Собрание сочинений В. Г. Тана. Томъ седьмой. Духоборы въ Канаде. — Белая Арапія. — Искатели

— Понимаю! — скромно отвѣтилъ мальчикъ. — Я въ школѣ учился двѣ зимы, а кой-чему занялся отъ англійскихъ ребятъ.

Лица его товарищей покрылись улыбками.

— Ты говоришь по-англійски? — обращались они ко мнѣ наперерывъ.

— А ну, поговори-ка съ нимъ!

Мы заговорили по-англійски.

— И съ Мишенькой Казаковымъ! — поощряла публика. — Мишенька, ты чего!

Миша тоже вмѣшался въ разговоръ. Къ моему великому изумленію и даже стыду, эти духоборскіе ребятки, прожившіе въ Канадѣ неполныхъ четыре года, имѣли надо мной рѣшительное преимущество. Они употребляли болѣе правильные обороты, и въ особенности произношеніе ихъ было гораздо чище и ближе къ англо-саксонскому образцу.

— Видишь, какъ вы говорите, — не удержался я, — гдѣ это вы набрались?

— Отъ чего же намъ не говорить? — просто возразилъ Миша. — Англійскіе же ребята говорятъ.

Онъ, видимо, не понималъ моего удивленія. Но другой изъ его товарищей, высокій худощавый брюнетъ, съ энергичнымъ лицомъ смуглаго кавказскаго типа, понялъ.

— Правда, — сказалъ онъ, — есть изъ духоборскихъ ребятъ такіе, что имѣютъ умъ липкій. Охотятся учиться. Что увидятъ или услышатъ, перенимаютъ до разу.

— Мы что! — возразилъ Миша очень просто и скромно. — Мы всегда съ англиками, имѣемъ случай. А вотъ по селеніямъ есть тоже шустрые ребятенки, ухъ азартные учиться. Зимой придемъ домой, какъ они начнутъ приставать, даже плачутъ иные. Учите насъ, чему сами знаете.

— Вотъ поѣдешь, увидишь самъ! — прибавилъ онъ въ заключеніе.

Я слышалъ эту фразу уже въ десятый разъ, и она стала раздражать мое любопытство. Мнѣ захотѣлось поскорѣе попасть въ этотъ своеобразный міръ, гдѣ, повидимому, складывалась совсѣмъ новая русско-канадская жизнь.

Мальчикъ, защищавшій «Отелло», неожиданно вернулся къ вопросу о зрѣлищахъ.

— Есть тутъ еще представленіе, — заговорилъ онъ, — Salvation-армія (армія спасенія)… Ходятъ по улицамъ въ мундирахъ, съ бубнами, съ музыкой. Потомъ станутъ на перекресткѣ, одинъ выйдетъ впередъ, начинаетъ проповѣдь:

«Не ходите въ кабакъ, не пейте водку, отступитесь отъ своихъ грѣховъ. Спасеніе — простая штука. Богъ вамъ поможетъ. Я, говоритъ, тоже грѣшилъ, а потомъ пересталъ. Такъ и вы перестаньте!»…

Онъ пересказывалъ съ такимъ добродушнымъ и наивнымъ видомъ, что я не могъ разобрать его собственнаго отношенія къ проповѣди простого спасенія. Но слушатели разсмѣялись, и мое сомнѣніе исчезло.

— Намъ не очень нравитъ, — сказалъ Миша. — Эти мундиры, барабаны, флаги, зачѣмъ это? И проповѣдь ихняя: не разберешь, то ли они балагурятъ, то ли о дѣлѣ говорятъ. Опять же, гдѣ ни станутъ, сейчасъ послѣ проповѣди деньги собираютъ въ шапку, а то въ бубенъ. И такъ назойно пристаютъ. «Намъ, говорятъ, надо на бѣдныхъ». Будто безъ этихъ денегъ нельзя людямъ помогать.

— Съ вѣтру они говорятъ! — сказалъ брюнетъ. — Не пей водку, не грѣши. Кто же этого не знаетъ? А ты самъ загори, тогда и другаго обожжетъ.

Взглядъ его вспыхнулъ, голосъ сталъ глуше и проникновеннѣе, какъ-будто онъ собирался тотчасъ же осуществить свой вызовъ и сдѣлать попытку «глаголомъ жечь сердца людей» въ стилѣ пушкинскаго «Пророка».

