Эпидемия. Настоящая и страшная история распространения вируса Эбола

Он принялся фотографировать с помощью микроскопа. Машина выдала несколько негативов. Он отнес их в темную комнату, выключил свет и начал проявлять их. В кромешной тьме у него было время подумать. Он считал дни, прошедшие с момента контакта с агентом. Он нюхал эту фляжку в пятницу, перед тем как отправиться на охоту. Это было… десять дней назад. Какой у Марбурга инкубационный период? Он не был уверен. Посмотрим – обезьянам, которые вдохнули марбургский вирус, потребовалось много времени, чтобы болезнь проявилась, от шести до 18 дней. Он был на десятом дне.

«Я могу заболеть. Могу заболеть им в ближайшее время! У меня вчера болела голова? А сейчас болит? У меня есть температура?» Он потрогал лоб. Все хорошо. Если у меня не болит голова на десятый день, это не значит, что у меня не будет головной боли на двенадцатый. Как глубоко я дышал, когда нюхал эту фляжку? Щелкнул ли я колпачком? Так можно все забрызгать. Я не могу вспомнить. Тер ли я потом глаза руками? Не помню. Трогал ли я рот? Может быть, я не знаю.

Том думал, не совершил ли он ошибку. Может, это и не Марбург. Он был всего лишь стажером, он только учился этому. Поиск основных агентов 4-го уровня биобезопасности на окраинах Вашингтона, округ Колумбия, – это не то, чем обычно занимаются интерны. Может быть, это вообще не филовирус. Насколько я в этом уверен? Если пойти и сказать боссу, что я нашел марбургский вирус, и это окажется неправдой, то карьера пойдет коту под хвост. Если принять неверное решение, то в первую очередь поднимешь панику. А во-вторых, станешь посмешищем.

Он включил свет в темной комнате, достал негативы из ванны и поднес их к свету.

Он видел на негативах змееподобные частицы вируса. Это были белые кобры, спутанные между собой, как волосы Медузы. Они были лицом самой природы, непристойной богини, явленной обнаженной. Эти штуки были потрясающе красивы. Глядя на них, он почувствовал, как его вытягивает из мира людей в мир, где моральные границы размываются и, наконец, полностью растворяются. Он терялся в изумлении и восхищении, хотя и знал, что стал добычей. Жаль, что этот вирус не получится убить одним выстрелом из винтовки.

В этих изображениях он увидел еще кое-что, что заставило его испугаться и проникнуться благоговейным страхом. Вирус изменил структуру клетки почти до неузнаваемости. Он превратил клетку в нечто, напоминающее шоколадное печенье, в основном состоящее из шоколадной крошки. «Крошка» представляла собой кристаллические блоки чистого вируса. Он знал их как «включенные тела».

Это были выводки вирусов, готовящихся к вылуплению. Когда вирус растет внутри клетки, в центре появляются кристаллоиды или кирпичики. Затем они движутся наружу, к поверхности клетки. Когда кирпич касается внутренней поверхности клеточной стенки, он распадается на сотни отдельных вирусов. Вирусы имеют форму нитей. Нити проталкиваются сквозь клеточную стенку и вырастают из клетки, подобно траве, поднимающейся из засеянного суглинка. Когда кирпичи появляются и движутся наружу, они искажают клетку, заставляя ее выпячиваться и менять форму, и наконец клетка разрывается и умирает. Нити отрываются от клетки и дрейфуют в кровоток хозяина, размножаясь и захватывая все больше клеток, формируя кирпичики и разрывая клетки.

Взглянув на кирпичи, он понял, что пятнышки внутри клеток, которые он сравнил с перцем, когда десять дней назад смотрел на клетки в пробирке, на самом деле были включенными телами. Вот почему клетки выглядели опухшими и жирными. Потому что они были беременны и забиты кирпичиками вируса. Потому что они были готовы взорваться.

27 ноября, понедельник, 10:00

Первый ангел

Том Гейсберт распечатал негативы на глянцевой бумаге размером 20 на 25 см и направился в кабинет своего босса Питера Ярлинга. Он пронес фотографии по длинному коридору, спустился вниз, прошел через охраняемую дверь, провел удостоверением личности по сенсору и вошел в лабиринт комнат. Он кивнул солдату – повсюду были солдаты, занятые своими делами, – и поднялся по лестнице на еще один пролет мимо конференц-зала, на стене которого висела карта мира. В этой комнате армейцы обсуждали вспышки вируса. В комнате шло совещание. Миновав ее, он подошел к группе кабинетов. Один из них представлял собой заваленный бумагами беспорядок, внушающий благоговейный ужас. Кабинет принадлежал Джину Джонсону, специалисту по биологической опасности, который возглавлял экспедицию в пещеру Китум. Напротив находился кабинет Питера Ярлинга, который был аккуратным и маленьким, и в нем было окно. Ярлинг поставил рабочий стол под окном, чтобы было больше света. На стенах висели рисунки его детей. Рисунок его дочери изображал кролика под ярким желтым солнцем.

