Собрание сочинений В. Г. Тана. Томъ седьмой. Духоборы въ Канаде. — Белая Арапія. — Искатели

— А порядокъ какой! — продолжалъ пестрый жилетъ. — Сомнѣваешься въ чемъ, такъ вонъ полисменъ стоитъ, подойди и спроси. Онъ тебя не ударитъ, не обругаетъ.

— Они даже по-нашему говорить стали! — подхватила портомойница.

— На той недѣлѣ я одного спросила, гдѣ тутъ большой красный домъ? Бѣлье я несла, да адресъ запутала. А онъ отвѣчаетъ по-нашему, по-русски, да такъ чисто: «Передъ домомъ стоишь, тетка, а сама спрашиваешь!»

— Знаютъ англики, — разсудительно сказалъ Грынь, — что русскому некогда учиться. Оттого и сами учатся по-нашему.

Эту полулегенду о томъ, что городовыхъ въ Виннипегѣ обучаютъ русскому языку, я слышалъ не одинъ разъ, и она показываетъ, какъ много довѣрія питаютъ русскіе переселенцы къ правительству своей новой родины.

— А мы не пойдемъ на землю! — отозвался одинъ изъ молодыхъ Капустинскихъ изъ своего угла.

— А лысый съ вами, не ходите! — сказалъ пестрый жилетъ.

— А отчего?

— Ванька говорить, — вмѣшался старый Капустинскій безпристрастнымъ голосомъ, — намъ и въ городѣ хорошо… У насъ вѣдь шесть человѣкъ на работу ходятъ, — прибавилъ онъ уже самъ отъ себя. — Вѣдь это цѣлый капиталъ!

— А на землѣ будешь самъ себѣ хозяинъ! — возразилъ пестрый жилетъ.

— Я и здѣсь буду хозяинъ! — сказалъ Капустинскій. — Вотъ куплю себѣ лотъ (участокъ) земли и построю домъ. Хлѣбъ, мясо здѣсь дешевы. Можно жить да Бога хвалить.

Это было неизбѣжное разслоеніе деревенскихъ и городскихъ элементовъ. Капустинскій, очевидно, уже накопилъ денегъ и выбиралъ для себя болѣе легкую жизнь въ городѣ.

— Въ деревнѣ пыль, жара! — сказалъ Ванька. — А у насъ дома какъ прохладно!..

Я только что прошелъ внутрь дома, чтобы напиться воды. Прохладное жилище Капустинскаго оказалось до такой степени грязно, что можно было только удивляться, какъ люди могутъ жить среди такой обстановки. Вся мебель была изломана. Постель состояла изъ груды тряпья, еще болѣе грязнаго, чѣмъ въ эмигрантскомъ баракѣ. Женщина пеленала ребенка на обѣденномъ столѣ, и пеленки оставили слѣдъ рядомъ съ корками хлѣба и неубранной миской. За послѣдніе два года я совсѣмъ отвыкъ отъ такихъ картинъ и теперь съ содроганіемъ думалъ, что эти люди, живущіе въ такомъ смрадномъ логовищѣ, навѣрное, являются своего рода избранниками среди полтавскихъ крестьянъ и вдобавокъ имѣютъ запасъ денегъ въ банкѣ или въ кубышкѣ.

— А я пойду на село, я пойду! — громко заговорила Ильпинская. — Землю искать пойду! Мои братья фармы побрали. Я къ нимъ пойду, тоже фармисткой (фермершей) стану…

— Какая это земля? — продолжала она, очевидно, по адресу пессимиста, порицавшаго твердость канадской почвы, хотя глаза ея смотрѣли совсѣмъ въ другую сторону. — Глей? Ты знаешь? Это — золотая земля. Брось въ нее что хочешь, хоть картошку вареную, она все родитъ!..

— Братики, — продолжала она, обращая свои слова къ другимъ слушателямъ, — я была тутъ у Галиціанки на фермѣ. Ухъ, грекъ ее бей! Вотъ хозяйство!. Одного маку цѣлый загонъ. Въ полтавщинѣ хлѣба столько не сѣютъ. Рѣдька — по человѣчьей головѣ. Картошку не могли всю выкопать…

Пріемышъ Капустинскаго поднялся мнѣ навстрѣчу съ книжкой въ рукахъ.