Это была живая иллюстрація къ описанію такъ-называемаго крестоваго похода духоборовъ, которое обошло всѣ американскія газеты осенью 1902 года. Огонь духоборскаго ученія, очевидно, еще горѣлъ пламенемъ, раскаленнымъ до-бѣла, если даже эти зеленые юноши, пришедшіе сюда на заработки и таскавшіе глину на плечахъ въ шесть дней недѣли, на седьмой день вмѣсто отдыха загорались жаждой проповѣди при каждомъ случайномъ поводѣ. Но въ этой кучкѣ молодыхъ духоборскихъ рабочихъ, несмотря на ихъ общинное единодушіе, было все-таки нѣсколько различныхъ теченій, какъ въ каждой группѣ людей, существующей на землѣ.

II. Веригинъ

Домъ Казабовыхъ былъ маленькій, деревянный, съ мезониномъ наверху и цвѣтникомъ въ палисадникѣ у крылечка. Кругомъ были все такіе же небольшіе деревянные дома, и спокойный переулокъ очень напоминалъ русскій уѣздный городъ. Мы застали, впрочемъ, у крыльца цѣлую толпу народа. Это были духоборы, которые работали въ разныхъ мѣстахъ на другомъ концѣ города и для которыхъ лагерь подъ мостомъ лежалъ слишкомъ далеко. Всѣ они тоже собрались посмотрѣть на «Петюшку». Имъ было ближе, чѣмъ намъ, и мы застали ихъ уже на мѣстѣ. Когда мы приближались къ воротамъ, съ другой стороны подошелъ высокій статный человѣкъ, который опередилъ насъ на нѣсколько шаговъ и тотчасъ же поднялся вверхъ по лѣстницѣ. Сзади него шелъ молодой парень въ широкополой соломенной шляпѣ и съ узелкомъ въ рукѣ. Я немедленно узналъ Веригина, хотя, разумѣется, мнѣ не приходилось встрѣчать его раньше. Правда, мнѣ случилось какъ-то видѣть его портретъ, но на портретѣ онъ изображенъ съ окладистою черною бородой и на двадцать лѣтъ моложе. Теперь онъ брился и носилъ платье обыкновеннаго культурнаго покроя.

Тѣмъ не менѣе наружность его настолько выдавалась изъ толпы, что ошибиться было бы невозможно. Онъ былъ высокъ и крѣпокъ, какъ дубъ, и общимъ складомъ тѣла напоминалъ фигуру Петра Великаго, какъ его представляютъ на картинкахъ и статуяхъ. У него были большіе каріе глаза и красивыя, твердыя черты лица. Даже въ походкѣ его и въ осанкѣ головы сказывалась крупная, увѣренная въ себѣ и уравновѣшенная сила.

Обмѣнявшись нѣсколькими словами со своими спутниками, я тоже поднялся наверхъ, но молодой человѣкъ, сопровождавшій Веригина, встрѣтилъ меня въ кухнѣ и довольно сурово преградилъ мнѣ путь.

— Что тебѣ надо? — спросилъ онъ меня коротко.

Я скромно объяснилъ, что хочу видѣть Веригина.

— Нельзя, — рѣшительно возразилъ молодой человѣкъ. — Петръ Васильевичъ теперь спать будутъ. Они двѣ ночи не спали. Да къ тому же они нездоровы.

Молодой человѣкъ былъ Сеня Рыбинъ, присяжный переводчикъ, постоянный спутникъ и, я бы сказалъ, тѣлохранитель Веригина, если бы этотъ восемнадцатилѣтній мальчикъ не выглядѣлъ такимъ тщедушнымъ сравнительно съ огромнымъ вождемъ Духоборіи. Впрочемъ, Сеня Рыбинъ, видимо, относился серьезно къ своимъ обязанностямъ и грудью охранялъ спокойствіе своего патрона. Въ оправданіе его надо сказать, что къ Веригину во все время его пребыванія въ Виннипегѣ постоянно приходили разные люди, — англичане, галичане и хохлы, и отнимали у него послѣднія минуты отдыха.

Для собственнаго оправданія я объяснилъ Сенѣ, что я пріѣхалъ изъ Петербурга и тоже не располагаю обиліемъ свободнаго времени.