На полке стояла африканская скульптура человеческой руки, держащей на кончиках пальцев яйцо, словно это яйцо содержало что-то интересное, готовое вылупиться.

– В чем дело, Том? – спросил Ярлинг.

– У нас тут большая проблема. – Гейсберт разложил фотографии в ряд на столе Ярлинга. Стоял серый ноябрьский день, и свет из окна мягко падал на изображения Медузы. – Это от обезьян Рестона, – сказал Гейсберт. – Я думаю, что это филовирус, и есть большие заметные шансы, что это Марбург.

Ярлинг вспомнил, как понюхал фляжку, и сказал:

– Это не смешно.

– Это не шутка, Питер.

– Вы уверены? – спросил Ярлинг.

Гейсберт сказал, что абсолютно уверен.

Ярлинг внимательно рассмотрел фотографии. Да, он видел червей. Да, он и Гейсберт могли бы вдохнуть его в свои легкие. Ну, головных болей у них пока не было. Он вспомнил, как сказал патологоанатому, разрезая маленький розовый кусочек загадочного мяса в алюминиевой фольге: «Хорошо, что это не Марбург». Да, конечно.

– Эта штука подходящего размера? – спросил Ярлинг. Он взял линейку и измерил частицы.

– Они выглядят слишком длинными для Марбурга, – ответил Гейсберт. Частицы Марбурга образуют петли, похожие на кольца. Эта штука больше походила на спагетти. Они открыли учебник и сравнили рисунки Гейсберта с картинками из учебника.

– По-моему, неплохо, – заметил Ярлинг. – Я покажу его Си Джею Питерсу.

Ярлинг, гражданский сотрудник, решил поставить в известность военное командование. Он начал с полковника Кларенса Джеймса Питерса, доктора медицины. Питерс был начальником отдела оценки заболеваний в Институте, врачом, который имел дело с опасными неизвестными. («Интересными штуками», как он это называл.) Питерс создал этот отдел почти единолично и управлял им единолично. Для военного он был необычным человеком, простым и небрежно-блестящим. У него были очки в проволочной оправе, круглое румяное приятное лицо с усами и легкий техасский акцент. Он был невысокого роста, но любил поесть и считал, что у него избыточный вес. Он бегло говорил по-испански, выучив язык за годы, проведенные в джунглях Центральной и Южной Америки в поисках горячих агентов. По армейским правилам он должен был являться на работу в восемь утра, но обычно приходил около десяти. Он не любил носить форму. Обычно он носил выцветшие синие джинсы с яркой гавайской рубашкой, сандалии и грязные белые носки, выглядя так, словно только что провел ночь в мексиканском отеле. Отсутствие униформы он объяснял тем, что страдал от «стопы атлета» – неизлечимой тропической болезни, которую перенес в Центральной Америке и от которой так и не смог избавиться, – поэтому ему приходилось носить носки с сандалиями, чтобы поддерживать циркуляцию воздуха вокруг пальцев ног, а джинсы и яркая рубашка были частью пакета.

Си Джей Питерс мог проплыть сквозь бюрократию, как акула. Он внушал своим подчиненным большую преданность и легко и сознательно наживал себе врагов, когда это было ему выгодно. Он ездил на красной Toyota, знававшей лучшие времена. Во время путешествий по тропическим лесам и саваннам он с удовольствием ел все, что ели местные жители. Он ел лягушек, змей, мясо зебр, медуз, ящериц и жаб, сваренных целиком в их шкуре, но считал, что никогда не ел саламандр, по крайней мере ни одной, которую он смог бы опознать в супе. Он ел вареное бедро обезьяны и пил банановое пиво, сброженное человеческой слюной. В Центральной Америке, возглавляя экспедицию в поисках вируса Эбола, он оказался в стране термитов во время сезона роения и ждал у термитного гнезда, собирал роящихся термитов и ел их сырыми. Он считал, что у них приятный ореховый вкус. Ему так нравились термиты, что он охлаждал их вместе со своими образцами крови, чтобы сохранить их свежими весь день и перекусить ими, как арахисом с вечерним джином, когда солнце садилось над африканскими равнинами. Он любил задушенную морскую свинку, запеченную в собственной крови и внутренностях. Морская свинка раскрывается, как книга, предлагая сокровища, и он наслаждался, выбирая и поедая легкие, надпочечники и мозг зверька. И он неизбежно платил свою цену. «Я всегда заболеваю, но это того стоит», – сказал он мне однажды. Он очень верил в карты, и в его офисе всегда было много карт, развешанных по стенам, показывающих места вспышек вируса.

