейдоффа» был вызван изменением социальных норм, позволившим участникам считать, что мошенничество вполне допустимо в рамках их социальной группы, очевидно, что фактором влияния была принадлежность актера именно к этой социальной группе (студенты Университета Карнеги‒Меллона), а не другой, конкурирующей (студенты Питтсбургского университета). Таким образом, решающим элементом нашей экспериментальной «конструкции» была футболка Дэвида, выступавшая в роли связующего социального звена. Будут ли студенты Университета Карнеги‒Меллона копировать поведение Дэвида, одетого в футболку конкурирующего вуза, или воспротивятся его влиянию?

Вот что мы увидели. Когда мошенничество было возможно (условие «с уничтожением»), но Дэвид не сообщал об этом публично, студенты заявляли, что решили в среднем по 12 задач, то есть на пять больше, чем в контрольной группе. Когда Дэвид, одетый в белую футболку, являлся частью группы с «условием Мейдоффа», другие ее участники заявляли, что решили около 15 задач. Те студенты, в присутствии которых Дэвид задавал вопрос о возможном обмане и получал утвердительный ответ, заявили о том, что решили по 10 задач. Наконец, в «условии Мейдоффа-чужака» (когда Дэвид был одет в футболку Питтсбургского университета) студенты, ставшие свидетелями его мошенничества, заявили о решении лишь девяти задач. Они все равно обманывали нас, приписав себе в среднем на две матрицы больше по сравнению с контрольной группой, но это было на шесть матриц меньше по сравнению с условием, в котором они воспринимали Дэвида как часть своей социальной группы (то есть студентов Университета Карнеги‒Меллона).

Вот как выглядели полученные результаты:

В совокупности эти результаты не только доказывают, что мошенничество широко распространено, но и подтверждают его способность заражать других. Кроме того, уровень мошенничества растет, если обман совершается на наших глазах. Представляется, что воздействие окружающих нас социальных сил может быть разным. Когда обманщик принадлежит к нашей социальной группе, мы идентифицируем себя с ним и, как следствие, полагаем, что мошенничество социально приемлемо. Однако, если мошенник — «чужак», нам сложнее оправдать свои неправомерные поступки, и мы ведем себя более этично, стремясь дистанцироваться от аморальной личности и ее окружения.

Проще говоря, результаты эксперимента показывают, что окружение оказывает серьезное влияние на то, как люди оценивают допустимые границы своего поведения, особенно в отношении возможного мошенничества. Если мы видим, что другие члены нашей социальной группы переходят эти границы, вполне вероятно, мы тоже откалибруем внутренний моральный компас и примем их поведение за модель для подражания. И если такой человек — авторитет для нас (один из родителей, начальник, учитель или кто-то, кого мы уважаем), вероятность, что мы последуем его примеру, увеличивается.

Сделаем это вместе!

Одно дело — группа студентов, обкрадывающая родной университет на несколько долларов (хотя и такой вид обмана может стремительно разрастаться), и совсем другое — узаконенное мошенничество, укоренившееся на корпоративном или государственном уровне. Когда несколько представителей организации нарушают закон, они заражают окружающих, а те, в свою очередь, других и т. д. Думаю, именно это происходило и в Enron в 2001 году, и на Уолл-стрит до 2008 года, и во многих других случаях.

Несложно представить такой сценарий: известный банкир по имени Боб, работающий в Гигантбанке, занимается неприглядными делами: он завышает стоимость некоторых финансовых продуктов, переносит убытки в отчетность следующего года и зарабатывает на этом немалые деньги. Другие банкиры из Гигантбанка узнают об этом. Они идут обедать и за мартини и стейками обсуждают действия Боба. За соседним столиком сидят финансисты из Великанбанка. Молва разносится все шире.

Вскоре банкирам становится ясно, что Боб — не единственный, кто занимается подтасовкой цифр. Считая Боба «своим», частью общего банковского круга, они постепенно начинают воспринимать совершаемые им мошеннические действия как норму, приемлемое поведение, которое можно оправдать идеями «сохранения конкурентоспособности» и «максимального увеличения доходов акционеров»[34].

Рассмотрим другой сценарий: один банк использует государственные субсидии для выплаты дивидендов своим акционерам (или просто держит деньги на счетах, не занимаясь кредитованием). Вскоре руководители других банков начинают считать такие действия допустимыми. Довольно просто ступить на скользкую дорожку. И именно это происходит ежедневно.

* * *

Разумеется, сфера банковских услуг не единственная, где возникают такие проблемы. Они встречаются везде, даже в органах государственного управления, например в конгрессе США. Один из примеров разрушения подрыва социальных норм связан с деятельностью так называемых Комитетов политического действия (PAC). Они были созданы около 30 лет назад для того, чтобы конгрессмены могли собирать деньги для своих партий и расходовать их на проведение избирательных кампаний и реализацию других политических задач. Средства поступают в основном от лоббистов, корпораций и других групп, имеющих особые интересы; максимальная сумма, которую можно внести, выше, чем пожертвования в пользу индивидуальных кандидатов. Нет ограничений и на расходование этих средств (если не считать необходимости уплаты налогов и предоставления отчетов в Федеральную избирательную комиссию).