— Ну, посиди здѣсь, — сказалъ Сеня нѣсколько смягченнымъ голосомъ, — я спрошу Петюшку.

Я усѣлся на опрокинутомъ ушатѣ рядомъ со столомъ, на которомъ хозяйка чистила картофель. Прямо предо мною была какая-то странная печь, похожая на русскую и занимавшая почти половину комнаты. Въ другой половинѣ было такъ тѣсно, что, когда хозяйка поднялась съ мѣста, чтобы помѣшать въ печи, она немедленно задѣла меня ухватомъ по головѣ.

— Извиняйте… — кротко сказала она, слегка отступая въ сторону. — А вы изъ какихъ будете? — немедленно прибавила она, задумчиво склоняя голову на круглые рога ухвата.

Я неопредѣленно объяснилъ, что я изъ Петербурга.

— А мы изъ армянъ… — словоохотливо продолжала она. — Армянскіе молоканскіе люди. У меня мужъ есть, онъ копаетъ землю, и еще братъ есть, онъ чинитъ улицу. У меня одинъ дочка есть, вотъ этотъ…

Она указала на красивую четырехлѣтнюю дѣвочку съ черными кудрями, распущенными по плечамъ, которая только-что взбѣжала по лѣстницѣ и шмыгнула въ запретную для меня дверь веригинской половины.

— А развѣ есть армянскіе молокане? — наивно спросилъ я.

Я привыкъ считать, «на основаніи авторитетовъ», что ученіе русскихъ сектантовъ не имѣетъ никакого успѣха среди инородцевъ на Кавказѣ.

Но госпожа Казабова, видимо, не раздѣляла этого убѣжденія.

— О, много! — отвѣчала она на мой вопросъ, задумчиво качая головой. — Протестане, молокане, эти — какъ ихъ по вашему? — прыгунцы, всякія разныя вѣры.

Она разсказала мнѣ даже, что 500 семей армянскихъ сектантовъ собираются переселиться изъ Карской области въ Канаду и что армянское Переселенческое Общество послало въ Іорктонскій округъ протестантскаго миссіонера изъ армянъ осмотрѣть землю и приготовить для переселенцевъ почву въ прямомъ и переносномъ смыслѣ.

— Ахъ, это хорошо! — съ энтузіазмомъ говорила она. — Я такъ радъ! Скучно намъ тутъ. Наши люди никимъ нѣту. Русскіе мало. А галиціане, которые ходятъ, — пьяници, ругательные. Добрый, старательный человѣкъ совсимъ нѣту!..

— А духоборы? — возразилъ я.

— А ты видѣлъ одинъ духоборскій баба въ Виннипегу? — отвѣтила она съ упрекомъ. — Скажи, пожалюйста…

Я долженъ былъ признаться, что до сихъ поръ видѣлъ только мужчинъ.

— Духоборскій баба на земля сидитъ, — продолжала армянка, — свой хлѣбъ кушаетъ. Я тоже стану садиться на земля.

Дверь веригинской комнаты продолжала оставаться закрытой. Я вынулъ изъ кармана визитную карточку, надписалъ на ней имя хорошаго петербургскаго журнала и, подманивъ къ себѣ дѣвочку, которая опять выскочила въ кухню, попросилъ ее передать Веригину мое посланіе.

Дѣвочка оказалась болѣе надежнымъ курьеромъ, чѣмъ Сеня Рыбинъ.

— Что же вы его тамъ держите? — раздался черезъ минуту изъ-за двери густой, бархатный голосъ. — Пускай онъ идетъ сюда.

Половина, занятая Веригинымъ, состояла изъ небольшой клѣтушки, болѣе похожей на табакерку, чѣмъ на комнату. Глубина ея была заставлена постелью, и единственный стулъ, стоявшій впереди, былъ совсѣмъ прижатъ къ двери для того, чтобы оставить мѣсто для прохода. Веригинъ сидѣлъ на кровати въ одномъ бѣльѣ, спустивъ на полъ ноги, обутыя въ туфли. Его крупная фигура казалась еще больше въ тѣсной и бѣдной рамкѣ. Лицо его показалось мнѣ теперь еще красивѣе, чѣмъ прежде. Особенно хороши были глаза, постоянно мѣнявшіе выраженіе, — то задумчивые, то ласково убѣдительные, часто насмѣшливо-остроумные, потомъ вдругъ заглядывавшіе собесѣднику прямо въ душу такимъ пытливымъ, пронзительнымъ взглядомъ. Смолоду Веригинъ, должно быть, былъ замѣчательнымъ красавцемъ. Теперь виски его подернула сѣдина пятнадцати обдорскихъ зимъ, вокругъ глазъ лучились сѣти морщинъ, наложенныхъ долгими размышленіями досуга многолѣтней ссылки. Ему было теперь сорокъ четыре года отроду, но въ Канадѣ онъ былъ совсѣмъ недавно, немногимъ больше полугода.