Ярлинг положил фотографии Гейсберта в папку. Он не хотел, чтобы их кто-нибудь видел. Питерса он застал на совещании в конференц-зале, где висела карта мира. Ярлинг похлопал его по плечу.

– Я не знаю, чем ты сейчас занимаешься, Си Джей, но у меня есть кое-что поважнее.

– В чем дело?

Ярлинг держал папку закрытой.

– Это немного неприятно. Я не хочу светить этим здесь.

– Что тут такого неприятного?

Ярлинг слегка приоткрыл папку – ровно настолько, чтобы Си Джей увидел спагетти – и захлопнул ее.

На лице полковника отразилось удивление. Он встал и, не сказав ни слова остальным, даже не извинившись, вышел из комнаты вместе с Ярлингом. Они вернулись в кабинет Ярлинга и закрыли за собой дверь. Гейсберт был там и ждал их.

Ярлинг разложил на столе фотографии.

– Взгляни на это, Си Джей.

Полковник пролистал фотографии.

– А это вообще откуда? – спросил он.

– Это от тех обезьян из Рестона. Я думаю, это нехорошо. Том думает, что это Марбург.

– Мы и раньше обманывались, – сказал Си Джей. – Многие вещи похожи на червей.

Он уставился на фотографии. Черви были безошибочно узнаваемы, и, помимо них, были кристаллоиды – кирпичи. Все выглядело настоящим. И ощущалось настоящим. Си Джей ощутил то, что позже назовет «главным признаком того, что делу крышка», «главным фактором рвоты». Он думал: «Это будет ужасная проблема для города в Виргинии и для людей там».

– Первый вопрос, – продолжал он. – Каковы шансы лабораторного заражения?

Это вещество могло быть армейским штаммом Кардинала – оно могло каким-то образом просочиться из морозильника и попасть в те колбы. Но это казалось невозможным. И чем больше они размышляли, тем более невероятным это казалось. Основной штамм содержался в другой части здания, за несколькими стенами биоизоляции контейнмента, на большом расстоянии от обезьяньих пробирок. Многочисленные меры предосторожности должны были предотвратить случайное высвобождение вируса, подобного штамму Кардинала. Это просто невозможно. Это не могло быть случайным заражением. Но это может быть что-то другое, а не вирус. Это может быть ложная тревога.

– Люди здесь видят что-то длинное и жилистое и думают, что это филовирус, – сказал Си Джей Питерс. – Я настроен скептически. Многие вещи похожи на Марбург.

– Согласен, – ответил Ярлинг. – Это может быть просто ерунда. Это может быть просто еще одно лох-несское чудовище.

– Как вы собираетесь это подтвердить? – спросил его полковник.

Ярлинг объяснил, что он планирует проверить клетки с помощью образцов человеческой крови, которые заставят их светиться, если они будут заражены Марбургом.

– Хорошо, ты проверяешь Марбург, – сказал Си Джей. – Вы собираетесь провести тест на Эболу?

– Конечно, я уже думал об этом.

– Когда анализы будут готовы? Потому что, если у этих обезьян Марбург, мы должны решить, что делать.

Дэн Дальгард, например, был главным кандидатом на заражение Марбургом, потому что он препарировал эту обезьяну.

– К завтрашнему дню я точно скажу, Марбург это или нет, – сказал Ярлинг.

Питерс повернулся к Тому Гейсберту и сказал, что ему нужны дополнительные доказательства – ему нужны фотографии агента, который на самом деле растет в печени обезьяны, умершей в обезьяннике. Это доказывало бы, что он жил в обезьянах.

Си Джей видел, что назревает военный и политический кризис. Если общественность узнает, что делает Марбург, начнется паника. Он встал с фотографией змей в руке и сказал:

– Если мы собираемся объявить, что в Вашингтон прорвался Марбург, нам лучше быть чертовски уверенными в своей правоте.