— Что такое залогъ? — спросилъ онъ. — Куда его залагаютъ? — Я посмотрѣлъ книжку. Это былъ дешевый русско-англійскій самоучитель, малопонятный даже для болѣе культурнаго читателя. — Еще вотъ видъ, это что, паспортъ? — продолжалъ бѣдный мученикъ грамматики. — А по-англійски какъ?

— У, русскій дурень! — немедленно подхватилъ Ванька. — По-англійски нѣтъ паспортовъ…

— А вы сами кто? — огрызнулся пріемышъ, складывая книги.

— Мы — англики! — убѣжденно сказалъ Ванька.

— Дурни англійскіе, — подтвердилъ пріемышъ, вынимая изъ кармана листокъ бумаги и обломокъ карандаша.

— Какъ это вы англики? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— Конечно, — сказалъ Ванька. — Мы всю зиму въ школу ходили, — не то что Опанасъ!

— We are english (мы англичане)! — произнесъ онъ довольно правильно, но съ акцентомъ, болѣе приличнымъ для татарскихъ, чѣмъ для англійскихъ звуковъ. — Насъ и англійскіе ребята къ себѣ принимаютъ.

— Опанасъ — лобомъ трясъ! — со смѣхомъ сказалъ другой Капустинскій, задирая въ свою очередь пріемыша.

— Опанасъ! Лови свиней, а не насъ! — подхватилъ третій мальчикъ.

Опанасъ поднялся съ мѣста и подошелъ къ обидчикамъ.

— Если вы такіе умные съ братами, — сказалъ онъ, подавая Ванькѣ листокъ, исписанный неровнымъ почеркомъ, — нате ка, прочитайте.

Мальчикъ съ недоумѣніемъ повертѣлъ листокъ и передалъ его брату.

— Чертъ тебя знаетъ, что ты тутъ надряпавъ! — проворчалъ онъ презрительно, немного смущеннымъ голосомъ. — Глупство, должно быть.

На листкѣ было написано:

«Жокике уфпакь, татъ я ниву окшекъ анчриплтіе цумпи».

— Ага, не понимаешь! — съ торжествомъ сказалъ Опанасъ. — Это — тарабанска грамота.

— Это я написалъ, — обратился онъ ко мнѣ. — Хотите узнать, какъ я пишу отвѣтъ, англійскіе дурни?

Тарабанская грамота была очень наивнаго свойства, ибо она сохраняла всѣ первоначальныя гласныя, и при самомъ маленькомъ навыкѣ ее можно было читать, какъ открытую книгу.

Но Опанасъ, очевидно, былъ другого мнѣнія.

— А я тебя вотъ что спрошу, — прибавилъ онъ, снова обращаясь ко мнѣ: — ты, можетъ, въ Кобеляки поѣдешь?

— Наврядъ ли! — сказалъ я. — А что?

— Зачѣмъ наврядъ? — убѣждалъ меня мой собесѣдникъ. — Ты лучше поѣзжай въ в Полтаву и въ Кобеляки!..

— Зачѣмъ же мнѣ ѣхать? — переспросилъ я, не понимая, куда онъ мѣтитъ.

— Ну, вотъ, — сказалъ Опанасъ. — Я бы съ тобой письмо написалъ, такое, тарабанское… Цѣлѣе было бы!..

Хозяйка собрала ужинъ для своей семьи, и гости одинъ за другимъ стали расходиться. На-завтра было воскресенье, и Капустинскій пригласилъ меня посѣтить международную молельню, но я отговорился недосугомъ. На слѣдующее утро вождь духоборовъ, Петръ Веригинъ, долженъ былъ проѣхать черезъ Виннипегъ, и я намѣревался провести этотъ день съ духоборами, которые составляютъ въ Виннипегѣ совсѣмъ отдѣльный кругъ отъ малорусскихъ баптистовъ.

Когда въ воскресенье утромъ я вышелъ изъ дома, было еще очень рано. День былъ тихій и теплый, какіе наступаютъ въ сѣверныхъ степяхъ только въ серединѣ лѣта, когда земля совсѣмъ разогрѣется и разомлѣетъ и примется переливать свои лучшіе соки въ зеленыя жилы молодаго урожая. Воздухъ былъ ясенъ и неподвиженъ. Даже молодыя деревья на бульварѣ стояли не шевелясь и лѣниво подставляли свои листья подъ возрастающіе потоки свѣта и тепла.

