Собрание сочинений В. Г. Тана. Томъ седьмой. Духоборы въ Канаде. — Белая Арапія. — Искатели

Собраніе сочиненій В. Г. Тана

Томъ седьмой

Духоборы въ Канаде. — Белая Арапія. — Искатели

ДУХОБОРЫ ВЪ КАНАДЕ

Очерки

Вмѣсто предисловія

Въ жизни различныхъ общественныхъ группъ, большихъ и малыхъ, бываютъ иногда эпохи великихъ порывовъ, которыя проходятъ сквозь глубину народной души, какъ буря, и озаряютъ ее, какъ молнія, и долго потомъ въ сумеркахъ историческихъ будней онѣ сіяютъ, какъ маяки, возвѣщая человѣчеству надежду на движеніе впередъ и на лучшее будущее. Эти эпохи зарождаются на поворотѣ кризисовъ, въ сѣтяхъ строптивой тоски, которая не желаетъ дольше признавать окружающую неправду за нѣчто нормальное и неизбѣжное. Изъ своихъ сомнѣній онѣ создаютъ новое ученіе и превращаютъ его въ идеалъ, который спускается на дно народнаго духа и производитъ тамъ такое же потрясеніе, какъ струя подземнаго потока, проникшая въ вулканъ. Тогда общественная группа, поколебленная до самыхъ низшихъ слоевъ, поднимается, выходитъ изъ береговъ и въ судорожныхъ конвульсіяхъ пытается немедленно осуществить свой идеалъ, не считаясь съ отношеніями дѣйствительности и не обращая вниманія на условія времени и мѣста.

Всѣ такія попытки поражаютъ своимъ сходствомъ, и нравствственное стремленіе, лежащее въ ихъ основѣ, указываетъ постоянно въ одномъ и томъ же направленіи, какъ магнитная стрѣлка всегда обращается на сѣверъ. Съ неизмѣнною и однообразною правильностью онѣ стремятся перескочить черезъ историческую бездну, шагнуть впередъ на нѣсколько тысячъ лѣтъ и немедленно водворить царство Божіе на землѣ. Онѣ обыкновенно оканчиваются неудачей и въ лучшемъ случаѣ осуществляютъ только небольшую частицу обѣщаннаго возрожденія, но даже эти неудачи составляютъ для человѣчества лучшія изъ его воспоминаній, и безъ нихъ исторія потеряла бы смыслъ и цѣну.

Эпохи великихъ порывовъ развертываются обыкновенно на широкой исторической аренѣ, но иногда самыя мелкія общественныя единицы являются для нихъ такимъ же удобнымъ поприщемъ, и онѣ развиваются въ этихъ ограниченныхъ предѣлахъ съ наиболѣе характерными признаками, какъ будто соціологическій препаратъ, приготовленный въ лабораторіи природы и уединенный отъ окружающей среды для большей чистоты опыта.

Всякій, кто слѣдилъ за исторіей русскихъ духоборовъ въ теченіе минувшей четверти вѣка, легко могъ убѣдиться, что эта небольшая, но сильная группа русскаго племени переживала въ послѣднее время именно такое потрясеніе. Стоитъ вспомнить рядъ неожиданныхъ рѣшеній, которыя были приняты и осуществлены, попытки поступательнаго шествія по избранному пути, именно въ то самое время, когда воздѣйствіе окружающей среды сурово приказывало вернуться назадъ къ отправному пункту. Какъ бы для того, чтобы увеличить оригинальность явленія, исторія въ самомъ разгарѣ кризиса выдернула духоборскую группу изъ старой почвы и пересадила ее на совсѣмъ новое мѣсто, на плодородный континентъ, предназначенный въ судьбахъ человѣчества именно для подобной пересадки культуры. Это случилось четыре года тому назадъ, и съ тѣхъ поръ исторія жизни духоборовъ пріобрѣтаетъ двоякій интересъ, гдѣ изложеніе развитія духоборскихъ идеаловъ сплетается съ описаніемъ того, какъ пересаженное общественное растеніе пускаетъ свои корни въ новую почву, отчасти приспособляясь къ новымъ условіямъ, отчасти приспособляя ихъ къ себѣ.

* * *

Я познакомился съ духоборами почти неожиданно для самого себя, послѣ долговременнаго пребыванія въ Нью-Іоркѣ.

Пятнадцать мѣсяцевъ я просидѣлъ безвыходно въ гигантской столицѣ западнаго континента среди постылой и искусственной городской обстановки. Деревья, которыя я видѣлъ, были пересажены изъ далекихъ лѣсовъ на предварительно опустошенную почву; цвѣты, которые я могъ держать въ рукахъ, были куплены за деньги на уличномъ перекресткѣ. Я ѣлъ поддѣльную пищу, поздно вставалъ, работалъ по ночамъ, читалъ бюллетени о кулачныхъ бояхъ и подробные отчеты о празднествахъ милліардеровъ въ Саратогѣ, пробѣгалъ телеграммы о македонскихъ, армянскихъ, африканскихъ и бессарабскихъ звѣрствахъ, и, наконецъ, мнѣ стало не въ моготу. Я встрѣчалъ слишкомъ много людей, жилъ въ самой гущѣ общественной жизни и теперь ощущалъ повелительное стремленіе бѣжать безъ оглядки, куда-нибудь на край свѣта, отъ этихъ машинъ, электрическихъ трамваевъ, пронзительныхъ фабричныхъ свистковъ и безсонныхъ кафешантановъ.