Затем он бросил фотографию на стол Ярлинга и вернулся к своей встрече под картой мира.

После того как Си Джей Питерс покинул кабинет Ярлинга, между Питером Ярлингом и Томом Гейсбертом произошел деликатный разговор. Они закрыли дверь и тихо поговорили о происшествии с принюхиванием. Это необходимо было оставить между ними. Ни один из них не сказал полковнику Си Джею Питерсу, что они нюхали эту фляжку.

Они считали дни, оставшиеся до их разоблачения. Десять дней прошло с тех пор, как они откупорили фляжку и понюхали то, что могло быть водой с марбургским вирусом. Завтра будет одиннадцатый день. Часы тикали. Они находились в инкубационном периоде. Что они собираются делать? А как насчет их семей?

Они гадали, что сделает полковник Питерс, если узнает, что они сделали. Он может отправить их в Тюрягу – больницу 4-го уровня биоизоляции. Они могут оказаться в Тюряге за воздухонепроницаемыми замками и двойными стальными дверями, где за пациентами ухаживают медсестры и врачи в скафандрах. Месяц в тюрьме, пока врачи в скафандрах нависают над тобой и берут образцы твоей крови, ожидая, когда ты начнешь разрушаться.

Двери тюрьмы заперты, воздух находится под отрицательным давлением, а телефонные звонки контролируются, потому что люди в Тюряге испытывают эмоциональные срывы и пытаются убежать. На второй неделе они начинают отключаться от реальности. Впадают в клиническую депрессию. Теряют коммуникабельность. Пялятся на стены, безмолвные, пассивные, даже телевизор не смотрят. Некоторые из них становятся взволнованными и испуганными. Некоторых нужно постоянно держать на капельнице с валиумом, чтобы они не колотили по стенам, не разбивали смотровые окна, не рвали медицинское оборудование. Они сидят в камере смертников в одиночном заключении, ожидая острых лихорадок, ужасных болей во внутренних органах, мозговых инсультов и наконец развязки с ее внезапными, неожиданными, неконтролируемыми потоками крови. Большинство из них громко заявляют, что они ничему не подвергались. Они отрицают, что с ними может что-то случиться, и обычно с ними ничего не случается, физически, в тюрьме, и они выходят здоровыми. Их сознание – это совсем другая история. В тюрьме они становятся параноиками, убежденными, что армейская бюрократия забыла о них, оставила их гнить. Когда они выходят, они дезориентированы. Они выходят из шлюза, бледные, потрясенные, неуверенные, дрожащие, сердитые на армию, сердитые на самих себя. Медсестры, пытаясь подбодрить их, дают им торт, усыпанный количеством свечей, равным количеству дней, которые они провели в больнице. Они растерянно и испуганно моргают, глядя на массу горящих свечей на своем торте в тюрьме, возможно, больше свечей, чем они когда-либо видели на одном из своих собственных именинных тортов. Один парень был заперт в тюрьме на 42 дня. 42 свечи на его тюремном торте.

Многие из тех, кто был изолирован в Тюряге, решают прекратить работу на уровне 4, начинают находить всевозможные оправдания тому, почему они на самом деле не могут надеть скафандр сегодня, завтра или послезавтра. Многие из тех, кто был в больнице, в конце концов бросают работу и вообще уходят из Института.

Питер Ярлинг чувствовал, что в целом ему не грозит заражение вирусом, как и Тому. Если он действительно заразился, то скоро узнает об этом. Анализ крови должен быть хорошим, иначе у него появится непроходящая головная боль. Во всяком случае, он твердо верил, что заразиться Марбургом не так-то легко, и не думал, что его семье или кому-то еще в городе грозит опасность.

Но подумайте о Дэне Дальгарде, который режет обезьян. Наклоняясь и дыша обезьянкой, когда он вскрывал им животы. Он склонился над их внутренностями, над лужей марбургской крови. Так почему же тогда Дальгард не умер? Что ж, рассуждал он, с ним ничего не случилось, так что, может быть, и с нами ничего не случится.

Откуда взялся вирус? Был ли это новый штамм? Что он мог сделать с человеком? Первооткрыватель нового штамма вируса получает его имя. Ярлинг подумал и об этом. Если их с Томом запрут в больнице, они не смогут провести никаких исследований этого вируса. Они были на пороге великого открытия, и слава о нем, возможно, мучила их. Найти филовирус вблизи Вашингтона было открытием всей жизни.