Как вы можете представить, члены конгресса США взяли за правило расходовать средства фондов PAC на финансирование деятельности, не связанной с выборами: на оплату труда нянь, сидящих с их детьми, ресторанных счетов, поездок на горнолыжные курорты Колорадо и т. д. Менее половины всех сумм, собранных PAC, поступает в распоряжение политиков, принимавших непосредственное участие в выборах. Остальное обычно тратится на «привилегии»: накладные расходы, оплату труда персонала и т. д. По словам Стива Хенна из шоу Marketplace, транслируемого Национальным общественным радио США, «PAC смогли превратить процесс сбора средств в увлекательнейшее занятие».

Чтобы справиться с ненадлежащим расходованием средств PAC, первый же закон, принятый конгрессом в 2006 году, сразу после выборов, был направлен на ограничение средств, бесконтрольно расходуемых конгрессменами. По новым правилам они были вынуждены публично оглашать информацию о том, куда были направлены средства PAC. Однако — вполне предсказуемо — эта законодательная инициатива ни к чему не привела. Уже через несколько недель после принятия закона конгрессмены принялись вести себя столь же безответственно, как и прежде: некоторые тратили деньги PAC на стрип-клубы, организацию вечеринок и т. д., не пытаясь создать даже видимость законопослушания.

Как такое возможно? Очень просто. По мере того как конгрессмены наблюдали за весьма сомнительными способами расходования средств PAC их коллегами-политиками, коллективные социальные нормы менялись к худшему. С течением времени стало принято считать, что средства PAC можно тратить на любые виды личной и «профессиональной» деятельности, и в наши дни неправомерное расходование средств PAC вызывает не больше удивления, чем человек в костюме с галстуком. Как сказал Пит Сешенз (конгрессмен-республиканец от Техаса), отвечая на вопрос о нескольких тысячах долларов, потраченных в казино в Лас-Вегасе: «Я уже не понимаю, что считать нормой».

Принимая во внимание противостояние внутри конгресса, вы можете вообразить, что подобные негативные социальные веяния не выходят за рамки той или иной политической партии: если правила нарушает демократ, его поведение повлияет только на других демократов, а плохое поведение республиканца повлияет лишь на республиканцев. Однако мой (хотя и ограниченный) опыт работы в Вашингтоне дает основания предполагать: когда этого не видят представители средств массовой информации, действия демократов и республиканцев (невзирая на колоссальные идеологические различия) имеют гораздо больше общего, чем принято думать. Это создает условия, в которых неэтичное поведение любого конгрессмена может выходить за пределы партийных рамок и оказывать влияние на представителей других партий.

РЕФЕРАТЫ НА ЗАКАЗ

Если вы не знаете, в мире существуют так называемые essay mills — компании, единственная цель которых состоит в написании сочинений и курсовых для старшеклассников и студентов (разумеется, за плату). Конечно, сотрудники этих фирм утверждают, что стремятся помочь студентам в создании оригинальных работ, однако такие названия сайтов, как eCheat.com («Электронное мошенничество»), говорят сами за себя. (Кстати, был период, когда лозунг eCheat.com гласил: «Это не мошенничество, это сотрудничество».)

Многие преподаватели обеспокоены деятельностью таких компаний и их влиянием на качество обучения. Впрочем, не имея опыта работы с ними, не зная, насколько они хороши или плохи, сложно сказать, стоит ли всерьез волноваться на их счет. Поэтому мы с Эйлин Грюнейзен (руководителем моего исследовательского центра в Университете Дьюка) решили проверить, как работают такие компании. Мы заказали у них несколько типичных для колледжей курсовых работ, выбрав тему — внимание, сюрприз! — «Мошенничество».

Вот как было сформулировано наше задание:

Когда и почему люди мошенничают? Рассмотрите социальные обстоятельства, связанные с нечестностью, и дайте вдумчивую характеристику такому явлению, как мошенничество. Рассмотрите разные формы мошенничества (в личной жизни, на работе и т. д.) и опишите, какое обоснование каждому из них дает сложившаяся социальная культура обмана.

Работа, которую мы заказали, объемом 12 страниц, должна была соответствовать требованиям, предъявляемым студентам университетского курса социальной психологии, и стандартам Американской филологической ассоциации (АФА) и содержать не менее 15 ссылок на научные работы. Срок выполнения — две недели. С нашей точки зрения, это был довольно простой и стандартный запрос. Компании потребовали с нас предоплату в размере от 150 до 216 долларов.