Тогда я вспомнилъ, что на далекомъ западѣ, за рубежомъ Великихъ Озеръ, тамъ, гдѣ дымное дыханіе фабричной культуры еще не успѣло помрачить зеленое лоно преріи, поселилась горсть русскихъ мужиковъ и настойчиво пытается осуществить на дѣлѣ именно ту утопію, которую пророческая мечта выставляетъ предъ человѣчествомъ какъ идеалъ отдаленнаго будущаго. И я почувствовалъ себя какъ бы обязаннымъ закончить свое пребываніе въ Америкѣ знакомствомъ съ этимъ оригинальнымъ отросткомъ русскаго племени, на половину противъ своей воли переброшеннымъ черезъ океанъ.

Знакомство мое съ Духоборіей было непродолжительно, но впечатлѣніе отъ него осталось тѣмъ болѣе цѣльно и сильно.

Это былъ цѣлый русскій округъ, занимавшій шестьдесятъ миль въ длину и сорокъ въ ширину. Пятьдесятъ духоборскихъ селъ лежали на просторѣ этой обширной территоріи, какъ длинная кисть, протянутая вдоль одной главной дороги. Всѣ инородные элементы отошли въ сторону. Кругомъ были русскія лица, русскія избы, даже русскіе плетни на задворкахъ деревень. Пять недѣль подрядъ я почти не слышалъ англійской рѣчи, кромѣ случайныхъ вокабулъ, вытверживаемыхъ ребятишками изъ дешевой школьной азбуки. Иногда мнѣ положительно казалось, что передо мной сельскій уголъ Россіи, какимъ-то чудомъ перенесенный сюда за тридевять земель, въ тридесятое царство. Въ то же время это была новая, еще не видѣнная мною Россія. Окружавшее меня населеніе состояло поголовно изъ земледѣльцевъ, которые жили какъ братья и занимались мирнымъ трудомъ на плодородныхъ поляхъ Канады. Нигдѣ не было ни урядника, ни сотскаго, ни даже сельскаго старосты, ибо духоборская деревня исправляетъ свои дѣла безъ всякихъ особыхъ управителей. Иногда въ деревенской толпѣ, собравшейся на улицѣ, глаза мои невольно искали мундира или мѣдной бляхи съ надписью, но ихъ нигдѣ не было видно. Молодые парни по старой памяти носили кафтаны казацкаго покроя и суконныя шапки съ краснымъ кантомъ, но вмѣсто кокарды онѣ были украшены свѣжими цвѣтами, только что сорванными съ поля. Признаюсь, даже самая возможность подобнаго сочетанія явилась для меня совершенно неожиданной. Это былъ миражъ золотого вѣка, на мгновеніе превращенный въ дѣйствительность, какъ бы отброшенный на экранъ волшебнаго фонаря исторіи предъ глазами изумленнаго человѣчества и, быть можетъ, готовый завтра же разсѣяться въ пространствѣ. Разнообразіе міра неистощимо, и въ немъ есть мѣсто для осуществленія самыхъ причудливыхъ сновъ. Если бы какой-нибудь старый народникъ могъ выбрать себѣ сонъ по своему произволу и потомъ претворить его въ жизнь, онъ, вѣроятно, вышелъ бы похожъ на этотъ удивительный округъ. И между тѣмъ, какъ только мы приближались къ границамъ Духоборіи, мы повсюду встрѣчали образцы англосаксонской культуры, совершенно отличной по типу, жадной, дѣятельной, индивидуалистичной, не разбирающей средствъ въ борьбѣ съ природой и обстоятельствами. Все вмѣстѣ походило, чтобы взять литературный примѣръ, на старый разсказъ Златовратскаго, переплетенный вмѣстѣ съ Рёдіардомъ Киплингомъ.

И по мѣрѣ того какъ мое знакомство съ Духоборіей развивалось и шло впередъ, во мнѣ стало просыпаться чувство, которымъ русская дѣйствительность такъ рѣдко балуетъ своихъ дѣтей, — то было чувство гордости русскимъ именемъ, принадлежностью къ народу, который могъ выдѣлить изъ своей среды такой благородный отпрыскъ, полный энергіи и идеализма. Я сказалъ, что русская дѣйствительность рѣдко балуетъ насъ этимъ чувствомъ и, напротивъ, то и дѣло посылаетъ факты, возбуждающіе желаніе спрятаться, какъ говорилъ покойный Герценъ. Русское сердце истосковалось въ поискахъ содержанія для «любви къ отечеству и народной гордости». Нѣмцы гордятся школьнымъ учителемъ, который сдѣлалъ Германію культурной и могущественной. Французы принесли человѣчеству всемірную «эпоху великихъ реформъ». Англичане даже въ національномъ гимнѣ поютъ: «Never, never the Britons will be slaves» («Никогда, никогда Британцы не будутъ рабами»). Чѣмъ же можемъ мы, русскіе, восхвалить свое имя предъ исторіей?

Матеріалъ, который предлагаютъ для этой цѣли присяжные торговцы патріотизмомъ, не возбуждаетъ ничего, кромѣ отвращенія. А такъ бы хотѣлось имѣть законные поводы для народной гордости и патріотизма.

Только прекрасная русская литература даетъ этому чувству нѣкоторую пищу, безъ которой русское сердце могло бы умереть съ голода, и передъ именемъ Толстого все человѣчество раздѣляетъ наше удивленіе и любовь.

Имя Толстого упомянуто здѣсь почти случайно, но оно какъ нельзя болѣе подходитъ къ разсказу о духоборахъ, ибо и Толстой и духоборы выросли изъ одного національнаго и историческаго корня, и въ послѣдніе годы духовное развитіе духоборовъ совершалось подъ вліяніемъ идей, истекавшихъ изъ лучшаго источника русской интеллигентной мысли. И въ настоящее время Духоборія проникнута глубокимъ почтеніемъ къ «дѣдушкѣ Толстову», приравниваетъ его къ семи древнимъ мудрецамъ и называетъ его «большимъ столпомъ, которымъ подперта вся духовная слобода».

