Эпидемия. Настоящая и страшная история распространения вируса Эбола

Вскоре после этого Дальгард начал вести дневник. Он держал его на персональном компьютере и каждый день набирал несколько слов. Работая быстро и не задумываясь, он дал своему дневнику имя, назвав его «Хронология событий». Приближалась середина ноября, и когда солнце перевалило за полдень, а на Лисберг-Пайк возле его офиса образовались пробки, Дальгард работал над своим дневником. Постукивая по клавишам, он восстанавливал в памяти то, что видел внутри обезьян.

Повреждения к этому времени проявлялись выраженной спленомегалией [вздутой селезенкой] – поразительно сухой на разрезе, увеличенными почками и спорадическими [единичными] кровоизлияниями в различные органы… клинически животные демонстрировали резкую анорексию (потерю аппетита) и летаргию. Когда у животного появлялись признаки анорексии, его состояние быстро ухудшалось. Ректальная температура, измеренная у обезьян для вскрытия, не была повышена. Выделения из носа, эпистаксис (кровь из носа) или кровавый стул не были замечены… многие животные были в отличном состоянии и имели больше жира, чем обычно встречается у животных, прибывших из дикой природы.

С мертвыми животными все было в порядке, ничего такого, на что он мог бы указать пальцем. Они просто перестали есть и умерли. Они умерли с открытыми глазами и с застывшим выражением на лицах. Какой бы ни была эта болезнь, причина смерти не была очевидной. Это был сердечный приступ? Лихорадка? Что?

Селезенка была необъяснимо странной. Селезенка – это своего рода мешок, фильтрующий кровь, и она играет определенную роль в работе иммунной системы. Нормальная селезенка – это мягкий мешочек с капающим красным центром, напоминающий Дальгарду пончик с джемом. Когда скальпелем режешь нормальную селезенку, она сопротивляется ножу примерно так же, как пончик с начинкой, и из нее капает много крови. Но эти селезенки были раздутыми и твердыми, как камень. Нормальная обезьянья селезенка была бы размером с грецкий орех. Эти селезенки были размером с мандарин и были кожистыми. Они напоминали ему кусок салями – мясистые, жесткие, сухие. Его скальпель практически отскакивал от них. Он мог бы постучать лезвием скальпеля по селезенке, и лезвие не слишком глубоко вошло бы. Чего он не понимал – чего не мог видеть, потому что это было почти непостижимо, – так это того, что вся селезенка превратилась в сплошной сгусток крови. Он постукивал скальпелем по сгустку крови размером с мандарин.

В воскресенье, 12 ноября, Дальгард с утра слонялся по дому, чинил вещи, выполнял мелкие поручения. После обеда он снова вернулся в обезьянник. В комнате F он нашел еще трех мертвых обезьян. Они продолжали умирать, по нескольку за ночь. В Рестонском карантинном блоке приматов происходило что-то загадочное.

Одному из мертвых животных дали имя О53. Дальгард отнес труп обезьяны О53 в смотровую, вскрыл его и заглянул внутрь полости тела. С помощью скальпеля он удалил кусок селезенки обезьяны О53. Она была огромной, твердой и сухой. Он взял ватную палочку и ввел ее в горло обезьяны, чтобы взять мазок – немного слизи из глотки. Затем он поместил ватную палочку в пробирку с дистиллированной водой и закрыл пробирку крышкой. Все живое, что могло быть в слизи, было временно сохранено.

13 ноября 1989 года, понедельник

На уровень 3

К утру понедельника – на следующий день после вскрытия обезьяны О53 – Дэн Дальгард решил довести проблему с обезьянами до сведения USAMRIID в Форт-Детрике. Он слышал, что в этом месте есть специалисты, которые могут идентифицировать болезни обезьян, и он хотел получить положительную идентификацию болезни. Форт-Детрик находился примерно в часе езды к северо-западу от Рестона, на другом берегу реки Потомак.

В конце концов Дальгард переговорил по телефону с гражданским вирусологом Питером Ярлингом, имевшим репутацию знатока обезьяньих вирусов. Они никогда не общались прежде.

– Я думаю, что часть наших обезьян больна ГЛО (геморрагической лихорадкой обезьян), – сказал Дальгард Ярлингу. – Селезенка, если ее разрезать, выглядит, как кусок салями.