То, что мы получили через две недели, можно описать одним словом — «бессмыслица». Лишь несколько работ имитировали стиль АФА, зато вопиющие ошибки мы нашли в каждой из них. Цитаты с ошибками, список источников ужасен — одни ссылки устарели, другие приводили на сомнительные источники (новости в интернете, блоги и т. д.). Некоторые ссылки вообще никуда не вели. Что касается качества изложения, авторы, по всей видимости, очень плохо знали английский язык и не понимали, что такое структура реферата. Они перескакивали с одной темы на другую, часто заменяли развернутое повествование обычным списком, в котором перечислялись виды мошенничества, или приводили примеры, никак не связанные с основной темой. Среди прочих неувязок и нестыковок попадались вот такие «шедевры»:

«Знахари-мошенники. Знахарство бывает разное. Существует безвредное целительство, когда лекари-обманщики и колдуны делают предсказания, обещают устранить порчу, возврат жены/мужа и все такое. Мы читаем газеты и улыбаемся. Но в наши дни немногие верят в колдунов».

«Если те значительные средства, которые выделяются на исследования обмана, существующего в учебных заведениях, — следствие стремления преподавательского состава снизить уровень обмана, ожидается, что такое мировоззрение ляжет основным компонентом изменений основополагающих принципов школьных аудиторий».

«Слепая вера в любовь, лояльность, ответственность и честность партнеров ассоциируется с доверчивыми и наивными людьми прошлого».

«Будущие поколения должны научиться на ошибках прошлого и развить чувство гордости и ответственности за свои действия».

Закончив читать, мы вздохнули с облегчением: не настал еще тот день, когда студент сможет получить высокую оценку за работу, созданную на такой «фабрике рефератов». Более того, мы пришли к заключению, что студенты, попытавшиеся купить такой реферат, поняли бы, что напрасно потратили деньги, и впредь не стали бы прибегать к услугам этих компаний.

Однако история на этом не заканчивается. Мы выложили купленные нами рефераты на сайт http://www.writecheck.com, с помощью которого можно проверить текст на плагиат. Оказалось, что половина работ была по большей части скопирована из курсовых, написанных ранее. Мы решили принять меры и попросили вернуть нам деньги. Несмотря на веские доказательства, которыми нас обеспечил сайт, исполнители продолжали настаивать на том, что не занимались плагиатом. Одна компания даже пригрозила судебным иском: ее представитель заявил, что свяжется с деканом Университета Дьюка, чтобы предупредить его о моей деятельности. Стоит ли говорить, что мы не вернули ни цента?

Вывод: преподавателям не стоит (по крайней мере пока) слишком переживать из-за подобных организаций. Технологическая революция еще не способна эффективно решить эту задачу, и у студентов пока нет иного выбора, кроме как самостоятельно писать курсовые работы (или мошенничать старым добрым способом, пользуясь рефератами других студентов, написанными в предыдущем семестре).

Однако меня беспокоит сам факт существования «фабрик рефератов» и сигнал, который они подают студентам: мошенничество существует открыто, на системном, государственном уровне и оно будет сопровождать их не только во время обучения, но и после выпуска.

Как вернуть себе этическое здоровье?

Идея о том, что нечестность может передаваться от одного человека к другому через социальное «заражение», заставляет нас по-другому относиться к ее сдерживанию. В целом мы склонны воспринимать незначительные нарушения как ничтожные и малозначимые. Сами по себе «мелкие грешки» — действительно пустяк, но, накапливаясь внутри человека, группы людей или целого общества, они сигнализируют о том, что вести себя неправильно — это нормально. С этой точки зрения важно понимать: эффект от индивидуального неправомерного действия может выйти за рамки единичного проявления нечестности. Передаваясь от человека к человеку, нечестность действует очень медленно, исподтишка, но с разрушительным эффектом. По мере того как «вирус» мутирует и передается от одного человека другому, создается новый кодекс поведения, менее этичный. Даже если это происходит незаметно и плавно, результат может быть катастрофическим. Такова настоящая цена даже самых незначительных актов мошенничества. Именно по этой причине мы должны быть несгибаемы в своем стремлении избегать даже небольших нарушений.

Что можно сделать? Подсказка: в 1982 году в журнале Atlantic была опубликована статья Джорджа Келлинга и Джеймса Уилсона, описывающая «теорию разбитых окон». Авторы предложили новый способ поддержания порядка в криминально неблагополучных районах, и он не был связан с увеличением числа полицейских на улицах. Келлинг и Уилсон утверждали: если люди видят в своем районе здание с давно разбитыми окнами, у них появляется искушение разбить стекла, оставшиеся целыми, нанести зданию еще больший урон, разрушить все вокруг. Возникает цепная реакция. Основываясь на своей теории, исследователи предложили простую стратегию для предотвращения вандализма: решать проблемы, пока они не стали масштабными. Если вы сразу замените разбитое стекло (или устраните результат неправомерного поведения), вероятность того, что другие потенциальные нарушители начнут вести себя неподобающим образом, уменьшится.