Быстрое и оригинальное развитіе Духоборіи на канадской почвѣ служитъ указателемъ того въ какомъ направленіи могли бы расцвѣтать лучшіе русскіе цвѣты, если бы ихъ не побивали весенніе ранніе морозы. Къ сожалѣнію, разсчитывать на перемѣну климата нѣтъ никакихъ основаній, и опытъ показалъ намъ, что даже изверженіе Геклы не въ силахъ растопить окружающихъ снѣговъ. Человѣчество можетъ согрѣться, только измѣняя распредѣленіе топлива и непрерывно улучшая систему общественныхъ калориферовъ. Къ этой цѣли всѣ народы идутъ вмѣстѣ внѣ условій широты и плодородія почвы. Исторія подгоняетъ заднихъ и не даетъ имъ отставать слишкомъ далеко, даже если зимняя вьюга бьетъ имъ прямо въ лицо.

Парижъ 1903 г.

I. Виннипегъ

Прерія разстилалась по обѣ стороны желѣзной дороги, широкая, ровная и сухая, какъ будто укатанная каткомъ, вымощенная пластами чернозема и накрытая сверху желто-зеленымъ, слегка волнистымъ ковромъ пшеницы. Картина была открытая, степная, хорошо знакомая мнѣ съ дѣтства. На горизонтѣ синѣли холмы, похожіе на степные курганы, тѣ же желтые суслики выглядывали изъ норъ у дороги, тяжелый степной ястребъ-шуликъ низко парилъ надъ травой, отыскивая себѣ добычу.

Широкія полосы нивъ и луговъ непрерывно смѣняли другъ друга. Мѣстами пшеница уходила подъ горизонтъ, ощетинивъ во всѣ стороны свои перепутанные колосья, какъ нечесанные волосы, и обѣщая обильный урожай, какіе бываютъ только на такихъ дѣвственныхъ, едва тронутыхъ культурой мѣстахъ. Вмѣсто неуклюжихъ изгородей она была опоясана тонкой и щетинистой проволокой, воздушно перекинутой по столбамъ, какъ телеграфный проводъ. Луга были оставлены безъ ограды, и на нихъ повсюду пасся скотъ безъ пастуха и безъ призора. Привлекаемыя шумомъ поѣзда коровы ежеминутно выходили на дорогу и чинно прохаживались по рельсамъ, заставляя паровозъ надсаждаться отъ хриплаго рева и нерѣдко даже вынуждая машиниста замедлить ходъ. Въ промежуткахъ между нивами то и дѣло встрѣчались усадьбы, большія, крѣпко обстроенныя, съ монументальною ригой и цвѣтникомъ у передняго крыльца. Но иногда въ болѣе уединенномъ мѣстѣ попадался одинокій хуторъ, весь закутанный въ солому и съ подсолнухами вмѣсто цвѣтовъ. У глинянаго крылечка стояла характерная женская фигура, въ цвѣтной плахтѣ и съ краснымъ монистомъ на шеѣ, и, приложивъ руку къ глазамъ, глядѣла на пробѣгавшій поѣздъ. И тогда мнѣ опять начинало казаться, что я гдѣ-нибудь въ Екатеринославской или Таврической губерніи.

А между тѣмъ это была Западная Канада, страна, отдаленная отъ Новороссіи на 20 тысячъ миль и мало извѣстная даже въ Западной Европѣ. Эта необозримая прерія только теперь открывалась для человѣческихъ поселеній. Она была еще дѣвственна и пуста, и линія распаханныхъ полей прилегала къ самой желѣзной дорогѣ. Это была совсѣмъ новая американская страна, и только соломенный хуторъ былъ, дѣйствительно, перенесенъ изъ Восточной Европы, изъ-подъ галицкаго Перемышля или изъ-подъ Богуслава-на-Днѣпрѣ.

Уже десять лѣтъ переселенческій потокъ льется въ эту страну широкою и ровною струей, все возрастая въ объемѣ и быстротѣ стремленія. Европейскіе народы смѣшиваются здѣсь въ пропорціяхъ еще болѣе неожиданныхъ, чѣмъ въ гаваняхъ Соединенныхъ Штатовъ. Бывшіе корнуэльскіе рудокопы и шотландскіе крофтеры селятся бокъ-о-бокъ съ рыбаками изъ Исландіи и пастухами изъ венгерской пушты. Славяне всѣхъ племенъ занимаютъ видное мѣсто, и однихъ галицкихъ русиновъ насчитывается до 60 тысячъ человѣкъ. Года три тому назадъ начали появляться русскіе хохлы, баптисты и православные, и въ двухъ-трехъ мѣстахъ уже успѣли образовать отдѣльныя колоніи.

Изъ этихъ разнородныхъ элементовъ дѣятельно формируется новая нація, и, вѣроятно, черезъ четверть вѣка эта плодородная страна будетъ соперничать съ западомъ Соединенныхъ Штатовъ.

Поѣздъ безостановочно несся и несся впередъ. Одинокіе поселки стали гуще и разнообразнѣе. Нивы смѣнились огородами. Съ лѣвой стороны появился длинный кирпичный заводъ. Желѣзнодорожное полотно расширилось и заблистало новыми рядами рельсъ. Мы подъѣзжали къ городу Виннипегу, который составляетъ для этой страны столицу и средоточіе торговли. Здѣсь скрещиваются восемь желѣзнодорожныхъ линій, и почти ежегодно городъ выпускаетъ отъ себя еще одинъ стальной лучъ, помогающій пришлому переселенію племенъ проникать дальше и дальше въ глубину малоизслѣдованной степи.