Какая-то торжественная тишина стояла надъ бойкимъ Виннипегомъ. Это было начало воскреснаго отдыха, соннаго, лѣниваго, полулетаргическаго, который, повидимому, совершенно необходимъ англосаксонскому Западу послѣ лихорадочнаго напряженія недѣльной работы. Прохожихъ на улицѣ было совсѣмъ мало. Я постоялъ на углу, дожидаясь трамвая, но ни одинъ вагонъ не показывался на этомъ обыкновенно столь оживленномъ перекресткѣ. Я обратился съ вопросомъ къ одинокому старику, который медленно переходилъ съ одного угла на другой, но вмѣсто отвѣта онъ неодобрительно покачалъ головой.

— Мы въ Канадѣ всѣ любимъ отдыхать, — сказалъ онъ, наконецъ, въ видѣ объясненія, — и мы очень довольны этимъ!

Я пересталъ дожидаться трамвая и пошелъ по тротуару рядомъ со старикомъ.

— Вы съ Востока? — спросилъ онъ, глядя на мои сапоги.

Я отвѣчалъ утвердительно. По дорогѣ, въ Монреалѣ, я купилъ себѣ сапоги, и, вѣроятно, они были слишкомъ новы для моего остального костюма.

— Господь Богъ создалъ воскресенье для всѣхъ, — строго продолжалъ старикъ, — а въ томъ числѣ и для машинистовъ на трамваѣ.

Это было все-таки, по англо-саксонской мѣркѣ, необыкновенное проявленіе общительности, ибо старикъ обращался ко мнѣ уже въ третій разъ, но насъ было только двое на улицѣ, и ему, видимо, хотѣлось завязать приличный разговоръ въ благочестивомъ воскресномъ стилѣ.

У меня, однако, не было никакого желанія возражать своему новому собесѣднику. Я всегда держался того мнѣнія, что если палестинская «черта осѣдлости» съ ея неугомоннымъ религіознымъ горниломъ дѣйствительно сдѣлала человѣчеству серьезный и цѣнный подарокъ, то этимъ подаркомъ является еженедѣльный субботній юбилей. Господь Богъ въ своей неизреченной благости трудился надъ созиданіемъ міра только шесть дней, въ седьмой же день почилъ отъ трудовъ; «князья земли сей» волей-неволей должны были послѣдовать примѣру Господа и разрѣшить своимъ бѣлымъ, желтымъ и чернымъ рабамъ эту столь безразсудно-непроизводительную затрату седьмой части всего рабочаго времени. Еженедѣльный отдыхъ есть лучшее наслѣдство, которое досталось современному человѣчеству отъ сѣдой древности, и для того, чтобы закрѣпить его, понадобились синайскій громъ и двѣ пары каменныхъ Скрижалей. Я вполнѣ убѣжденъ, что безъ прямого приказанія свыше самая идея о немъ даже теперь, въ началѣ двадцатаго вѣка, показалась бы современнымъ жрецамъ и архонтамъ соблазнительной и волнующей умы. Въ лучшемъ случаѣ ее пришлось бы поставить въ программѣ minimum прежде восьмичасоваго рабочаго дня, и исторія была бы еще на нѣсколько вѣковъ сзади.

Улица свернула влѣво и привела насъ на берегъ рѣки къ огромному парку, составляющему лучшее украшеніе города Виннипега. Это былъ первобытный лѣсъ, почти не тронутый и только слегка подчищенный въ самыхъ глухихъ мѣстахъ, такъ, чтобы не испортить его растрепанной и небрежной красоты. Я прошелъ по узкой дорожкѣ, протоптанной въ толстомъ слоѣ опавшихъ листьевъ, и вышелъ на рѣку. Она катилась широко и красиво, и какъ-то не хотѣлось вѣрить, что эта живая сила уходитъ на сѣверъ къ заброшенному озеру и къ вѣчно окруженному льдами заливу Полярнаго моря.

Здѣсь, вблизи городской черты, въ предѣлахъ этого прекраснаго естественнаго парка рѣка Ассинобоинъ дышала мирнымъ оживленіемъ. У каждой стрѣлки были привязаны лодки, увѣшанныя разнообразными снарядами любительской рыбной ловли, оставленными съ вечера; мелкіе островки, лѣпившіеся у береговъ, были какъ будто привязаны къ нимъ линіями узкихъ мостковъ съ деревянными перилами и даже съ проволокой телефона, переброшенной взадъ и впередъ. Я взглянулъ впередъ и сталъ понимать, почему городъ Виннипегъ выглядѣлъ такъ безлюдно въ это воскресное утро. По всей безконечной полосѣ прибрежнаго парка были разбросаны палатки, вперемежку съ утлыми избушками, сколоченными изъ барочныхъ досокъ. Это былъ настоящій дачный городъ, населенный рабочими, приказчиками и другими мелкими людьми. Они вели здѣсь идиллическую жизнь, выбирая себѣ на городской землѣ облюбованный участокъ и устраиваясь на немъ по собственному благоусмотрѣнію.