Хотя «теорию разбитых окон» сложно подтвердить или опровергнуть, ее логика весьма убедительна: мы не должны недооценивать и прощать незначительные преступления, поскольку это может лишь усугубить ситуацию. Этот тезис особенно важен для тех, кто всегда в центре внимания: политиков, государственных служащих, знаменитостей и руководителей компаний. Может показаться несправедливым, что мы заставляем их придерживаться более высоких стандартов. Однако если мы согласны с тем, что публично наблюдаемое поведение оказывает большее влияние на зрителей, значит, неправильное поведение публичных персон может иметь негативные последствия для общества в целом. И наоборот: знаменитости зачастую подвергаются более легкому наказанию за свои проступки, чем обычные люди. И это дает обывателям основание считать, что в таких проступках и незначительных преступлениях нет ничего плохого.

* * *

Хорошая новость: у «моральной инфекции» есть положительная сторона и мы можем использовать ее в своих интересах, рассказывая о людях, которые смогли противостоять коррупции. Достаточно вспомнить о Шэрон Уоткинс из Enron, Колин Роули из ФБР и Синтии Купер из WorldCom. Они боролись с должностными нарушениями, широко распространившимися в их организациях, и в 2002 году журнал Time назвал их «людьми года».

Проявления честности крайне важны для нашего чувства социальной морали. И хотя они вряд ли займут первые строчки в новостях, надо помнить: если мы осознаем риск заражения общества инфекцией мошенничества, то должны признать и важность публичного освещения выдающихся актов высокоморального поведения. Чем больше ярких примеров достойного поведения мы будем видеть вокруг, тем легче нам будет различить, что похвально, а что недопустимо, и в конечном итоге улучшить свою жизнь.

Глава 9. Мошенничество в коллективе: почему две головы не всегда лучше одной

Если вам доводилось работать в какой-нибудь организации, вы знаете, что командная деятельность занимает значительную часть вашего времени. Многие экономические решения принимаются в процессе сотрудничества. Деятельность большинства компаний в США основана на коллективном подходе, а более половины всех сотрудников американских компаний практически ежедневно участвуют в групповой работе. Попробуйте сосчитать количество встреч, совещаний и коллективных проектов, в которых вы принимали участие в течение последних шести месяцев, и вы быстро поймете, как много времени они занимают. Групповая работа также играет огромную роль в процессе обучения. Например, большинство тестов для американских студентов программы MBA предполагает решение задач в группе.

В целом люди склонны верить, что работа в группах оказывает позитивное влияние на результат и повышает качество принятых решений. (На самом деле множество исследований показало, что бывает и наоборот. Однако эта тема заслуживает отдельного изучения.) Принято считать, что сотрудничество имеет куда больше плюсов, чем минусов. Оно укрепляет дух товарищества, позволяет избежать скуки и помогает извлечь немало пользы из обмена новыми идеями; в результате заинтересованность сотрудников повышается и они работают эффективнее. Сплошные преимущества!

* * *

Несколько лет назад, читая лекции студентам, я рассказывал им о некоторых своих исследованиях, связанных с конфликтами интересов (глава 3 «Ослепленные собственной мотивацией»). После занятия одна студентка (буду называть ее Дженнифер) сказала, что обсуждение задело ее за живое. Она вспомнила о довольно неприятной ситуации, произошедшей несколькими годами ранее, когда она работала сертифицированным бухгалтером в крупной финансовой компании.

Дженнифер рассказала, что ее работа состояла в подготовке годовой отчетности и других документов, призванных информировать акционеров о состоянии дел в их компаниях. Как-то раз начальник попросил команду Дженнифер подготовить отчет для ежегодной встречи акционеров одного из крупнейших клиентов компании. Для выполнения задания необходимо было изучить всю финансовую отчетность клиента и сделать вывод о его финансовом положении. Задание было очень ответственным, и Дженнифер со своей командой усердно трудилась над тем, чтобы финальный отчет получился не только подробным, но и честным и реалистичным. Она старалась выполнить работу безукоризненно, избегая таких распространенных приемов, как завышение прибыли или перенос убытков на следующий отчетный период. Закончив, Дженнифер отдала черновой вариант отчета начальнику, ожидая — с немалым беспокойством — его реакции.

В этот же день Дженнифер получила отчет обратно. Приложенная к нему записка гласила: «Мне не нравятся эти цифры. Прошу вас собраться всей командой и подготовить скорректированную версию к следующей среде». Цифры могли не понравиться боссу по разным причинам, и Дженнифер не понимала, что он имел в виду. Более того, если цифры «не нравятся», это не значит, что они неверны: о возможных ошибках не было ни слова. В голове Дженнифер роились вопросы: чего он от нее хотел? Насколько сильно должны отличаться показатели — на полпроцента, один, пять? Кроме того, она не понимала, кто будет нести ответственность за сделанные ею «улучшения». Если бы поправки оказались слишком оптимистичными, кого впоследствии за это могли бы обвинить: ее или начальника?