Черезъ часъ я уже стоялъ на деревянной платформѣ среди густой толпы людей, пробиравшихся къ выходу. Незадолго передъ нами пришелъ переселенческій поѣздъ, который долженъ былъ прослѣдовать дальше, на западъ, къ городу Реджайнѣ. Его безконечные вагоны вытянулись далеко впередъ за предѣлы желѣзнодорожнаго навѣса, и все разнородное населеніе ихъ высыпало наружу, чтобы воспользоваться остановкой. Эмигрантскіе вагоны въ Канадѣ — большіе, просторные, чрезвычайно удобные. Всѣ пассажиры имѣютъ спальныя мѣста, устроенныя точно такъ же, какъ въ спальныхъ вагонахъ Пульмана, но только безъ тюфяковъ и бѣлья. Впрочемъ, управленіе Тихоокеанской дороги продаетъ желающимъ подушки, одѣяла и занавѣси по заготовительнымъ цѣнамъ, и переселенцы раскупаютъ ихъ нарасхватъ, ибо на новыхъ мѣстахъ всѣ эти вещи стоятъ значительно дороже.

Населеніе поѣзда видимо разбивалось на обособленныя этнографическія группы. У двухъ переднихъ вагоновъ толпились ирландцы, разбитные, крикливые, съ длинными лицами и характерно вздернутыми носами, въ пиджакахъ съ продранными локтями и войлочныхъ шляпахъ съ вентиляціей. Съ ними былъ даже деревенскій патеръ, который, очевидно, не захотѣлъ отпустить свою паству безъ призора и рѣшился переѣхать вмѣстѣ съ нею изъ полуголоднаго деревенскаго прихода въ Лимерикѣ или въ Дерри на тучный западъ Канады. Рядомъ съ ирландцами помѣщался отрядъ финновъ, бѣлобрысыхъ, приземистыхъ и молчаливыхъ, съ мрачными лицами и медленными движеніями. Быть можетъ, среди этой ровной и сухой степи они вспоминали свои родные камни и свѣтлыя озера.

Партія подростковъ изъ Лондона ѣхала подъ предводительствомъ дядекъ полувоеннаго вида. Это были сироты, воспитанники дѣтскихъ пріютовъ, которыхъ одно благотворительное общество ежегодно пересылаетъ изъ Англіи въ Канаду и Австралію. Сироты научены ремесламъ и легко пристраиваются на мѣста. Надо замѣтить, что заработки въ западныхъ городахъ Канады такъ высоки, что мальчикъ, поступающій въ мелочную лавку подручнымъ, для начала получаетъ кромѣ полнаго содержанія, при отдѣльной комнатѣ, еще 15 долларовъ въ мѣсяцъ.

Больше половины вагоновъ занимали австрійскіе славяне, высокіе, съ бритыми лицами и длинными усами, одѣтые въ сермяжныя чамарки или короткія овчинныя куртки, выложенныя бѣлымъ шнуркомъ. Вездѣ раздавалась словацкая, польская или малорусская рѣчь. У лѣваго края платформы стояла группа человѣкъ въ пятнадцать, въ смурыхъ свитахъ и барашковыхъ шапкахъ. Одинъ носилъ на головѣ старую офицерскую фуражку съ кокардой, перешедшую, должно быть, черезъ десять рукъ, прежде чѣмъ добраться до этой желѣзнодорожной платформы. Это были баптисты изъ Полтавы. Они ѣхали черезъ Канаду въ Сѣверную Дакоту, въ недавно основанную колонію Бальфуртъ, которая является уже вторымъ русскимъ поселеніемъ въ этой мѣстности.

Дѣтскія головки, бѣлокурыя, русыя и черныя, во множествѣ выглядывали изъ оконъ вагоновъ. Дѣти были грязныя и оборванныя, нѣкоторыя прямо полуголыя. Они служили практическою иллюстраціей причинъ, которыя перегоняютъ европейскіе народы съ насиженныхъ гнѣздъ въ эти плодоносныя пустыни.

Черезъ четверть часа я шелъ по главной улицѣ, направляясь на другой конецъ города, гдѣ жили мои знакомые англичане. Это была аллея вдвое шире Невскаго проспекта, вымощенная асфальтомъ и обсаженная молодыми деревьями. Другой конецъ ея упирался въ рѣку Ассинибоинъ и переходилъ въ монументальный желѣзный мостъ, переброшенный въ предмѣстье на еще незастроенный пустырь. Виннипегъ — совсѣмъ новый городъ. Первые дома его построены 35 лѣтъ тому назадъ. Теперь въ немъ 50 тысячъ жителей. Онъ прекрасно вымощенъ, освѣщенъ электричествомъ и покрытъ цѣлою сѣтью электрическихъ трамваевъ. Двѣ главныя улицы застроены многоэтажными домами и бойкими магазинами. Въ Виннипегѣ четыре большихъ политическихъ газеты, изъ которыхъ одна — «Свободный голосъ Манитобы»[1] — сдѣлала бы честь даже Нью-Іорку съ его пресловутой «желтой» прессой, — и цѣлая серія низшихъ и среднихъ школъ. Минувшимъ лѣтомъ здѣсь была земледѣльческая и промышленная выставка, прошедшая необыкновенно удачно. Новыя торговыя и промышленныя предпріятія возникаютъ чуть не ежедневно, и заработки продолжаютъ оставаться чрезвычайно высокими. Чернорабочій на земляной работѣ или по переноскѣ тяжестей получаетъ 2 доллара въ день, плотникъ или слесарь — 4–5 долларовъ. Благосостояніе города все-таки зиждется преимущественно на торговлѣ хлѣбомъ и скотомъ, и жизненные продукты попрежнему очень дешевы, даже сравнительно съ восточной половиной Америки. Однимъ словомъ, это благодатное мѣсто, которое притягиваетъ къ себѣ не только переселенцевъ изъ-за океана, но также сотни молодыхъ людей изъ Восточной Канады и Соединенныхъ Штатовъ, приходящихъ на поиски наживы и быстрой карьеры.