Веригинъ возвращался теперь съ запада, изъ г. Реджайны, куда ѣздилъ покупать лошадей для общины. Ихъ должны были пригнать изъ штата Дакоты, но табунъ задержался въ дорогѣ. Духоборы вмѣстѣ съ англичанами попробовали отправиться навстрѣчу, но послѣ двухдневнаго путешествія по ненаселенной преріи рѣшили вернуться обратно. Въ концѣ концовъ духоборскій вождь не выдержалъ и, оставивъ на мѣстѣ одного изъ своихъ товарищей по комитету, укатилъ въ обратный путь.

— Стосковался я по дому, — простодушно признавался онъ, — по матушкѣ, по сродникамъ и всѣмъ братьямъ…

За эти полгода онъ, видно, не успѣлъ еще насытиться радостью встрѣчи со своимъ родомъ и племенемъ.

— Я ихъ порядкомъ и разсмотрѣть не успѣлъ, — жаловался онъ. — Все въ разъѣздахъ… А народъ совсѣмъ новый. Мелкіе ребятишки большіе стали, другіе наново народились. Такъ что приходятъ ко мнѣ дѣвченки, цѣлуютъ меня: «Здравствуй, дядюшка». А я ихъ отроду не видѣлъ.

Онъ, видимо, былъ занятъ все время мыслью о близкихъ людяхъ.

— Эхъ, поскорѣй бы! — произносилъ онъ иногда даже въ пылу разговора, не имѣвшаго никакого отношенія къ Канадѣ и ея дѣламъ. — Доѣхать бы поскорѣе!..

Надо замѣтить, что Духоборія платила ему такою же трогательною привязанностью. На третій день послѣ нашей встрѣчи Веригинъ получилъ телеграмму изъ Реджайны и долженъ былъ отправиться обратно. За свое двухдневное пребываніе въ Виннипегѣ онъ передѣлалъ множество необходимыхъ дѣлъ, для которыхъ въ сущности и прикатилъ изъ Реджайны, но возвращеніе его было отложено на двѣ недѣли. Когда въ теченіе этого времени я странствовалъ по духоборскимъ селеніямъ, жители признавались мнѣ почти въ такихъ же словахъ: «Стосковались мы по Петюшкѣ. Почто долго не ѣдетъ? Осиротѣли совсѣмъ!»

Теперь Веригинъ встрѣтилъ меня очень привѣтливо.

— Я читалъ этотъ журналъ, — сказалъ онъ, разсматривая мою карточку. Извиняясь за свое дезабилье, онъ объяснилъ, что въ дорогѣ простудился и схватилъ лихорадку.

Теперь они съ Рыбинымъ возвращались изъ бани и собрались спать. Дѣйствительно, въ глазахъ его свѣтилось утомленіе, но черезъ нѣсколько минутъ оно исчезло. Мало-по-малу Веригинъ такъ разошелся, что совершенно позабылъ о снѣ. Быть можетъ, это было полезно и для его лихорадки. По крайней мѣрѣ, на другой день онъ былъ совершенно здоровъ и съ ранняго утра сталъ заниматься разнообразными дѣлами, которыя ожидали его въ Виннипегѣ.