Дальгард спросил Ярлинга, может ли тот посмотреть образцы и определить диагноз, и Ярлинг согласился. Проблема привлекла его внимание.

Большую часть своей карьеры Ярлинг проработал в Институте, а в более ранний период он жил в Центральной Америке и охотился за вирусами в тропических лесах (где обнаружил несколько ранее неизвестных штаммов). У него были светлые волосы, начинающие седеть, очки в стальной оправе, приятное подвижное лицо и сухое чувство юмора. По натуре он был осторожным, внимательным человеком. Питер Ярлинг проводил много времени в костюме биозащиты Chemturion. Он занимался исследованиями по защите от горячих вирусов – по разработке вакцин и медикаментозного лечения – и проводил фундаментальные медицинские исследования по вирусам тропических лесов. Специализировался он на вирусах-убийцах и неизвестных вирусах. Он сознательно старался не думать о действии горячих веществ. Он сказал себе, что, если задумываться об этом, начнешь искать другие способы заработка на жизнь.

Ярлинг жил с женой и тремя детьми в Термонте, неподалеку от Нэнси и Джерри Джаксов, в кирпичном фермерском доме с белым забором перед домом. Этот забор окружал двор без единого дерева, а в гараже стояла большая коричневая машина. Несмотря на жизнь по соседству, Ярлинги не общались с Джаксами, так как их дети были разного возраста, а в семьях были разные уклады.

Пит Ярлинг регулярно стриг газон, чтобы трава была чистой и аккуратной, чтобы соседи не подумали, что он неряха. Внешне его жизнь казалась практически безликой, такой же, как у его пригородных соседей, и очень немногие из них знали, что, когда он садился в свою машину цвета грязи, то направлялся на работу в горячую зону, а номерной знак на машине с надписью «Ласса» был сделан на заказ. Ласса – вирус 4-го уровня из Западной Африки, и это была одна из любимых форм жизни Питера Ярлинга: он считал его прекрасным и обворожительным, в определенном смысле. В затянутых в перчатки руках Ярлинг держал практически все известные горячие агенты, за исключением Эболы и Марбурга. Когда его спрашивали, почему он не работает с ними, он отвечал: «Мне не особенно хочется умирать».

После телефонного разговора с Дэном Дальгардом Питер Ярлинг был удивлен и раздосадован, когда на следующий день курьер доставил в Институт несколько замороженных кусочков мяса обезьяны О53. Ему не понравилось, что кусочки плоти были завернуты в алюминиевую фольгу, словно остатки хот-дога.

Мясо, похожее на хот-дог, было обезьяньей селезенкой, а лед вокруг него окрасился красным, подтаял и начал капать. В число образцов также входила пробирка со смывом из гортани и немного сыворотки из крови обезьяны. Ярлинг отнес образцы в лабораторию третьего уровня. На третьем уровне поддерживается отрицательное давление воздуха, чтобы предотвратить утечку, скафандр на этом уровне не нужен. Те, кто работает на уровне 3, одеваются как хирурги в операционной. На Ярлинге была бумажная хирургическая маска, хирургический костюм и резиновые перчатки. Он развернул фольгу. Патологоанатом, стоявший рядом, помогла ему. Кусочек селезенки, когда в него тыкали, перекатывался по фольге – плотный маленький розовый кусочек мяса, точно такой, как описывал Дальгард. Ярлинг подумал, что этот кусочек похож на то загадочное мясо, которое подают в школьной столовой. Он повернулся к патологоанатому и заметил: «Хорошо, что это не Марбург».

Позже в тот же день он позвонил Дальгарду по телефону и сказал ему что-то вроде: «Позвольте рассказать, как отправлять нам образцы. Возможно, здешние сотрудники немного параноики, но им не слишком нравится, когда кровь с посланного образца капает на ковер».

Один из способов идентификации вируса – заставить его расти внутри живых клеток в колбе с водой. Образец вируса помещается в колбу, и вирус распространяется по клеткам. Если клетки вирусу нравятся, то он будет размножаться. Одна или две частицы вируса за несколько дней могут превратиться в миллиард – целый Китай вирусов в пузырьке размером с палец.