Нѣкоторые изъ дачниковъ, видимо, старались устроиться поудобнѣе. Деревянныя стѣны ихъ жилищъ были окружены кокетливыми полотняными навѣсами. Впереди, на расчищенной площадкѣ, стояла чугунная плита американскаго образца со всѣми новѣйшими ухищреніями и добавочными приспособленіями, и ея высокая труба, поднимавшаяся среди деревьевъ прямо подъ открытомъ небомъ, напоминала фабрику, уменьшенную до удобопереносимыхъ размѣровъ и приспособленную для домашнихъ удобствъ. Около печки помѣщалась полѣнница сосновыхъ дровъ, даже груда угля; цвѣтные гамаки висѣли на деревьяхъ, и на самомъ видномъ мѣстѣ красовался Union Jack, а въ русскомъ вольномъ переводѣ — Союзный Ванька, — національный флагъ, безъ котораго не обходится въ Америкѣ ни одна порядочная усадьба.

Большая часть дачниковъ предпочитала, однако, первобытную жизнь лѣтняго кочевника, столь распространенную во всѣхъ предѣлахъ американскаго континента. Просторныя палатки были укрѣплены на грубо отесанныхъ кольяхъ. Предъ входомъ было мѣсто для костра, съ деревяннымъ треногомъ для котла, какъ устраиваетъ его до сихъ поръ индійскій охотникъ, и даже топливо состояло изъ груды хвороста, котораго до сихъ поръ было много въ этомъ прибрежномъ лѣсу.

Двѣ линіи желѣзныхъ рельсовъ проходили сквозь этотъ полотняный поселокъ, и жители его могли съ удобствомъ ѣздить въ Виннипегъ для работы и покупокъ. Впрочемъ, въ дачномъ городѣ были собственныя лавки и даже первобытный театръ, передѣланный изъ стараго сарая. Здѣсь упражнялись по субботамъ мѣстные любители, разыгрывая героическія сцены изъ послѣдней бурской войны, въ которой Канада принимала такое живое участіе.

Дачный городъ раскинулся такъ широко, что я предпочелъ вернуться съ полдороги и отправился обратно въ Виннипегъ вдоль того же рѣчного берега. Населеніе стало просыпаться. Въ одномъ углу мужчина рубилъ дрова, а женщина раскатывала на желѣзномъ листѣ тѣсто для лепешекъ. Въ другомъ углу жарили шашлыкъ, пекли картофель въ золѣ, перепекали сухой маисъ на чугунной сковородкѣ. На берегу рѣки веселая компанія пекла на палочкахъ мелкую, повидимому только-что пойманную рыбу. Стаи ребятишекъ купались или возились на пескѣ, устраивая послѣ утренней ванны атлетическія игры; другая веселая компанія, вся безъ сюртуковъ и жилетовъ, уже пила пиво на открытомъ воздухѣ, черпая его ковшикомъ изъ деревяннаго боченка. Всѣ эти люди, очевидно, умышленно старались жить попроще и послѣ прозаической недѣльной работы въ пыльныхъ мастерскихъ и конторахъ находили особенное удовольствіе разыгрывать сельскихъ Робинзоновъ на мирномъ лонѣ подгородной природы.

Паркъ заканчивался широкимъ пустыремъ, на которомъ паслись лошади и коровы. Дальше начинался желѣзнодорожный лабиринтъ, заставленный ненужными вагонами, заваленный заржавленными частями какихъ-то разнообразныхъ машинъ, старымъ желѣзомъ и тому подобнымъ хламомъ. Я перешелъ по мосту черезъ Ассинобоинъ. Внизу, подъ откосомъ на небольшой площадкѣ, поросшей чахлою травой, бѣлѣло еще нѣсколько палатокъ. Передъ ними тоже теплились костры, возились люди, приготовляя пищу. Я спустился внизъ, чтобы посмотрѣть поближе на этотъ новый дачный поселокъ, умудрившійся прилѣпиться чуть не подъ самымъ мостомъ, въ центрѣ желѣзнодорожнаго хаоса.