Каждый разъ, когда я прохожу по улицамъ такого молодого города, возникшаго въ областяхъ земли, занятыхъ англосаксонскою расой, во мнѣ возникаетъ странное чувство. Мнѣ кажется, что передо мной особая порода людей, ушедшая впередъ отъ остального человѣчества въ своей духовной приспособленности къ развитію культуры. Они носятъ въ себѣ инстинктъ общественной организаціи во всей его полнотѣ и сложности и, явившись на новое мѣсто, немедленно создаютъ свою общественную клѣтку во всѣхъ подробностяхъ и сразу, какъ будто по мановенію волшебнаго жезла. Они прямо начинаютъ съ детальнаго раздѣленія труда, и въ то время когда одни работники только намѣчаютъ просѣки для будущихъ улицъ, другіе уже обдумываютъ планы сложныхъ предпріятій, которыя должны возникнуть, чтобы отвѣтить еще не существующему, но уже предвидимому спросу. Всѣ эти тысячи людей заботятся только о матеріальномъ благосостояніи и умѣютъ устраивать его чрезвычайно быстро и искусно. Политическія надстройки, которыя отравляютъ жизнь населенія въ городахъ старой Европы, здѣсь совершенно отсутствуютъ. Люди приходятъ сюда не управлять, а наживать деньги. Порядка никто не охраняетъ, и никому въ голову не приходитъ нарушать его. Готовность пролить кровь за отечество здѣсь не составляетъ профессіи, и даже самое имя внѣшнихъ или внутреннихъ враговъ расплывается въ туманъ и переходитъ въ разрядъ малоупотребительныхъ словъ.

Тогда мнѣ вспоминаются иные города, тоже молодые и новые, возникшіе въ колоніяхъ другой великой расы міра, но устроенные по совершенно иному типу. Они возникли для административной надобности и застроены казенными постройками. Нѣкоторые на половину заселены казенными людьми, бывшими и настоящими, другіе кишатъ невольными поселенцами и трепещутъ предъ вѣчными разбоями. Они погружены въ кромѣшную тьму по ночамъ и въ невылазную грязь. Заработки въ нихъ разсчитываются на копейки, и въ довершеніе всего, если кто-либо печетъ пирогъ съ начинкой, то обязуется, по щедринскому рецепту, вырѣзать изъ него середину, дабы принести оную въ даръ.

Вспоминая эти подробности, я еще разъ воочію убѣждаюсь, что развитіе двухъ великихъ народовъ современнаго человѣчества, дѣйствительно, совершается по весьма различнымъ путямъ.

Черезъ два часа, устроивъ свои личныя дѣла, я опять возвратился на вокзалъ. Группа переселенцевъ въ смурыхъ свитахъ не выходила изъ моей головы; я хотѣлъ также поближе взглянуть, какъ Канадская желѣзная дорога и государственное управленіе распоряжаются этой разнохарактерной и разнородной массой пришельцевъ. Западный поѣздъ успѣлъ уйти, но на станціи было попрежнему тѣсно. Люди ходили взадъ и впередъ по платформѣ, таскали свои чемоданы и мѣшки, толкались и задѣвали другъ друга. Я прошелъ въ переселенческое управленіе, которое помѣщалось въ двухъ шагахъ отъ станціи, и черезъ нѣсколько минутъ въ сопровожденіи русскаго переводчика Деррика отправился осматривать эмигрантскій домъ, гдѣ наиболѣе бѣдные изъ пришельцевъ получаютъ даровой пріютъ на первыя недѣли. Деррикъ тоже былъ довольно любопытенъ. Въ виду наплыва галицкихъ и русскихъ переселенцевъ канадское правительство завело соотвѣтственныхъ переводчиковъ во многихъ городахъ по линіи желѣзной дороги. Между ними попадаются удивительные типы. Я видѣлъ, напримѣръ, переводчика-латыша, бывшаго городового, изъ Митавы, который говорилъ на особомъ чухонско-русскомъ діалектѣ и между прочимъ упрямо называлъ барановъ баранками. Большая часть переводчиковъ, впрочемъ, происходитъ изъ Галиціи. Все это неудачники, которые не сумѣли пристроиться ни къ какому болѣе прибыльному дѣлу и пошли на мелко-чиновничій, сравнительно плохо оплачиваемый трудъ.

Деррикъ былъ родомъ изъ Коломіи и первоначально воспитывался въ семинаріи, намѣреваясь избрать духовное поприще. Но въ одномъ изъ послѣднихъ классовъ съ нимъ произошла «непріятность приватнаго свойства», по его собственному краткому выраженію, и ему пришлось уѣхать изъ Галиціи. Онъ попалъ въ Вѣну, потомъ въ Парижъ и постепенно добрался до Западной Канады. Въ Виннипегѣ онъ прожилъ уже лѣтъ восемь и перепробовалъ много поприщъ, было даже секретаремъ мѣстной группы «рыцарей труда», основанной другимъ русскимъ переселенцемъ, Макарскимъ, но вскорѣ вышелъ изъ нея съ нѣкоторымъ трескомъ и пошелъ на казенную службу. Теперь у него, впрочемъ, были жена и четверо дѣтей, и мысли его были направлены только къ тому, чтобы упрочить свое положеніе на этомъ временно созданномъ мѣстѣ. По русски онъ говорилъ плохо и употреблялъ невпопадъ простонародные обороты, заимствованные отъ духоборовъ, которые постоянно приходятъ въ Виннипегъ на заработки. Деррикъ довелъ меня до дверей эмигрантскаго дома и ушелъ назадъ. Ему нужно было написать цѣлую груду актовъ объ отводѣ земли русинскимъ переселенцамъ, которые выбрали себѣ малоплодородные участки, лежащіе у самаго города, но до сихъ поръ не находившіе охотниковъ.