Гражданский техник Джоан Родерик культивировала неизвестный агент из обезьяны О53. Она растерла кусочек селезенки обезьяны ступкой и пестиком, превратив его в кровавое месиво. Затем она бросила кашицу в колбы, содержавшие живые клетки из почки обезьяны. Она также взяла немного слизи из горла обезьяны О53 и положила ее в колбу, а затем взяла немного сыворотки крови обезьяны и положила ее в другую колбу. В конце концов у нее появилась целая подставка пробирок. Она поместила их в грелку – инкубатор, поддерживающий температуру тела, – и ей оставалось только надеяться, что что-то вырастет. Выращивание вируса в культуре очень похоже на приготовление пива. Нужно следовать рецепту и держать сусло в тепле и уюте, пока не начнется действие.

На следующий день Дэн Дальгард не пошел в обезьянник, но позвонил Биллу Вольту, управляющему, чтобы узнать, как идут дела. Вольт сообщил, что все животные выглядели хорошо. Никто из них не умер за ночь. Болезнь, казалось, исчезала сама собой. Похоже, в Рестоне все успокоилось, и Дальгард почувствовал облегчение оттого, что его рота увернулась от пуль.

Но что эти армейцы делали с образцами обезьян? Он позвонил Ярлингу и выяснил, что прошло слишком мало времени, чтобы что-то стало известно. Чтобы вырастить вирус, требуется несколько дней.

Днем позже Билл Вольт позвонил Дальгарду с плохими новостями. Восемь обезьян в комнате F перестали есть. Восемь обезьян собирались умереть. Нечто вернулось.

Дальгард поспешил к обезьяннику, где обнаружил, что ситуация резко ухудшилась. У множества животных были прищуренные, остекленевшие, овальные глаза. Что бы это ни была за болезнь, она неуклонно прокладывала себе путь через комнату F. К этому времени почти половина животных в комнате была мертва. Болезнь могла убить всех обитателей комнаты, если ничего не предпринять для ее остановки. Дальгарду не терпелось узнать новости от Питера Ярлинга.

Наступил четверг, 16 ноября, и вместе с ним пришло известие, что обезьяны начали умирать и в комнатах дальше по коридору от комнаты F. Поздним утром Дэну Дальгарду позвонил Питер Ярлинг. Патологоанатом из Института очень тщательно осмотрел мясо и поставил предварительный диагноз: обезьянья геморрагическая лихорадка, безвредная для человека и смертельная для обезьян.

Теперь Дальгард знал, что ему нужно очень быстро сдержать вспышку, прежде чем вирус распространится по обезьяннику. Обезьянья геморрагическая лихорадка очень заразна. В тот же день он поехал по Лисберг-Пайк в офис-парк в Рестоне. В пять часов серого дождливого вечера на краю зимы, когда пассажиры возвращались домой из Вашингтона, он и еще один ветеринар Хэзлтона ввели всем обезьянам в комнате F смертельные дозы анестетика. Все кончилось быстро. Обезьяны умерли в считаные минуты.

Дальгард вскрыл восемь здоровых на вид туш, чтобы посмотреть, нет ли в них признаков обезьяньей лихорадки. Он был удивлен, увидев, что с ними все в порядке. Это его очень беспокоило. Убийство обезьян было трудной, отвратительной и обескураживающей задачей. Он знал, что в этой комнате присутствует болезнь, и все же эти обезьяны были красивыми, здоровыми животными, и он только что убил их. Болезнь укоренилась в здании с начала октября, а сейчас была середина ноября. Армия поставила ему предварительный диагноз, возможно, самый лучший диагноз, который он когда-либо получал, и ему осталась неприятная задача – попытаться спасти жизни оставшихся животных. Вечером он вернулся домой с ощущением, что у него был очень плохой день. Позже он напишет в своем дневнике:

Было заметно отсутствие какого-либо геморрагического компонента. В целом животные были необычайно хорошо упитанными (толстячки), молодыми (младше пяти лет) и в целом вообще в отличном состоянии.