Это была духоборская молодежь, занятая въ Виннипегѣ на лѣтнихъ заработкахъ. Ихъ было около пятидесяти человѣкъ, и вмѣсто того чтобы ютиться въ городѣ по англійскимъ харчевнямъ, они предпочли послѣдовать примѣру дачниковъ и отабориться всѣмъ вмѣстѣ на вольномъ воздухѣ. Они выбрали себѣ мѣсто вблизи своихъ работъ, не желая тратить ежедневно по гривеннику на трамвай.

Это была вторая группа русскихъ людей, которую я встрѣтилъ въ Виннипегѣ, но они рѣзко отличались отъ хохлацкихъ земляковъ, бѣжавшихъ очертя голову изъ утѣсненной полтавщины и запачканныхъ до самой шеи въ канадскую глину. Здѣсь все были молодцы на подборъ, красивые, крѣпкіе, одѣтые въ чистое платье цивилизованнаго покроя и похожіе скорѣе на какое-то новое племя, которое еще не родилось, но должно родиться на Руси, провѣяться на элеваторѣ, который перетряхаетъ русскую сырую рожь до самаго дна мѣшковъ и обдуваетъ ее со всѣхъ сторонъ теплымъ и вольнымъ воздухомъ. Послѣ трехлѣтняго пребыванія въ Канадѣ они уже выглядѣли совсѣмъ старожилами и хлопотали вокругъ своего лагеря подъ мостомъ съ такою увѣренностью, какъ будто это мѣсто было занято еще ихъ дѣдами и отцами. Палатки у нихъ были такія же бѣлыя и большія, какъ и у англійскихъ дачниковъ. Внутри земля была подкопана, умощена досками и укрыта одѣялами и простынями, такъ что образовались довольно удобныя кровати.

Завтракъ былъ готовъ. Духоборы немедленно усадили меня за столъ и сунули мнѣ въ руки точеную деревянную ложку издѣлія собственныхъ мастерскихъ Канадской Духоборіи.

Я попробовалъ отговориться, но долженъ былъ уступить гостепріимству моихъ новыхъ знакомыхъ.

— Поѣшь съ нами борща! — настойчиво говорили они. — Полно тебѣ англійскимъ прѣснымъ хлёбовомъ брюхо ополаскивать.

Духоборскій борщъ былъ горячій и густой, биткомъ набитый различными овощами и обильно заправленный коровьимъ масломъ. Я свелъ съ нимъ потомъ близкое знакомство во время своихъ странствованій по духоборскимъ селамъ.

— Чѣмъ намъ жить у англиковъ да платить по полудоляру на день, лучше же намъ варить себѣ по-своему, — говорили духоборьі. — Наше брюхо требуетъ другую пищу, — борщъ, квасъ, кашу, крутой хлѣбъ, все кислое да прочное.

Это была русская національная стихія, которая не хотѣла идти на компромиссъ съ американскимъ сладкимъ картофелемъ и слоенымъ пирогомъ изъ тыквы.

— Бѣда! — жаловались мнѣ потомъ члены духоборскаго комитета. — Приходится намъ по общественнымъ дѣламъ переѣзжать изъ города въ городъ. Конечно, заѣзжаемъ въ гостиницу; между прочимъ ѣда ихняя очень для насъ неподходящая. Мяса мы не ѣдимъ, одинъ хлѣбъ да картошку. Только деньги переводимъ зря. Пробовали мы уговаривать ихъ. Берите съ насъ только за ночлегъ, а объ ѣдѣ нашей не пекитесь. Мы себѣ будемъ свой борщъ варить, хоть въ полѣ на таганѣ. Не хотятъ ни за что. Подавай имъ по два доляра въ день съ каждаго человѣка. Теперь стали мы знакомцевъ заводить по городамъ. Такъ много легче!..

Мы разговорились съ духоборами, какъ будто старые пріятели, знающіе другъ друга уже Богъ знаетъ сколько лѣтъ.