Я нѣсколько затрудняюсь, какъ описать наши разговоры съ Веригинымъ. Первый сеансъ длился восемь часовъ почти безъ всякаго перерыва. Время отъ времени Веригинъ выходилъ въ переднюю комнату, обмѣнивался нѣсколькими словами съ пришедшими духоборами, потомъ опять возвращался и садился на кровать. Человѣкъ пять пробрались въ спальню и, примостившись въ разныхъ углахъ, внимательно слушали рѣчи своего учителя. Теперь я могъ практически оцѣнить похвалы молодыхъ духоборовъ, подчеркивавшихъ словоохотливость духоборскаго вождя. Я, впрочемъ, долженъ признаться, что къ вечеру я усталъ и захотѣлъ ѣсть. Но рѣчи Веригина были интересны попрежнему; кромѣ того, я не имѣлъ за собой ни лихорадки, ни безсонницы, и мнѣ было стыдно сдаться первому. Веригинъ, по-видимому, такъ же мало нуждался въ пищѣ, какъ и въ отдыхѣ. По временамъ чернокудрая дѣвочка вбѣгала въ комнату и съ таинственнымъ видомъ клала ему въ руку пару замусленныхъ конфетъ или горсточку сладкаго маиса, обжареннаго въ сахарѣ. Это, очевидно, были ея собственные гостинцы. Веригинъ принималъ угощеніе, ласково гладилъ дѣвочку по головѣ, но не переставалъ говорить. Одинъ разъ дѣвочка принесла ему крошечный букетикъ цвѣтовъ, который она только что нарвала въ палисадникѣ у крылечка. Веригинъ съ наслажденіемъ понюхалъ ихъ, потомъ сталъ прилаживать букетъ въ петлицу своей полуразстегнутой рубахи. Этотъ массивный человѣкъ, видимо, любилъ цвѣты и маленькихъ дѣтей, и послѣднія отвѣчали ему такою же любовью.

Первая половина нашего разговора имѣла теоретическій характеръ. Міросозерцаніе Веригина было, впрочемъ, отчасти извѣстно мнѣ изъ печатнаго источника. Я зналъ также, что Веригинъ читалъ нѣкоторыя книги и въ разговорѣ можетъ цитировать Некрасова, Дарвина, Эпиктета. Большая часть этихъ цитатъ явилась почти тотчасъ же. Веригинъ, очевидно, хранилъ ихъ въ памяти въ качествѣ ученаго аппарата для того, чтобы пускать ихъ въ дѣло въ соотвѣтственныхъ случаяхъ.

Онъ началъ съ энергической вылазки противъ современной культуры.

— Культура исказила все лицо человѣчества, — говорилъ онъ. — Посмотрите на ваши города: въ нихъ все поддѣльно, отъ сгущеннаго молока для младенцевъ до фальшивыхъ зубовъ для старости. Даже воздухъ надъ городомъ отравленъ, вода въ рѣкѣ загрязнена. Работы городовъ совершенно безполезны. Пройдите мимо магазиновъ, — что въ нихъ выставлено? Ненужные наряды, роскошная мебель, зеркала. Для того, чтобы сотня семействъ имѣла эти нужныя вещи, городъ обираетъ деревню и весь свѣтъ. Вотъ теперь Африку дѣлятъ, Китай разорвали на части все для той же всепожирающей городской пасти.

— А машины какъ? — возразилъ я вопросомъ. — Деревня получаетъ ихъ отъ города и не можетъ жить безъ нихъ.

Я, конечно, имѣлъ въ виду земледѣліе американскаго типа, съ которымъ Веригину теперь пришлось встрѣтиться лицомъ къ лицу.

— Будто бы машины нельзя приготовлять въ деревнѣ, на чистомъ воздухѣ? — сказалъ Веригинъ. — Все это можно бы устроить иначе… Я думаю, люди могли бы легко перестроить свою жизнь. Они сами виноваты. На свѣтѣ такъ много свободнаго мѣста, зелени, воздуха. Если вамъ жить тѣсно, бросьте, отойдите отъ грѣха. Найдите себѣ гдѣ-нибудь пустой уголъ, да и устраивайтесь по-своему, а пуще всего раскопайте побольше земли…

Онъ, разумѣется, имѣлъ въ виду опытъ своей общины.

— Вамъ хорошо говорить! — возразилъ я снова. — Конечно, земледѣльцы могутъ уйти, да еще общиной. А куда пойдетъ городской портной или слесарь? Онъ и заступа взять не умѣетъ въ руки… Къ тому же онъ одинъ…

— Къ намъ пусть идутъ, — настаивалъ Веригинъ. — Мы въ деревнѣ найдемъ мѣсто для всѣхъ…

— Развѣ вы не знаете, что это — утопія? — возразилъ я. — Никуда они не пойдутъ, да и для всѣхъ не хватить мѣста… Лучше бы намъ сдѣлать такъ, чтобы каждому на его собственномъ мѣстѣ жилось немного лучше.