Эмигрантскій домъ состоялъ изъ двухъ отдѣльныхъ бараковъ. Одинъ — побольше и почище — назначался для болѣе культурныхъ переселенцевъ изъ Англіи и Скандинавскихъ государствъ. Въ немъ стояли кровати, застланныя простынями, и деревянные столы. Жильцовъ, однако, не было, ибо среди англо-скандинавскихъ пришельцевъ полные бѣдняки рѣдки. Кромѣ того, и англичане, и скандинавы питаютъ закоренѣлую ненависть ко всякаго рода казеннымъ помѣщеніямъ.

Другой баракъ назначался для восточныхъ варваровъ. Онъ былъ очень грязенъ, и вся мебель его состояла изъ деревянной лавки со сломанною ногой, которая была прислонена къ стѣнѣ и укрѣплена подставленнымъ снизу чурбаномъ. Груда соломенныхъ тюфяковъ была свалена въ углу. Полъ, навѣрное, не былъ мытъ со времени постройки, и досчатыя стѣны были испещрены слѣдами раздавленныхъ клоповъ. Къ моему удивленію, все населеніе барака состояло изъ малороссовъ изъ-подъ Полтавы, которые пріѣхали сюда нѣсколько дней тому назадъ и пока пріютились въ эмигрантскомъ домѣ. Ихъ было три семьи. Мужчинъ не было, они ушли на работу. Одна изъ функцій переселенческаго управленія — отыскивать работу своимъ кліентамъ, и оно исполняетъ ее чрезвычайно быстро и успѣшно. Такимъ образомъ, черезъ двѣ-три недѣли эмигрантъ уже получаетъ возможность занять собственную квартиру, и держать его въ казенномъ клоповникѣ нѣтъ болѣе основанія.

Группа женщинъ сидѣла на полу, собравшись въ кружокъ, и пила чай. Скатертью имъ служилъ головной платокъ одной изъ нихъ, которая сидѣла простоволосая, съ чайникомъ въ рукахъ и ребенкомъ на колѣняхъ. Рядомъ сидѣла другая, подобравъ ноги и сгорбившись надъ своей грубой глиняной чашкой. Она была еще совсѣмъ молодая, и лицо у нея было странное, — узкое, съ большимъ лбомъ и строгимъ выраженіемъ. Глаза у нея были выцвѣтшіе, прищуренные, очевидно больные. Они постоянно смотрѣли внизъ и даже въ разговорѣ почти никогда не обращались на лицо собесѣдника. Выходило, какъ будто эта женщина разговариваетъ сама съ собой или съ кѣмъ-то невидимымъ, кому она не рѣшается посмотрѣть въ глаза.

Множество ребятишекъ, маленькихъ, грязныхъ, полунагихъ, ползали во всѣхъ углахъ и кувыркались на грудѣ рухляди. Ихъ было такъ много, что они скрадывали пустоту барака и какъ-то придавали ему жилой видъ.

— Чьи же эти дѣти? — невольно спросилъ я, когда нѣсколько оборванцевъ, свившись въ живой клубокъ, скатились съ груды тюфяковъ, прямо мнѣ подъ ноги, не переставая на ходу тузить и щипать другъ друга.

Женскій кружокъ тотчасъ же вывелъ меня изъ недоумѣнія.

— У мене шестеро, — сказала простоволосая баба, — тутай въ Мелигранѣ. Та двое на улици, та одинъ съ батькомъ ушелъ.

— Та и у меня тоже девьять, — сказала ея сосѣдка съ лѣвой стороны, толстая, съ краснымъ лицомъ, одѣтая съ патріархальною простотой, въ длинную холщевую рубаху, подпоясанную шерстянымъ гайтаномъ. — У Дуни тоже девять, — прибавила она. — Вси здисяй въ Телеграмѣ.

Она ткнула пальцемъ въ грудь третью участницу кружка, маленькую сморщенную старушенку, потомъ указала рукой въ уголъ на группу копошившихся ребятишекъ. Мелигранъ и Телеграмъ, очевидно, составляли видоизмѣненіе непривычнаго слова эмигрантъ и обозначали эмигрантскій баракъ.

Молодуха съ больными глазами помолчала, не поднимая глазъ съ земли.

— А у мене нема ни едного, — наконецъ сказала она. — Ни дітей, — ни чоловіка!.. Я сама една!..

— Ото! — сказала простоволосая. — Тожъ тобі ладнійше одъ насъ (тебѣ лучше, чѣмъ намъ)!..

— Біда съ дітми на чужій стороні! — пояснила она, обращаясь ко мнѣ. — Та ще и въ дорозі, на чугунці тій… Хто плаче, хто гомонить, хто істи просить. А я имъ кажу: цытьте, діти, бо вкину подъ рейки, тутъ васъ машина и задавитъ (молчите, дѣти, не то кину на рельсы, тутъ васъ машина и задавитъ)!

— Ни! — сказала молодуха упрямо и просто. — Чоловікъ да дитина-то наймыльше одъ усего!..

— А на судні еще хуже, — продолжала простоволосая перебирать свои воспоминанія. — Блюютъ. Судно качае: бухъ, бухъ, бухъ! А я имъ кажу: цытьте, діти, бо вкину въ воду — то воны и замовчатъ!

Она говорила удивительно ровнымъ, почти безучастнымъ голосомъ. Очевидно, слезы, голодъ и готовность броситься въ воду или на рельсы поѣзда вошли въ житейскій обиходъ этой группы странницъ, и онѣ не видѣли во всемъ этомъ ничего особенно необыкновеннаго.