По всем этим причинам они решили держать язык за зубами.

Они решили проверить свою кровь на вирус. Ярлинг сказал Гейсберту что-то вроде: «Мы возьмем образцы своей крови, прямо сейчас». Если их кровь окажется положительной, они немедленно явятся в «тюрьму». Если их кровь останется отрицательной и у них не появятся другие симптомы, то шансов, что они могут заразить кого-то еще, мало.

Очевидно, они не хотели идти в обычную клинику и сдавать кровь армейской медсестре. Поэтому они нашли дружелюбного гражданского лаборанта, он накрутил резинку вокруг их рук, и они смотрели, как он заполняет несколько пробирок их кровью. Лаборант понял, что произошло, и сказал, что будет держать рот на замке. Затем Ярлинг надел скафандр и отнес свою кровь в горячую лабораторию 4-го уровня. Он также взял с собой кровь Гейсберта и пробирки с молочной жидкостью. Работать с собственной кровью в скафандре было очень странно. Однако оставлять свою кровь там, где кто-то мог случайно подвергнуться ее воздействию, было довольно рискованно. Его кровь должна была быть сохранена в горячей зоне. Если она была заражена Марбургом, Ярлинг не хотел нести ответственность за то, что она кого-то убила. Он сказал себе: «Учитывая, что это был кусок загадочного мяса, вынюханный из обезьяньей туши, мне следовало быть немного осторожнее».

Тем временем Том Гейсберт отправился собирать маринованную обезьянью печень, чтобы сфотографировать ее на наличие вирусов, надеясь доказать, что агент, похожий на Марбург, живет в обезьянах. Он нашел пластиковую банку, в которой лежали стерилизованные кусочки печени обезьяны О53. Он выудил печень из банки, отрезал от нее несколько кусочков и завернул их в пластик. Это была медленная работа, и на ее завершение ушло много часов. Он оставил пластик на ночь и отправился домой на пару часов, чтобы попытаться немного поспать.

28 ноября, вторник

Второй ангел

Том Гейсберт жил в маленьком городке в Западной Виргинии, за рекой Потомак. После того как он расстался с женой, двое его детей какое-то время жили у нее, а теперь они жили у него, вернее, у его родителей в их доме дальше по дороге. Оба ребенка были совсем маленькими.

Он встал в четыре часа утра, выпил чашку кофе и не стал завтракать. Он вел свой Ford Bronco в кромешной тьме через реку Потомак и Национальный мемориал Энтитем – широкую гряду кукурузных полей и сельскохозяйственных угодий, усеянных каменными памятниками погибшим. Он проехал через главные ворота Форт-Детрика, припарковался и, миновав пост охраны, вошел в отделение с микроскопом.

Наступил серый, ветреный и теплый рассвет. Пока свет мерцал вокруг Института, Том разрезал алмазным ножом кусочки обезьяньей печени и поместил их в электронный микроскоп. Через несколько минут он сфотографировал вирусные частицы, распускающиеся прямо из клеток печени обезьяны О53. Печень животного была полна змей. Эти фотографии были несомненным доказательством того, что вирус размножался в рестонских обезьянах и что это не было лабораторным заражением.

Том также обнаружил включенные тела внутри клеток печени обезьяны. Печень животного превращалась в хрустальные кирпичики.

Он отнес свои новые фотографии в кабинет Питера Ярлинга. Затем они оба отправились к полковнику Си Джею Питерсу. Полковник уставился на фотографии. Ладно – его тоже убедили. Агент рос в этих обезьянах. Теперь им придется ждать результатов теста Ярлинга, потому что это будет окончательное подтверждение того, что это действительно Марбург.

Ярлинг хотел поймать этот Марбург как можно быстрее. Большую часть дня он провел в скафандре, работая в горячей лаборатории, собирая тесты. В середине дня он решил, что должен позвонить Дэну Дальгарду. Он не мог больше ждать, даже без результатов анализов. Он хотел предупредить Дальгарда об опасности, но при этом сделать это осторожно, чтобы не вызвать панику в обезьяннике.

– У вас в обезьяннике определенно есть ГЛО, – сказал он. – Мы это точно выяснили. Однако есть также вероятность появления второго агента, по крайней мере у некоторых животных.

– Какого агента? Вы можете сказать мне, что это за агент? – спросил Дальгард.