— Мы этого тоже желаемъ, — живо сказалъ Веригинъ. — Особенно для тѣхъ, которые тяжело работаютъ… Знаете, когда наши на «пилигримство» шли, «слободный путь» отыскивали, они говорили еще такъ: «Идемъ отыскивать слободу для всѣхъ братьевъ, особливо для тѣхъ, которые работаютъ въ рудникахъ и на желѣзныхъ фабрикахъ».

Онъ говорилъ о вышеупомянутомъ крестовомъ походѣ 1902 г., который англичане окрестили «пилигримствомъ», а сами духоборы называютъ «путемъ на слободу».

— Все-таки культура слишкомъ сложна, — сказалъ Веригинъ. — Надо бы ее упростить, отбросить все лишнее и вернуться къ первобытной чистотѣ.

— Исторія не возвращается обратно, — возразилъ я. — И кромѣ того мы не хотимъ возвращаться.

— Отчего же? — воскликнулъ Веригинъ. — Жизнь человѣчества, какъ жизнь человѣка, имѣетъ свое начало и свой конецъ. Неизмѣнны только природа и идеалъ, но человѣчество мѣняется, стремясь къ нему и отъ него…

— Мы вѣримъ въ безконечной прогрессъ, — возразилъ я.

— Ваша братія прогрессисты — слишкомъ большіе гордецы, — сказалъ Веригинъ. — Откуда вы знаете, что современное человѣчество самое лучшее? Вонъ патріархи были, по 900 лѣтъ жили, да и тѣ исчезли. Такъ можетъ исчезнуть и современное человѣчество.

Я не зналъ, что сказать на такой неожиданный аргументъ. Въ этомъ оригинальномъ міросозерцаніи цитаты изъ Дарвина составляли, повидимому, только ученую обстановку. Корни же его были связаны съ традиціей…

— Пусть современное человѣчество погибнетъ, — продолжалъ Веригинъ, — нечего его жалѣть… Быть можетъ, на мѣсто его вырастетъ другое, лучшее. А быть можетъ, что ужъ цѣлый рядъ человѣчествъ смѣнился на землѣ и прежнія могли быть болѣе совершенны, чѣмъ современныя. По-моему, сказаніе о раѣ есть какъ воспоминаніе сквозь сонъ о минувшемъ совершенствѣ.. Или вотъ къ примѣру, ученые люди только теперь начинаютъ находить остатки пропавшихъ цивилизацій и разыскивать хотя бы то, что желѣзныя дороги были и раньше.

У него, очевидно, былъ цѣлый коробъ такихъ неожиданныхъ аргументовъ и свѣдѣній.

— Позвольте васъ спросить, — сказалъ я, наконецъ, — вотъ вы давеча вспоминали Дарвина, что человѣкъ произошелъ отъ одного корня съ животными. Какъ это связать съ пропавшимъ совершенствомъ?

— Это — современный человѣкъ, конечный, — возразилъ Веригинъ, — а то безконечный рядъ смѣнъ человѣчества… Видно не столковаться намъ, — неожиданно прибавилъ онъ.

— Отчего? — спросилъ я съ удивленіемъ.

Мнѣ пришло въ голову, не обидѣлъ ли его мой прямой вопросъ о теоріи Дарвина.

— Сколько ни приходилось мнѣ говорить съ вашимъ братомъ, — сказалъ Веригинъ, — съ прогрессистомъ, то есть, — мысли наши не идутъ по одной дорогѣ, — скрещиваются, перекрещиваются, а все-таки бѣгутъ розно, по двумъ отдѣльнымъ колеямъ… А впрочемъ, знаете ли что, — прибавилъ онъ, — по-моему, всѣ эти измышленія о прошломъ и будущемъ надо оставить до болѣе свободнаго времени. Теперь же довольно заниматься текущими дѣлами…

Всѣ эти оригинальныя идеи были, очевидно, привезены Веригинымъ изъ глубины недавняго уединенія. Канада навалила ему на плечи цѣлую кучу практическихъ дѣлъ, и ему дѣйствительно было некогда развивать свои соображенія о смѣнѣ исчезающихъ совершенствъ.