Прежде чем покинуть обезьянник, он и другой ветеринар положили мертвых обезьян в прозрачные пластиковые пакеты и отнесли часть из них через холл в морозильную камеру. В морозилке может быть горячо, как в аду. Если место заражено горячим вирусом, рассказать об этом не смогут никакие датчики, никакие сигналы тревоги, никакие приборы – все они молчат и ничего не регистрируют. В прозрачных мешках виднелись тела обезьян, застывшие, искаженные фигуры, с широко распахнутыми грудными полостями клетками и свисающими наружу кишками, с которых стекали красные сосульки. Их пальцы были сжаты в кулаки или раскрыты, как клешни, словно они хватались за что-то, их морды были невыразительными масками, а глаза остекленели от мороза, глядя в никуда.

17 ноября, пятница

Взаимодействие

Томас Гейсберт был интерном в Институте, своего рода стажером. Ему было 27 лет, он был высоким мужчиной с темно-синими глазами и длинными каштановыми волосами, разделенными пробором посередине и свисавшими на лоб. Гейсберт был искусным рыбаком и метким стрелком из ружья, и он проводил много времени в лесу. Он носил синие джинсы и ковбойские сапоги и старался не обращать внимания на начальство. Его детство прошло неподалеку от Форт-Детрика; его отец был главным инженером-строителем в Институте, человеком, чинившим горячие зоны и следившим за их работой. Когда Том Гейсберт был ребенком, отец брал его с собой в Институт, и Том смотрел через толстые стеклянные окна на людей в скафандрах, думая, что это, должно быть, круто. Теперь он сам делал это и был счастлив.

Институт нанял его для работы с электронным микроскопом, который получает изображения небольших объектов, например вирусов, с помощью пучка электронов. Для вирусной лаборатории этот прибор жизненно необходим, потому что с его помощью можно сфотографировать крошечный кусочек ткани и найти в ней вирусы. Для Гейсберта идентификация горячих штаммов и классификация племен вирусов были подобны сортировке бабочек или сбору цветов. Ему нравилась пустота внутреннего пространства, ощущение, что мир забыл о нем. Он ощущал умиротворение и покой, бродя по горячей зоне с подставкой, полной пробирок с неизвестным агентом. Ему нравилось заходить в отделения 4-го уровня одному, а не с приятелем, особенно посреди ночи, но склонность проводить много времени на работе начала сказываться на его личной жизни, и его брак распался. Они с женой расстались в сентябре. Домашние проблемы только усилили его стремление закопаться на 4-м уровне.

Одно из самых больших удовольствий в жизни Гейсберта, помимо работы, заключалось в том, что он проводил время на свежем воздухе, ловил черного окуня и охотился на оленей. Он добывал мясо – оленину он отдавал членам своей семьи, а затем, добыв необходимое количество мяса, он охотился за трофеями. Каждый год в День благодарения он отправлялся на охоту в Западную Виргинию, где вместе с приятелями снимал дом на открытие сезона охоты на оленей. Его друзья мало знали о том, чем он зарабатывал на жизнь, и он даже не пытался рассказать им об этом.

Гейсберт пытался рассмотреть множество образцов вируса, оттачивая свое мастерство обращения с электронным микроскопом. Он учился распознавать горячие агенты на глаз, рассматривая фотографии частиц. Когда из Африки прибыли образцы Питера Кардинала, Гейсберт целыми днями разглядывал их. Они притягивали его. Штамм Кардинала представлял собой запутанную массу из «шестерок», букв U, g и Y, змей и колечек, перемешанных с частично разжиженной человеческой плотью. Гейсберт так долго смотрел на вирус, один из истинных ужасов природы, что эти формы стали внедряться в его сознание.

Том Гейсберт слышал о больных обезьянах в Виргинии и хотел сфотографировать мясо, чтобы определить, есть ли в нем частицы вируса обезьяньей лихорадки. В пятницу утром, 17 ноября, на следующий день после того, как Дэн Дальгард убил всех животных в комнате F, Гейсберт решил взглянуть на созревающие пробирки с обезьяньими клетками. Он хотел изучить их с помощью светового микроскопа, прежде чем отправиться на охоту в День благодарения, чтобы проверить, будут ли видны какие-либо изменения. Световой микроскоп – это стандартный микроскоп, в котором свет фокусируется с помощью объектива.

В девять часов утра в пятницу он надел хирургический костюм и бумажную маску и отправился в лабораторию 3-го уровня, где в тепле хранились пробирки. Там он встретил Джоан Родерик, лаборантку, положившую начало культуре Рестона. Она через бинокулярный окуляр микроскопа рассматривала маленькую пробирку. В пробирке были клетки, зараженные вирусом обезьяньей лихорадки, который был получен от обезьяны О53.