Отъ этой группы русской простонародной молодежи, закинутой на другую сторону земного шара, на меня пахнуло яркимъ и простымъ очарованіемъ, какъ отъ полевыхъ цвѣтовъ, растущихъ среди преріи, которая открыла для нихъ свои гостепріимные предѣлы. Они дѣйствительно походили на цвѣты или на молодые плоды, еще покрытые первымъ дѣвственнымъ пушкомъ. Всѣ они были такіе славные, чистые, прозрачные, какъ стекло. Никто изъ нихъ не пилъ водки и не курилъ табаку. Уста ихъ не раскрывались для крѣпкихъ словъ, которыя считаются традиціонной принадлежностью русской народной рѣчи, даже въ полуофиціальномъ обиходѣ. За три года ни одинъ изъ нихъ не имѣлъ столкновенія съ канадской полиціей, не сидѣлъ въ участкѣ, не судился у мирового судьи, однимъ словомъ, не продѣлывалъ всѣхъ тѣхъ прелестей, которыми такъ богата наша широкая всероссійская улица. Зато эти мужицкія дѣти, таскавшія землю и ворочавшія бревна въ канадскомъ городѣ, живо напомнили мнѣ нашу университетскую молодежь. У нихъ были такіе же чуткіе ко всему, интеллигентные души и умы, хотя около половины изъ нихъ были малограмотны, а другіе тоже не пошли дальше хрестоматіи и «Родного Слова». Но учиться и мыслить можно не только по старымъ книжкамъ или даже по новѣйшимъ литографированнымъ лекціямъ.

Эти духоборскіе юноши выросли въ критическую эпоху, на поворотѣ жизни своего небольшого міра. Они скитались вмѣстѣ со своими отцами по холоднымъ грузинскимъ ауламъ, потомъ переѣзжали черезъ океанъ. Исторія выбросила ихъ вмѣстѣ со всей общиной прямо на безлюдную степь, гдѣ не было ничего, кромѣ сусликовъ и комаровъ, и въ минувшіе три года они работали больше и тяжелѣе всѣхъ, создавая матеріалъ для новаго жизнестроительства. Вмѣстѣ со всей общиной эти молодые люди участвовали въ выработкѣ своеобразныхъ идеаловъ, которая совершается въ оригинальномъ русско-канадскомъ околоткѣ, изо дня въ день и изъ мѣсяца въ мѣсяцъ путемъ безконечныхъ бесѣдъ и съѣздовъ и непрерывной проповѣди, и неудивительно, что, вырастая на такой почвѣ, они привыкли къ каждому явленію подходить съ вопросомъ: зачѣмъ?

Они разсказали мнѣ много любопытнаго про устройство духоборской жизни. Сорокъ семь селъ Іорктонскаго округа соединились всѣ въ одну большую общину, составили общую кассу и одно огромное хозяйство и для управленія имъ выбрали комитетъ изъ трехъ лицъ съ Петромъ Веригинымъ во главѣ. У новой общины были самые широкіе планы насчетъ покупки машинъ и племеннаго скота, устройства общественныхъ складовъ, мастерскихъ и даже фабрикъ. Многое было уже осуществлено или на пути къ осуществленію. Главною помѣхой служилъ недостатокъ въ наличныхъ средствахъ для основного и оборотнаго капитала, ибо духоборы не привезли съ собой въ Канаду ничего, кромѣ долговъ. Чтобы сколько-нибудь пополнить свои нужды, община рѣшила отправитъ на заработки двѣ трети своего взрослаго мужского населенія, что составляло больше тысячи человѣкъ. Остальная треть вмѣстѣ съ женщинами взяла на себя всѣ домашнія и полевыя работы. Часть отхожаго контингента работала на подрядѣ, который община сняла на постройкѣ желѣзной дороги отъ Лебяжьей Рѣки къ городу Принцъ-Альберту. Другіе разошлись по ближайшимъ округамъ на три сотни миль въ окружности, занимаясь земляными работами, выдѣлкой кирпичей, постройкой домовъ, а въ страдную пору — также уборкой хлѣбовъ. Всѣ деньги поступали въ общую кассу, — и соединенная сумма заработковъ къ осени должна была достигнуть до ста тысячъ долларов. Эти юные подвижники именно затѣмъ и жили въ палаткахъ, сами варили себѣ щи и разсчитывали каждый центъ, чтобы сдѣлать свой взносъ по возможности побольше. Однако обязательности никакой не было. Кто хотѣлъ и считалъ нужнымъ, покупалъ себѣ платье, часы, даже гостинцы домашнимъ. Никто никого не усчитывалъ, но единодушіе было поразительное, и общій результатъ превосходилъ всякое вѣроятіе. Единственное соперничество, которое существовало, состояло въ томъ, кто кого обгонитъ заработкомъ. Надо сказать, что оживленное время для заработковъ въ Канадѣ — весна и лѣто. Зимою все замираетъ, даже желѣзная дорога перестаетъ строиться. Молодые духоборы со вздохомъ разсказывали, что за всѣ четыре года они ни разу не видали, какъ растетъ трава на ихъ деревенскихъ поляхъ.