* * *

Работа профессионального бухгалтера часто связана с неоднозначными ситуациями. С одной стороны, она регламентирована четкими правилами. Но существует еще и свод рекомендаций с расплывчатым названием «Общепринятые принципы бухгалтерского учета» (GAAP), рекомендуемых к исполнению всеми бухгалтерами и финансистами. Эти рекомендации, в сущности, развязывают бухгалтеру руки. Они носят настолько общий характер, что один и тот же финансовый отчет можно интерпретировать совершенно по-разному (а еще есть материальная заинтересованность, которая позволяет «правильно» трактовать рекомендации). К примеру, одно из правил, «принцип честности», гласит, что отчет должен «добросовестно» отражать финансовое состояние компании. Звучит хорошо, однако определение «добросовестность» крайне расплывчато и невероятно субъективно. Разумеется, далеко не все (в жизни или бухгалтерском учете) поддается точной количественной оценке, однако использование слова «добросовестность» вызывает множество вопросов. Допустимы ли недобросовестные, вероломные действия бухгалтера?[35] К кому относится эта «добросовестность»? К людям, управляющим компанией? Тем, кто хочет, чтобы финансовые отчеты убедительно свидетельствовали о прибыльности бизнеса (что приводит к увеличению бонусов и компенсаций)? Или добросовестными должны быть инвесторы? Или те, хочет получить объективное представление о положении дел в компании?

В дополнение к характерной для любой финансовой отчетности запутанности и сложности задания Дженнифер заполучила еще одну проблему — давление со стороны ее босса. Она добросовестно (с ее точки зрения) выполнила работу и вдруг осознала, что ее просят обойти существующие правила. Начальник хотел, чтобы финансовое положение компании-заказчика выглядело более радужным. Взвесив «за» и «против», Дженнифер пришла к выводу, что ее команде следует подчиниться. В конце концов, приказ исходил от начальника, который куда больше ее самой знал и о бухгалтерии, и о работе с клиентами, и о том, чего ожидает заказчик в данном случае. Хотя Дженнифер с самого начала отнеслась к работе с максимальной дотошностью и усердием, ей пришлось вновь вернуться к изучению графиков и пересмотру показателей, чтобы подготовить новый отчет, «лучше прежнего». На этот раз босс остался доволен.

* * *

Услышав эту историю, я задумался о рабочей обстановке Дженнифер и о том, какое влияние оказали на ее окончательное решение приказ босса и командные условия работы. Дженнифер оказалась в довольно типичных для офисной жизни обстоятельствах, но особенно примечательным для меня было вот что: факт мошенничества имел место в условиях работы в команде, и это сильно отличалось от всего, что мы изучали прежде.

Во всех наших экспериментах решение — обмануть или нет — принимал каждый участник в отдельности (даже если в тот момент он находился под влиянием нечестных поступков окружающих). Однако в ситуации Дженнифер в процесс были вовлечены несколько человек, как часто бывает в любой профессиональной сфере. Дженнифер понимала, что ее действия повлияют не только на нее и начальника, но и на других сотрудников. В конце года они проходили аттестацию как команда, поэтому от решения Дженнифер зависели их премии, бонусы и карьерные перспективы.

Я задумался о том, какой эффект оказывает коллективный труд на уровень индивидуальной честности. Когда мы работаем в команде, мы обманываем больше? Или меньше? Иными словами, какое воздействие оказывает на честность коллективная работа — благоприятное или разрушающее? Этот вопрос напрямую связан с темой предыдущей главы («Мошенничество как инфекция, или Вирус нечестности»): можно ли «заразиться» мошенничеством от окружающих? Стоит отметить, что социальная «заразность», или взаимовлияние, и социальная зависимость — разные явления. Одно дело наблюдать за нечестным поведением других и менять на основании этих наблюдений собственные представления о том, что является нормой. Совсем другое — если от наших действий зависит финансовое благополучие окружающих.

Представьте, что вы работаете над коллективным проектом. Необязательно ловить мошенников за руку: вы и сами знаете, что от небольшой корректировки правил выиграют все. Вы испытаете облегчение, совершив неправедный поступок, если будете знать, что и другие люди получат от этого выгоду? История Дженнифер дает основания предполагать, что работа в команде может заставить нас отойти от своих моральных принципов. Можно ли считать это общим правилом?

Прежде чем перейти к соответствующим экспериментам и выяснить, как влияет на мошенничество коллективный труд, вернемся на шаг назад и подумаем о возможном позитивном и негативном воздействии групп и команд на нашу склонность к обману.

Бескорыстное мошенничество: цена коллективизма

Рабочая среда — сложный социальный комплекс, в котором задействовано множество сил. Некоторые из них, вероятно, создают больше возможностей для мошенничества и увеличивают склонность отдельных членов коллектива к обману: те понимают, что их действия могут пойти на пользу людям, которые им нравятся и о которых они заботятся.

Вспомним случай с Дженнифер. Предположим, она была лояльна и ей нравилось, что она может сказать это о себе. Предположим, что ей нравились ее начальник и коллеги и она искренне хотела им помочь. Можно предположить, что и просьбу начальника она выполнила не по эгоистичным причинам, а заботясь о благополучии босса и из глубокого уважения к коллегам. С ее точки зрения, «плохие» цифры могли отрицательно повлиять на отношение заказчика и руководства компании к ее непосредственному начальнику и коллегам. Другими словами, забота о команде заставила Дженнифер поступить нечестно.