Незамѣтно для насъ самихъ разговоръ на минуту коснулся Россіи.

— Русскій народъ — великій народъ, — говорилъ Веригинъ. — Изъ этой дали его можно лучше оцѣнить. Какой размахъ и какой просторъ! Къ тому же прямой народъ, простодушный. Живетъ въ бѣдности, а тоскуетъ о правдѣ… Вѣрите ли, — прибавилъ онъ, — посмотришь когда кругомъ на это богатство, да и подумаешь: лучше бы мы остались среди тамошней бѣдноты. Тамъ наше мѣсто. Этакъ бы всѣ убѣжали…

Я не видѣлъ противорѣчія въ этомъ трогательномъ сожалѣніи и въ недавнихъ совѣтахъ отойти отъ грѣха. То были взгляды, а это — чувства Веригина.

Послѣ этого разговоръ перешелъ на практическую почву и, въ сущности говоря, превратился въ монологъ, ибо я, разумѣется, старался ограничиваться только самыми необходимыми вопросами и репликами. Молодые духоборы смирно сидѣли по угламъ и глядѣли оратору въ ротъ.

Веригинъ пріѣхалъ въ Канаду въ самое критическое время, вскорѣ послѣ насильственнаго возвращенія «пилигримовъ» на ихъ старыя мѣста. Все населеніе Духоборіи раздѣлилось на двѣ партіи, одна изъ которыхъ оставалась дома, а другая разрушила свое хозяйство, отпустила скотъ на волю и сама отправилась «отыскивать слободу». Обѣ партіи взаимно упрекали другъ друга. Хозяйственные люди тяготѣли къ «благоустройству жизни», а наиболѣе крайніе изъ пилигримовъ въ своемъ отрицаніи матеріальныхъ удобствъ и потребностей дошли до отмѣны физическаго труда и одежды. Довѣріе канадскаго правительства къ духоборамъ пошатнулось, хотя, въ сущности говоря, именно близорукія старанія Земельнаго Управленія навязать духоборамъ частную форму землевладѣнія вызвали этотъ оригинальный протестъ бѣглыхъ. Но объ этомъ теперь никто не думалъ. Сосѣди смотрѣли недружелюбно на этихъ странныхъ людей, которые не хотѣли сидѣть смирно на мѣстѣ и причинили всему околотку столько безпокойства.

— Дуки[2] — какъ бараны, — сказалъ мнѣ потомъ цырюльникъ въ г. Іорктонѣ. — Ихъ безъ кнута не загонишь въ загородку.

Газеты печатали о духоборахъ всевозможныя небылицы, которыя потомъ распространялись по всему свѣту. Черезъ три мѣсяца послѣ пріѣзда Веригина, благодаря его несравненному такту и огромному вліянію, обѣ духоборскія партіи примирились и соединились въ одну большую общину. Села, сохранившія свой скотъ, послали часть его энтузіастамъ «свободнаго пути». Вся Духоборія наполнилась новою жизнью и закипѣла, какъ пчелиный улей, въ который вернулась матка.

Еще поразительнѣе были успѣхи, достигнутые Веригинымъ въ отношеніяхъ съ канадскимъ правительствомъ.

Чиновники въ Оттавѣ какъ будто только и ожидали его пріѣзда, чтобы сдать ему на руки попеченіе объ этихъ непонятныхъ пришельцахъ, все время толковавшихъ, о «слободѣ» и о «душѣ». Прежде всего ему поставили въ заслугу, что онъ немедленно сбрилъ бороду и надѣлъ короткій пиджакъ англійскаго покроя и шляпу котелкомъ.

Веригинъ говорилъ мнѣ по этому поводу:

— Вся наша община рѣшила принять платье англійскаго покроя. Съ будущаго года начнемъ шить мужчинамъ пиджаки, а женщинамъ юбки и кофточки, какъ у сосѣднихъ фермеровъ. А для праздника выпишемъ вагонъ готовой одежды. Мы рѣшили, чтобы по внѣшности и по разнымъ пустякамъ не отличаться отъ другого населенія.

Формулировка послѣдней фразы свидѣтельствуетъ о глубокомъ знаніи человѣческаго сердца.