— У мене бувъ чоловікъ, — сказала молодуха, продолжая думать о своемъ, — да его въ москаляхъ спекли, въ Палтантурѣ. Потимъ того кажутъ, ступай домой! Тамъ духъ легкій, — вылічишься! А одъ же не вылічився, померъ.

Въ комнатѣ стало какъ-то тоскливо послѣ этихъ немногихъ словъ.

— А что, не скучно вамъ объ родномъ мѣстѣ? — спросилъ я по невольной ассоціаціи идей.

— Сумно? — переспросила простоволосая. — Зачѣмъ намъ сумовать? Можетъ, здѣсь лучше будетъ.

— Вездѣ Божья земля! — подхватила баба въ холщевой рубахѣ. — Насъ вонъ сосѣди съ села не пускали. Куда, говорятъ, ѣдете? На гибель ѣдете! И агентъ жидовскій… Вкинутъ васъ жиды въ воду, не довезутъ до мѣста… А все-же-таки довезли!

Молодуха не сказала ничего и вдругъ заплакала своими больными, наполовину незрячими глазами, и эти молчаливыя слезы были краснорѣчивѣе самаго подробнаго отвѣта.

Пятая женщина, одѣтая нѣсколько получше, сидѣла съ другого края группы. Это была гостья, жившая на вольной квартирѣ и пришедшая въ «Мелигранъ» навѣстить своихъ товарокъ.

— Христина!.. Ильпинская!.. — укоризненно заговорила она. — Та яка-жъ ты дурна!.. Здѣсь вѣдь справди лучше… — Вотъ я портомойниця, платья мою, — продолжала она, — полтретья доляра на два дні заробляю… Да еще піду, а пані спроситъ: «А паляница (хлѣбъ) у тебе есть?» Я скажу: «Нема», то она паляницу дастъ. А потомъ снова спроситъ: «А молоко у тебе есть?» А я опять скажу: «Нема». То она и молока дастъ.

— А по-каковски вы съ ней говорите? — поинтересовался я. — По-англійски?

— Отъ! — презрительно отозвалась гостья. — То бараняча мова: бя, бя! Я іи на розумъ не беру. А пані таки по-нашему молвитъ, по-руську. То наши земляки изъ Руссіи…

Портомойница имѣла въ виду русскихъ нѣмцевъ изъ Либавы и Саратова, которыхъ много въ Виннипегѣ и во всей Западной Канадѣ.

Большая часть живетъ очень зажиточно, особенно менониты, которые пришли сюда, когда страна была еще пуста, и могли выбрать лучшую землю.

Тѣ, которые остались въ городахъ, стали домовладѣльцами и купцами. Изъ позднѣйшихъ пришельцевъ многіе успѣли предварительно совсѣмъ обрусѣть и до сихъ поръ охотно говорятъ по-русски.

Часы пробили шесть. Рабочій день былъ оконченъ, и мужчины одинъ-по-одному стали собираться въ переселенческій баракъ. Пришелъ менонитскій проповѣдникъ, рыжій и приземистый, въ башмакахъ, огромныхъ, какъ лодки, и съ громаднымъ сѣрымъ цилиндромъ на головѣ, похожимъ на печную трубу. Онъ говорилъ по-нѣмецки, но все-таки часто вставлялъ въ рѣчь ломаныя русскія слова. Онъ разсказалъ мнѣ, что нарочно пріѣхалъ изъ своей деревни за 30 миль отъ города и что на-завтра онъ собирается проповѣдывать въ баптистской молельнѣ, куда сходились для молитвы почти всѣ русскіе переселенцы. Молельня эта, по его словамъ, пріобрѣла совершенно международный характеръ, и даже англійскіе члены конгрегаціи учатся распѣвать русскіе гимны вмѣстѣ съ переселенцами. Вслѣдъ за нѣмцемъ прошелъ какой-то старый полякъ или литвинъ, пьяный, истерзанный, безъ сюртука и съ бутылкой рома въ карманѣ. Голова у него была бѣлая, какъ лунь, но онъ держался пѣтушкомъ и даже отпускалъ довольно вольныя шутки. Женщины относились къ нему съ неистощимымъ терпѣніемъ.

— Выпилъ, старый! — добродушно говорили онѣ и очень скоро уложили его спать въ углу на тюфякахъ, прикрывъ его какой-то пестрой попоной, изображавшей одѣяло.

Большая часть пришедшихъ все-таки были русскіе. Они явились, какъ были на работѣ, въ грязныхъ холщевыхъ рубахахъ и съ руками, запачканными въ глинѣ. Все это были, очевидно, новички; даже ихъ рабочая одежда имѣла характерный русскій покрой и отличалась отъ американской. Картузы у нихъ были русскіе съ кожанымъ козырькомъ и ватнымъ подбоемъ. Нѣкоторые были совсѣмъ безъ шапокъ. У одного на головѣ красовался бѣлый гречневикъ совсѣмъ архаическаго вида.

Въ баракѣ, впрочемъ, не на чемъ было даже присѣсть.

— Пойдемъ лучше къ намъ! — предложилъ Капустинскій, рослый и костлявый портной, который жилъ въ Виннипегѣ уже третій годъ и имѣлъ болѣе постоянное обиталище, чѣмъ другіе.

Жилище Капустинскаго было на другомъ концѣ главной улицы. Онъ занималъ нижній этажъ полуразрушеннаго дома, въ верхнемъ этажѣ котораго находился складъ старой мебели. Внизу было такъ сыро и темно, что мы даже не подумали войти внутрь его и усѣлись на дворѣ на обрубкахъ бревенъ, разбросанныхъ по всѣмъ угламъ.

И здѣсь было много ребятишекъ. Они копошились у задней стѣны, на кучѣ песку за бревнами.

На мой вопросъ Капустинскій объяснилъ, что у него тоже девять дѣтей. Это, повидимому, было установленное число. Кромѣ собственныхъ дѣтей у Капустинскаго были два племянника и два пріемыша, и вся семья состояла изъ пятнадцати человѣкъ.