В основе этого импульса лежит то, что ученые называют общественной полезностью. Это понятие описывает присущую всем людям иррациональную способность сострадать: она заставляет нас заботиться о других и помогать им при каждом удобном случае (пусть и в ущерб себе). Разумеется, все мы заинтересованы действовать в собственных интересах, но еще мы хотим приносить пользу окружающим, особенно тем, кто нам небезразличен. Такой альтруизм мотивирует нас помогать незнакомым людям: заменить лопнувшую шину или вернуть найденный на улице бумажник, устроиться добровольцем в благотворительную организацию, одолжить деньги другу и т. д.

Склонность заботиться об окружающих порой вынуждает нас вести себя менее честно в ситуациях, когда неэтичное поведение может принести пользу другим. В подобных обстоятельствах мы готовы рассматривать мошенничество как проявление альтруизма: подобно Робину Гуду, мы нарушаем правила, потому что мы хорошие люди, заботящиеся о благосостоянии окружающих.

Вы под наблюдением! Возможные преимущества командной работы

Во второй книге диалога «Государство» Платон рассказывает о пастухе по имени Гиг, который нашел кольцо, позволяющее ему стать невидимым. Получив этот дар, пастух встает на преступный путь. Он направляется в королевский дворец, соблазняет королеву и подговаривает ее убить мужа, чтобы сесть на престол вместо него. Платон размышляет, способен ли кто-то из живущих на Земле людей удержаться от соблазна и не воспользоваться той властью, которую дает умение становиться невидимкой. Отсюда возникает другой вопрос: правда ли, что единственная сила, которая удерживает человека от правонарушений, — страх, что его увидят? К этой же теме спустя пару тысячелетий после Платона обратился Джон Толкин в своем «Властелине колец». На мой взгляд, история, рассказанная Платоном, отлично иллюстрирует, как работа в коллективе подавляет нашу склонность к обману. Другие члены команды выступают в роли контролеров. Зная, что за нами наблюдают, мы, возможно, проявляем меньше склонности к нечестным поступкам.

* * *

Хорошо продуманный эксперимент, который провели Мелисса Бейтсон, Дэниел Неттл и Гилберт Робертс (все из Ньюкаслского университета), подтвердил эту гипотезу: ощущение, что вы находитесь под наблюдением, само по себе является достаточным для предотвращения неправомерных действий. Эксперимент проходил в университетской столовой факультета психологии. Там есть отдельная зона, где преподаватели и сотрудники факультета могут за умеренную плату налить себе чай, кофе и молоко. Над столом висит объявление, призывающее тех, кто воспользовался услугой, положить деньги в специальный контейнер, так называемый «ящик честности». В течение 10 недель организаторы эксперимента украшали это объявление разными картинками, менявшимися каждую неделю. Половину из этого срока входящие в столовую видели на объявлении изображения цветов, в другие дни — изображения глаз, смотревших прямо на посетителей. В конце каждой недели исследователи вынимали деньги из контейнера и подсчитывали сумму. И вот что они обнаружили: коробка никогда не оказывалась пустой, но в те недели, когда вместо цветов с объявления на посетителей «смотрели» глаза, в ней оказывалось в три раза больше денег.

Подобно другим открытиям в поведенческой экономике, результаты этого эксперимента оказались неоднозначными. Негативная сторона состояла в том, что даже работники факультета психологии — которые уж точно должны понимать, что к чему, — пытались улизнуть, не заплатив. Но и есть позитивная сторона: даже мнимого ощущения того, что за ними наблюдают, было достаточно, чтобы сотрудники вели себя честнее. Эксперимент также доказывает, что тотальный контроль в стиле оруэлловского Большого Брата совсем не обязателен: в борьбе за повышение уровня честности куда более тонкие намеки на слежку будут весьма эффективны. Кто знает? Возможно, если бы в кабинете начальника Дженнифер висела предупреждающая надпись, дополненная изображением внимательно смотрящих глаз, он вел бы себя по-другому.

* * *

Анализируя случившееся с Дженнифер, мы с Франческой Джино и Шахаром Айялом задались вопросами: как проявляется нечестность в командной среде? Позволяет ли надзор снизить уровень мошенничества? Могут ли социальные взаимосвязи в группе увеличить степень альтруизма и нечестности? И если обе эти силы действуют в противоположных направлениях, какая из них окажется более мощной? Чтобы пролить свет на эти вопросы, мы снова обратились к своему любимому матричному тесту. Включив в него основное контрольное условие (при котором смошенничать не представлялось возможным) и условие «с уничтожением» (допускавшее мошенничество), мы добавили новый элемент, связанный с групповым воздействием.

Приступая к процессу изучения эффекта группового поведения, мы не хотели давать участникам возможность обсудить их стратегию или завести друзей. Поэтому ввели в эксперимент новое условие: участники не должны быть знакомы или как-то связаны друг с другом. Мы назвали его «условие отчуждения». Предположим, вы — один из участников этого эксперимента. Как и в условии «с уничтожением», вы сидите за столом и решаете матричные задачи. По истечении пяти минут вы подходите к измельчителю для бумаг и уничтожаете листок со своими ответами.