— Уйдемъ — черно и придемъ — черно! — жаловались они, — какъ-будто и не росло ничего, — или же бѣло. Наши деревенскіе уже стали кой-которую картошку и рѣпу въ землѣ оставлять до нашего прихода. Потѣшьтесь, говорятъ, вы, свѣжій овощъ выдерните изъ гряды своими руками.

— Хорошо у насъ по деревнямъ! — мечтательно вспоминали молодые духоборы. — Теперь капуста уже завилась, дѣвки сѣно гребутъ, поютъ, должно быть. Такъ поютъ у насъ, — прибавляли они, — поле вздымается, небо на землю хочетъ упасть. Вотъ поѣдешь, самъ услышишь!..

Несмотря на эту меланхолію, они были настроены радостно и возбужденно и надѣялись, что благосостояніе общины скоро встанетъ на прочную основу.

— Ничего! — утѣшали они сами себя, — только бы это лѣто намъ дотерпѣть. Сей годъ у насъ такіе посѣвы, что, если, дастъ Богъ, создастся урожай, на будущую весну перестанемъ уходить, станемъ лучше прибавлять свое поле.

Я спросилъ у молодыхъ людей, въ которомъ часу долженъ пріѣхать Веригинъ.

— А вотъ кончимъ завтракъ и пойдемъ вмѣстѣ! — сказали они. — Пожалуй, что они уже пріѣхали, квартира-то ихняя на другомъ концѣ города. Молокане тутъ есть Казабовы, изъ армянъ, Петюшка къ нимъ всегда заѣзжаютъ!

Они говорили о своемъ руководителѣ во множественномъ числѣ, но въ то же время называли его уменьшительнымъ ласкательнымъ именемъ. Впрочемъ они относились и другъ къ другу съ такими же ласкательными обращеніями. Черезъ полчаса они передѣлали соотвѣтственно и мое имя и стали называть меня Володя и братецъ. О Веригинѣ они отзывались съ такой любовью, что ласкательное имя его получало въ ихъ устахъ совсѣмъ особенный характеръ.

— Какой человѣкъ, — неустанно повторяли они. — Ласковый, учительный, словоохотливый, ко всякому съ привѣтомъ, для всякаго съ помощью. Такого другого нѣту во всѣхъ духоборахъ.

Мы взобрались на верхъ и пошли по той же широкой главной улицѣ, сокращая время непрерывнымъ разговоромъ.

Больше всѣхъ говорилъ Миша Казаковъ, стройный, бѣлокурый, съ вьющимися кудрями и румянцемъ во всю щеку, поминутно вспыхивавшимъ и пропадавшимъ безъ всякой причины. Ему не могло быть больше восемнадцати или девятнадцати лѣтъ, и онъ походилъ на дѣвушку, переодѣтую мальчикомъ. Тѣмъ не менѣе, Миша завѣдывалъ паровиками на большомъ кирпичномъ заводѣ и зарабатывалъ больше ста долларовъ въ мѣсяцъ.

— И въ Канадѣ-то не все ровное! — говорилъ Миша. — Есть одно хорошее, а другое — худое… Вотъ, къ примѣру, англики нарекаютъ на насъ, что мы хотимъ жить селами на обчинѣ. По-ихнему, каждый человѣкъ долженъ жить на своемъ участкѣ. А по-нашему, это — самое звѣрство. Потому что живетъ человѣкъ въ пустынномъ мѣстѣ одинъ въ родѣ звѣря… Еще другое. Семьистому человѣку поодиночкѣ жить не бѣда, а малосемейнымъ — худо. Захвораетъ если, никто, пожалуй, и не навѣдается.