Она повернулась к Гейсберту.

– В этой пробирке какие-то хлопья, – сказала она.

Это была обычная пробирка для тестов. Размером с человеческий большой палец, она была сделана из прозрачного пластика, так что ее можно было поместить под микроскоп и рассмотреть содержимое. Пробирка закрывалась черной завинчивающейся крышкой.

Гейсберт смотрел в окуляры микроскопа. Он увидел в пробирке сложный мир. Как всегда в биологии, вопрос в том, знаете ли вы, на что смотрите. Закономерности природы глубоки и сложны, постоянно меняются. Он увидел множество клеток. Это были крошечные мешочки, в каждом из которых находилось ядро, представляющее собой темную каплю около центра мешочка. Клетки немного напоминали яичницу-глазунью желтком вверх, если представить, что желток – это ядро клетки.

Живые клетки обычно прилипают ко дну пробирки, образуя живой ковер – клетки предпочитают цепляться за что-то, когда они растут. Этот ковер был словно съеден молью. Клетки умерли и уплыли, оставив в ковре дыры.

Гейсберт проверил все пробирки, и большинство из них выглядели так же, напоминая изъеденный молью ковер. Они выглядели очень плохо, они выглядели больными. Что-то убивало эти клетки. Они были распухшими и надутыми, толстыми, как будто беременными. Том разглядел, что внутри них были гранулы или крупинки, напоминавшие молотый перец. Как будто кто-то посыпал перцем яичницу. Возможно, он видел отражение света в перце, как будто свет мерцал сквозь кристаллы. Кристаллы? Эти клетки были определенно больны. И они были очень больны, потому что жидкость была молочного цвета и в ней плавало множество мертвых, разорвавшихся клеток.

Они решили, что их босс Питер Ярлинг должен это увидеть. Гейсберт отправился на поиски Ярлинга. Он вышел с 3-го уровня – снял хирургический костюм, принял душ и переоделся в штатское – и направился в кабинет Ярлинга. Затем они вернулись к лаборатории 3-го уровня. Им обоим потребовалось несколько минут, чтобы сменить одежду на хирургические костюмы. Полностью готовые – одетые, как хирурги, – они вошли в лабораторию и сели у окуляров микроскопа.

– В этой колбе происходит что-то очень странное, но я не уверен, что именно. «Это не похоже на ГЛО», – сказал Гейсберт.

Ярлинг посмотрел в микроскоп. Он увидел, что содержимое пробирки стало молочно-белым, словно сгнило.

– Заражено, – сказал он. – Эти клетки взорвались. Это просто мусор.

Клетки были разорваны и мертвы.

– Они оторвались от пластика, – заметил Ярлинг, имея в виду, что мертвые клетки отделились от поверхности колбы и уплыли в бульон. Он подумал, что в клеточную культуру вторгся дикий штамм бактерий. Это раздражающее и распространенное явление при выращивании вирусов, и оно уничтожает культуру в пробирке. Дикие бактерии поглощают клеточную культуру, съедают ее и производят множество различных запахов, в то время как вирусы убивают клетки, не испуская запаха. Ярлинг предположил, что пробирку уничтожила обычная почвенная бактерия pseudomonas, или синегнойная палочка. Она живет в земле, ее можно встретить на любом заднем дворе и почти у любого под ногтями. Это одна из самых распространенных форм жизни на планете, и она часто попадает в клеточные культуры и разрушает их.

Ярлинг отвинтил маленький черный колпачок и помахал рукой над пробиркой, чтобы запах попал в нос, а потом понюхал. Хм. Забавно. Запаха нет.

Он обратился к Тому Гейсберту:

– Вы когда-нибудь нюхали синегнойную палочку?

– Нет, – ответил Том.

– Пахнет, как виноградный сок Уэлча. Вот… – Он протянул Тому пробирку.

Том понюхал. Запаха не было.

Ярлинг снова взял пробирку и понюхал ее. Его нос ничего не почувствовал. Но пробирка была молочного цвета, и клетки были разрушены. Он был озадачен. Он вернул фляжку Тому и сказал:

– Подставьте ее под луч, и давайте посмотрим.