А теперь добавим элемент сотрудничества. Инструктор сообщает, что вы являетесь частью команды из двух человек и что каждый из вас получит половину общего дохода команды. Вам дают квитанцию для получения денег: она синего или зеленого цвета, а в правом верхнем углу указан номер. Вас просят пройтись по комнате и найти человека с квитанцией другого цвета, но с тем же номером в правом верхнем углу. Вы находите своего партнера, садитесь рядом, после чего каждый указывает на своей квитанции количество правильно решенных задач. Здесь же, на квитанции, вы указываете и результат партнера, после чего складываете оба числа и получаете итоговую сумму. Закончив, вы вместе подходите к экспериментатору и протягиваете ему обе квитанции. Поскольку листы с вашими ответами к этому моменту уже уничтожены, он не может проверить точность ваших результатов, поэтому верит вам на слово, выдает деньги, и вы делите полученную сумму пополам.

Как вы думаете, будут люди в такой ситуации мошенничать больше, чем в индивидуальном эксперименте «с уничтожением»? Вот что мы выяснили: когда участники поняли, что не только они сами, но и кто-то другой извлекает пользу из их нечестности, они не просто завысили свои результаты, но пошли еще дальше, заявляя, что решили на три задачи больше, чем в случаях, когда мошенничали только для себя. Этот результат приводит нас к следующему выводу: люди подвержены слабости под названием «бескорыстное мошенничество» даже в тех случаях, когда человек, извлекающий пользу из их неправильного поведения, едва им знаком. Как ни печально, даже у альтруизма есть темная сторона.

Это еще не все плохие новости.

* * *

Выявив негативный аспект работы в команде (заключающийся в том, что люди склонны мошенничать в большей степени, когда кто-то еще, пусть даже незнакомый, может извлечь пользу из их бесчестности), мы решили обратить свои взоры на возможные позитивные аспекты коллективизма и выяснить, что произойдет, когда участники команды наблюдают друг за другом. Представьте, что вы сидите в комнате с другими участниками и случайным образом составляете пару с человеком, которого раньше никогда не видели. К счастью, ваш партнер — дружелюбная молодая женщина. Прежде чем заговорить с ней, вы должны решить все задачи. Вы — игрок номер один, поэтому начинаете первым. Вы решаете первую задачу, вторую, третью… Все это время девушка наблюдает за вашими успехами и неудачами. По прошествии пяти минут вы молча откладываете карандаш, а соседка хватается за свой. Она решает задачки, а вы наблюдаете. Наконец время вышло; вы вместе идете уничтожать свои листы с записями. Потом вы фиксируете результаты на платежной квитанции, подсчитываете общий балл и идете получать гонорар — не произнеся за все это время ни слова.

Каким был уровень мошенничества на этом этапе эксперимента? Нулевым. Несмотря на присущую всем людям склонность к мошенничеству, которую мы неоднократно отмечали, несмотря на ее рост в тех случаях, когда окружающие тоже извлекали выгоду из нечестных действий, обман полностью прекратился в условиях неотступного наблюдения.

* * *

Итак, наши эксперименты выявили наличие двух сил, действующих при работе в команде: альтруизм заставляет людей мошенничать больше в тех случаях, когда другие участники команды тоже могут извлечь пользу от их нечестности; прямой надзор способен снизить уровень нечестности и даже полностью ее устранить. Учитывая, что обе силы присутствуют в нашей жизни одновременно, возникает вопрос: какая из них возобладает в стандартных условиях группового взаимодействия?

Для ответа нам нужно было создать экспериментальные условия, максимально соответствующие тем, в которых участники оказываются в повседневной жизни. Вероятно, вы заметили, что в ходе первых двух экспериментов участники практически не вступали в контакт. В реальной жизни коллективные обсуждения или дружеская беседа — неотъемлемая и важная часть сотрудничества. Мы учли это, планируя наш следующий эксперимент. На этот раз участникам разрешалось знакомиться, общаться и заводить друзей. Мы даже снабдили их списком вопросов, которые они могли задавать друг другу, чтобы скорее установить контакт. После этого они по очереди наблюдали за тем, как их партнер решает задачи.

Увы, но в этих условиях мошенничество вновь подняло свою уродливую голову. Участники эксперимента утверждали, что правильно решили в среднем по четыре задачи. Альтруизм ведет к росту нечестности, прямой надзор — к ее уменьшению. Но всякий раз, когда группа людей оказывается в условиях, допускающих общение и взаимодействие (даже если за ними пристально наблюдают), тяга к бескорыстному мошенничеству оказывается сильнее всевидящего ока.