— Вотъ я вамъ случай разскажу, — продолжалъ онъ. — Здѣсь фермы нарастаютъ въ родѣ какъ пчелиный сотъ, рядышкомъ одна подлѣ другой. Кто позже всѣхъ пришелъ, тотъ садится съ краю, а дальше, конечно, лѣсъ, либо степь. Въ прошломъ году выѣхалъ англикъ одинъ тоже на ферму, бѣдненькій такой, маломочный, жена у него молодая и одинъ ребеночекъ грудной. Денегъ у нихъ нѣту, надо на работу идти. Вотъ онъ побился недѣли три, уладилъ для нихъ хибарку, изъ хвороста плетеную, самъ ушелъ на дорогу копать землю. Близко работу не нашелъ, послали его за триста миль на сторону. Написалъ домой письмо, отвѣта нѣтъ. Думаетъ: видно къ моему участку еще почта не прошла. А заработокъ хорошій. А дома у него тѣмъ временемъ хозяйка захворала или попритчилось чего. Никому, конечно, и горя нѣтъ, что вотъ не показывается человѣкъ. Да и не знаетъ никто. Этакъ недѣли черезъ три индѣи мимо шли ассинобойскіе, одна индѣйка зашла хлѣба вымѣнять. Перье они утиное собираютъ да на печеный хлѣбъ мѣняютъ, индѣи эти. Смотрятъ, а хозяйка-то ужъ холодная лежитъ, да и ребенокъ холодный, съ голоду видно замеръ…

Вотъ какъ выходитъ, ежели въ степѣ поодиночкѣ жить, — закончилъ Миша. — Наши живутъ гуртомъ, цѣпляются другъ за дружку, какъ репешочки.

— И въ городахъ у нихъ по-всякому, — продолжалъ Миша.

Съ непорочной высоты своихъ девятнадцати лѣтъ онъ подвергалъ окружающій міръ самой безпощадной критикѣ.

— Лучше, конечно, чѣмъ тамъ, а выходитъ одно на одно. Я же еще тамошняго не помню хорошо, — вставилъ онъ, — больше слыхалъ отъ старшихъ… А про здѣшнее скажу: если у кого денегъ нѣтъ, того считаютъ хуже грязи. А компанейщикъ Сипіаровъ всю округу въ рукахъ держитъ.

— Какой Сипіаровъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— S. Р. R. Company, — объяснилъ Миша по-англійски.

Первыя три буквы обозначаютъ Canadian Pacific Railway (Канадская Тихоокеанская дорога) и произносится по-англійски си пи аръ. Духоборы безцеремонно передѣлали эти безличныя акціонерныя буквы въ жадное олицетвореніе канадскаго капитала, подъ именемъ компанейщика Сипіарова. Я сталъ разспрашивать духоборскихъ юношей о городскихъ увеселеніяхъ и диковинахъ, въ которыхъ нѣтъ недостатка въ бойкой столицѣ Западной Канады. Обыкновенно первобытные умы прежде всего вовлекаются именно въ орбиту этихъ грязныхъ и грубо раскрашенныхъ приманокъ, и мнѣ было любопытно узнать, насколько эта свѣжая молодежь поддается такому непосредственному зрительно-слуховому влеченію.

Миша однако встрѣтилъ мои разспросы тѣмъ же самымъ, непримиримымъ осужденіемъ.

— Театры? — говорилъ онъ, — а что въ нихъ смотрѣть? Мы пробовали, ходили. Только одна срамота. Парни да дѣвки ломаются. Безстыдники! — заключилъ онъ совсѣмъ по-дѣтски, и его румянецъ снова вспыхнулъ до самыхъ ушей. Повидимому, онъ вспомнилъ подробности своего личнаго опыта въ посѣщеніи какого-нибудь изъ виннипегскихъ кафе-шантановъ.

— Не говори! — вмѣшался другой духоборскій критикъ, по виду совсѣмъ подростокъ, еще моложе Миши. У него были веселые сѣрые глаза и пріятный, слегка картавый голосъ.

— Театры бываютъ разные. Вотъ я зимуся видѣлъ въ Менодозѣ, одинъ драмъ давали, какъ его, «Отеллу», сочиненіе Шекспира, — сколь хорошо!.. Даже въ книжкахъ столь хорошо не пишутъ. Главный игральщикъ тамъ нигро, черенъ арапъ по-нашему, свою жену удушаетъ на сценѣ.

— Что же хорошаго! — угрюмо возразилъ Миша. — Значитъ, онъ убивецъ…

— Онъ не виноватъ! — горячо возразилъ защитникъ драмы. — Его злой человѣкъ подбилъ. Онъ потомъ съ горя самъ зарѣзался. Вѣрите, я ревма-ревѣлъ отъ жалости! — простодушно признался онъ, обращаясь ко мнѣ.

Меня, однако, занимала совсѣмъ другая идея.

— Вы, значитъ, понимаете англійскій театръ? — спросилъ я молодого театрала.