– Я не хочу сейчас называть агента, – сказал Ярлинг, – потому что не хочу поднимать панику. Но существует серьезная потенциальная опасность для здоровья населения, связанная с ним, если, на самом деле, мы имеем дело с этим конкретным агентом.

Каким-то образом то, как Ярлинг произнес слова паника и конкретный, навело Дальгарда на мысль о марбургском вирусе. Все, кто имел дело с обезьянами, знали о Марбурге. Этот вирус легко мог заставить людей паниковать.

– Это Марбург или что-то в этом роде? – спросил Дальгард.

– Да, что-то в этом роде, – ответил Ярлинг. – Мы получим подтверждение сегодня позже. Сейчас я работаю над тестами. Я думаю, что маловероятно, что результаты будут положительными для этого второго агента. Но вы должны принять меры предосторожности и не проводить никаких вскрытий животных, пока мы не закончим тесты. Послушайте, я не хочу, чтобы поднимался переполох, но я не хочу, чтобы вы и ваши сотрудники без крайней необходимости входили в комнату для вскрытия.

– Как скоро вы сможете точно сказать, что это за второй агент? Мы должны узнать это как можно скорее.

– Я перезвоню вам сегодня же. Обещаю, – сказал Ярлинг.

Дальгард взволнованно повесил трубку, но сохранил обычное спокойствие. Второй агент, и очень похоже на то, что это Марбург. Он знал, что люди, погибшие в Германии, имели дело с сырым мясом чертовых обезьян. Мясо было полно вируса, и он попадал им на руки, и они втирали его себе в веки. Дальгард и другие сотрудники компании резали больных обезьян с октября – и все же никто не заболел. Все они работали в перчатках. Он не боялся за себя – он чувствовал себя прекрасно, но начал беспокоиться о других. Он подумал: даже если это марбургский вирус, ситуация все равно ничем не отличается от предыдущей. Мы все еще застряли в котле. Вопрос в том, как выбраться из этого котла. Он позвонил Биллу Вольту и приказал ему больше не вскрывать обезьян. Потом он засел в своем кабинете, раздражаясь все больше и больше по мере того, как темнело и Питер Ярлинг не перезванивал ему. Интересно, порезался ли кто-нибудь из них скальпелем, когда препарировал больную обезьяну? Скорее всего, они не подадут рапорт о несчастном случае. Он точно знал, что не порезался. Но он совершил массовое жертвоприношение примерно 50 животных. Он имел контакт с 50 животными. Сколько же времени прошло с тех пор? У него уже должны были появиться какие-то симптомы. Кровь из носа, лихорадка, что-то в этом роде.

В половине шестого он позвонил в офис Ярлинга и попал на солдата, который ответил: «Чем я могу вам помочь, сэр или мэм?.. Простите, сэр, доктора Ярлинга нет в кабинете… нет, сэр, я не знаю, где он, сэр… нет, он не ушел с работы. Могу я принять сообщение, сэр?» Дальгард оставил Ярлингу сообщение с просьбой перезвонить ему домой. Он все больше раздражался.

15:00

Пока Дальгард волновался, Ярлинг был в скафандре. Весь день он упорно трудился в своей собственной лаборатории, горячей зоне АА-4 в центре здания, где возился с пробирками вирусной культуры из обезьянника. Это была медленная, раздражающая работа. Его тесты включали в себя создание образцов, светящихся под ультрафиолетовым светом. Если получится заставить образцы светиться, будет ясно, что это вирус.

Для этого ему нужно было использовать сыворотку крови человеческих жертв. Сыворотка крови будет реагировать на вирусы. Он подошел к холодильнику и достал из него ампулы с замороженной сывороткой крови трех человек. Двое из них погибли, а один выжил. Это были:

1. Мусоке – тест на Марбург для Марбурга. Сыворотка из крови доктора Шема Мусоке, оставшегося в живых. (По-видимому, реагирует на штамм пещеры Китум, начавшийся с Чарльза Моне и вместе с черной рвотой прыгнувший в глаза доктору Мусоке.)

2. Бонифаций – тест на суданский эболавирус. Взят от человека по имени Бонифаций, умершего в Судане.

3. Майинга – тест на заирский эболавирус. Сыворотка крови сестры Майинги.

Испытание было деликатным и заняло несколько часов. Тот факт, что все это время он был одет в скафандр, не упрощал работу.

Сначала он поместил капельки клеток из культуры обезьян на предметные стекла, дал им высохнуть и обработал химикатами. Затем он капнул на стекла сыворотку крови. В присутствии вируса-мишени они должны засветиться.