ДОЛГОСРОЧНЫЕ СВЯЗИ

Большинство из нас склонно думать, что чем дольше мы общаемся со своими врачами, бухгалтерами, финансовыми советниками, юристами и так далее, тем сильнее они будут заботиться о нашем благосостоянии и, следовательно, будут ставить наши потребности выше собственных. Вот пример: представьте, что вы получили врачебное заключение. Вы больны (не смертельно); есть два метода лечения. Первый — интенсивная дорогостоящая терапия. Второй состоит в том, чтобы немного подождать и посмотреть, как будет развиваться болезнь и как ваш организм будет на нее реагировать (в медицине такая выжидательная тактика называется «динамическое наблюдение»). Однозначного ответа на вопрос, какой из вариантов подходит вам больше, нет; очевидно, что дорогостоящее лечение предпочтительнее для кошелька вашего доктора. А теперь представьте, что лечащий врач настаивает на интенсивной терапии и вы должны приступить к процедурам не позднее следующей недели. Вы последуете его совету? Или вспомните все, что знаете о конфликте интересов, отвергнете его рекомендации и начнете искать другого врача, чтобы выслушать и его мнение? В подобных ситуациях люди часто склонны верить своим постоянным советчикам (и чем дольше мы с ними знакомы, тем сильнее верим). Если мы пользуемся услугами своего врача или юриста уже много лет, неужели он не заботится о нас с каждым годом все больше? Разве не будет он смотреть на ситуацию нашими глазами и давать нам хорошие советы?

Действительность может оказаться иной. Чем дальше, тем чаще наш советчик (услуги которого мы оплачиваем) невольно или осознанно начинает руководствоваться собственными интересами. Мы с Джанет Шварц (преподавателем Тулейнского университета, которая вместе со мной присутствовала на ужине с торговыми представителями) и Мэри Фрэнсис Люс (преподавателем Университета Дьюка) решили разобраться в этом вопросе, искренне надеясь на то, что по мере укрепления связей между клиентами и поставщиками услуг последние начинают больше заботиться о благе своих клиентов и меньше — о своем собственном. Однако мы обнаружили обратное.

Мы проанализировали результаты нескольких миллионов стоматологических процедур за 12 лет. Особое внимание обращали на случаи, когда пациентам ставились пломбы, и на то, из чего они были сделаны: из серебряной амальгамы или белого композитного материала. Дело в том, что серебряные пломбы дешевле, прочнее и служат дольше. Композитные пломбы дороже, чаще требуют замены, но выглядят более эстетично. Когда дело касается передних зубов, эстетика часто берет верх над практичностью и белые пломбы предпочтительнее. Однако для менее заметных задних зубов больше подходят серебряные пломбы.

Мы обнаружили, что примерно в 25 % случаев пациентам на коренные зубы ставили красивые дорогостоящие белые композитные пломбы, а не более функциональные и прочные серебряные. Скорее всего, в этих случаях стоматологи принимали решение в своих интересах (цена пломбы и частота последующих обращений), а не в интересах пациента (меньше расходы, меньше вероятность повторного визита).

Но и этого, похоже, было недостаточно. Мы обнаружили, что тенденция значительно сильнее проявляется в случаях, когда пациенты давно знакомы со своими дантистами (это справедливо и для других врачебных процедур). Есть основание сделать вывод: чем комфортнее врачу общаться с пациентом (по мере их сближения), тем чаще он рекомендует процедуры, руководствуясь собственными финансовыми интересами. В свою очередь, пациенты с большей готовностью следуют советам врача, поскольку многолетние отношения выработали в них доверие к мнению «своего» специалиста[36]. Подытожим: очевидно, у многолетних постоянных отношений между пациентами и врачами множество преимуществ. В то же время мы должны помнить, что за эти отношения нам порой приходится платить.

* * *

Итак, вот что мы узнали о мошенничестве в коллективе:

* * *

Но подождите, есть кое-что еще! В одном из наших экспериментов выгоду от преувеличенных результатов извлекали и сам обманщик, и его партнер. Выступая в роли обманщика и приписав себе один лишний правильный ответ, вы получаете половину дополнительного платежа, а вторую половину — ваш партнер. Разумеется, с финансовой точки зрения это менее выгодно, чем получить всю сумму одному, но вы все равно оказываетесь в выигрыше.

Чтобы изучить бескорыстное мошенничество в его абсолютном проявлении, мы добавили еще одно условие: когда выгоду от каждого акта мошенничества получал только партнер, а не сам участник, совершивший обман. И что же мы выяснили? Как оказалось, альтруизм — действительно сильный мотивирующий фактор. Когда мошенничество совершалось по сугубо альтруистическим мотивам, а сами обманщики не получали от своих действий никакой выгоды, уровень мошенничества увеличивался.

Почему? Думаю, когда мы собираемся извлечь пользу из собственной нечестности в компании с другим человеком, мы руководствуемся целым комплексом мотивов, и эгоистичных, и альтруистических. И наоборот, когда другие люди (и только они) получают выгоду от нашего мошенничества, нам гораздо проще оправдать свой неблаговидный поступок, списав все на альтруизм. В результате мы еще сильнее ослабляем свои моральные «тормоза». В конце концов, если мы делаем что-то ради других, не становимся ли мы похожи на Робина Гуда?[37]