Гости продолжали подходить. Одни изъ нихъ только что побывали на рѣкѣ, чтобы смыть рабочую грязь, и волосы ихъ лоснились отъ сѣраго мыла. Трое сыновей Капустинскаго пришли вмѣстѣ. Они были почти совсѣмъ мальчики, и всѣ казались одного возраста. Съ ними пришелъ и старшій пріемышъ, высокій и крѣпкій, но съ меланхолическимъ выраженіемъ лица. Онъ не успѣлъ вымыться, и даже въ волосахъ его налипли кусочки сѣрой глины. Придя во дворъ, онъ немедленно вытащилъ изъ-за голенища истрепанную книжку и, усѣвшись на бревнѣ, принялся за чтеніе. Мало-по-малу во дворъ собралось около тридцати человѣкъ.

— Какъ это вы пріѣхали сюда? — задалъ я стереотипный вопросъ этой русской толпѣ, успѣвшей перебраться на совсѣмъ новую почву.

— А такъ и пріѣхали! — отозвался приземистый человѣкъ въ холщевыхъ штанахъ съ мотней и въ короткомъ жилетѣ, составленномъ изъ разноцвѣтныхъ заплатъ. — Изъ-подъ Полтавы… Тѣсно въ Полтавщинѣ. Затѣсненная земля…

— А на какія деньги? — спрашивалъ я.

Пестрый жилетъ не отвѣчалъ.

— Скажи ты, Грынь! — обратился Капустинскій къ своему сосѣду, небольшому человѣку съ бѣлокурой бородкой и свѣтло-голубыми глазами. Онъ держалъ въ рукахъ пилу, какъ эмблему своего ремесла.

— Какія наши деньги? — сказалъ Грынь. — Помогали одинъ другому, у кого чѣмъ было… Кто шматокъ земли продалъ. Въ Полтавщинѣ каждый кавалокъ земли — сто — двѣсти карбованцевъ, не такъ, какъ здѣсь. У кого хата была, у кого корова, — все деньги.

— Мнѣ вотъ братья помогли, — прибавилъ онъ. — Ты, говорятъ, холостой человѣкъ, испытай тую Америку, какая она для людей. Если понравится тебѣ, напиши; пріѣдемъ и мы…

— Что же вы, написали? — спросилъ я.

— Я еще денегъ не заробивъ! — отозвался Грынь. — Надо долга отдати, а то на слово не повѣрятъ!

Я не вполнѣ понялъ, имѣлъ ли разсказчикъ въ виду братьевъ по крови или по вѣрѣ, но это, по-видимому, были люди недовѣрчивые, которые не хотѣли пускаться на невѣрное предпріятіе.

— Мы тоже другъ-другу помогали! — сказалъ пестрый жилетъ.

Очевидно, тутъ было нѣсколько группъ, пріѣхавшихъ въ разное время.

— А то!.. Въ Писаніи сказано: помогай ближнему до семи разъ и еще семь разъ семь. Кто есть ближній? Перво — своя родина (собственные родные), потомъ — своя вѣра, потомъ — всѣ люди. То мы и помогали поэтому.

— А ни? — возразила портомойница на это своеобразное богословское заявленіе. Она вмѣстѣ съ Христиной послѣдовала за мужчинами. — Надо всякаго миловать ровно. Вотъ съ нами на пароходѣ жиды ѣхали, пять семей. Какія были деньги, все отдали на машину да на билетъ. А потомъ какъ засѣли въ Емигранѣ (она нѣсколько запнулась, но выговорила это слово правильнѣе другихъ), йисти нечего у нихъ. То мы имъ по доляру на день давали отъ своего имѣнія. Только бы не засохли они съ голода. Ой, бѣдненькіе, даже взгадывать худо такую бѣду! Плачутъ, руки цѣлуютъ, въ ноги кланяются. А мы имъ говоримъ: «Не намъ кланяйтесь, а Тому, Кто дае и вамъ, и намъ, на общую долю».

— А гдѣ лучше жизнь? — задалъ я другой стереотипный вопросъ.

— Та щожъ? — отозвался съ другой стороны двора мрачный, очевидно пессимистическій голосъ. — Бѣдному человѣку вездѣ худо, хоть сквозь землю пройди. Да хоть и въ Канадѣ этой, работай, какъ черный волъ, даже рубашка не обсыхаетъ.

— Опять закаркалъ! — съ неудовольствіемъ возразилъ человѣкъ въ пестромъ жилетѣ. Прировнявъ злото до блота… Какая намъ жизнь была, какъ воробью при дорогѣ. Кто схвативъ, тотъ и сдушивъ. А здѣсь наша заработка два доляра на день!

Пестрый жилетъ, очевидно, былъ оптимистомъ и поклонникомъ канадской жизни.

— А земля крѣпкая, какъ глей, — настаивалъ пессимистъ. — Ея и лопата не беретъ. Въ Полтавѣ нѣту такой крѣпкой земли. Работа легче…

— Легче! — съ негодованіемъ передразнилъ оптимистъ. — А курицу выгнать негдѣ. Вотъ она какая легкость. А здѣсь заплати десять доляровъ и бери пятьдесятъ десятинъ, еще съ прибавой.

— А за четвертакъ — лѣсу на постройку и топку! — подхватилъ другой голосъ. — Гдѣ еще есть на свѣтѣ такая благодать?

Вмѣсто земляныхъ работъ мысль ихъ перескочила на земельные надѣлы, и они перебирали условія отвода казенныхъ участковъ, которыя дѣйствительно даютъ каждому способному основать хозяйство 160 акровъ земли и необходимое количество лѣса, со взносомъ десяти долларовъ за участокъ.