Под «лучом» он имел в виду электронный микроскоп, который намного мощнее светового микроскопа и может заглянуть во внутреннюю вселенную глубже.

Гейсберт налил немного молочной жидкости из пробирки в пробирку для тестов и прокрутил ее в центрифуге. На дне пробирки собралась капля сероватой слизи – крошечная капсула из мертвых и умирающих клеток. Капсула была размером с булавочную головку и имела бледно-коричневый цвет. Гейсберт подумал, что она похожа на каплю картофельного пюре. Он вытащил каплю деревянной палочкой и обмакнул ее в пластиковую смолу, чтобы законсервировать. Сейчас его мысли занимал только сезон охоты. Позже в этот же день – в пятницу – он отправился домой собирать вещи. Он собирался сесть за руль своего Ford Bronco, но тот сломался, поэтому один из его приятелей-охотников встретил его на пикапе, они погрузили в него вещмешок Гейсберта и ружье в чехле и отправились на охоту. Когда филовирус начинает размножаться в человеческом организме, инкубационный период составляет от трех до 18 дней, и количество вирусных частиц в кровотоке неуклонно растет. А затем приходит головная боль.

20–25 ноября

День благодарения

Для Нэнси и Джерри Джаксов это был худший День благодарения в их жизни. В среду, 22 ноября, они посадили детей в семейный фургон и прямо ночью поехали в Канзас. Джейми было уже 12, а Джейсону 13 лет. Они привыкли к долгим поездкам в Канзас и мирно спали. Джерри почти потерял способность спать после убийства брата, и Нэнси бодрствовала вместе с ним, меняясь местами за рулем. Они приехали в Уичито в День благодарения и поужинали индейкой с отцом Нэнси Кертисом Данном, который жил с братом Нэнси.

Отец Нэнси умирал от рака. Всю свою жизнь он боялся заболеть раком – однажды он восемь месяцев пролежал в постели, утверждая, что у него рак, хотя на самом деле это было не так, а теперь заболел настоящим раком. В ту осень он сильно похудел. Он был похож на ходячий скелет, весил меньше 100 фунтов, но он все же был еще относительно молод, и его черные кудрявые волосы были смазаны маслом Виталиса. Он выглядел так ужасно, что дети боялись его. Он изо всех сил старался проявить сочувствие к Джерри.

– Какой кошмар произошел с вами, с Джаксами, – сказал он Джерри. Джерри не хотел говорить об этом.

Большую часть дня отец Нэнси спал в кресле с откидной спинкой.

Ночью он не мог заснуть из-за боли и просыпался в три часа ночи, вставал с постели и рыскал по дому в поисках чего-нибудь. Он постоянно курил сигареты и жаловался, что не может есть, что у него пропал аппетит. Нэнси было жаль его, но она чувствовала дистанцию, которую не могла преодолеть. Он был человеком твердых убеждений, и в последнее время, судя по тому, как он говорил, бродя по дому ночью, казалось, что он собирается продать семейную ферму в Канзасе и на эти деньги перебраться в Мексику для лечения с помощью персиковых косточек. Нэнси сердилась на него за такие мысли, и эта злость смешивалась с жалостью к нему из-за болезни.

Покончив с индейкой вместе с отцом Нэнси, Джаксы поехали в Эндейл, штат Канзас, город к северо-западу от Уичито, и еще раз поужинали вместе с матерью Джерри Адой и остальными членами семьи Джаксов в доме Ады на окраине города, рядом с элеватором. Ада была вдовой и жила одна в фермерском доме, выходившем окнами на прекрасные пшеничные поля. Пустые поля были засеяны озимой пшеницей, и Ада сидела в своем кресле в гостиной и смотрела на улицу. Она не могла смотреть телевизор, потому что боялась увидеть пистолет. Они сидели в гостиной и болтали, рассказывая истории о старых временах на ферме Ады, смеялись и шутили, пытаясь хорошо провести время, и вдруг всплывало имя Джона. Разговор затихал, и все смотрели в пол, не зная, что сказать, и кто-то начинал плакать, и тогда они видели слезы, бегущие по лицу Ады.

Она всегда была сильной женщиной, и никто из ее детей никогда не видел, чтобы она плакала. Когда она чувствовала, что не может остановиться, она вставала, выходила из комнаты, шла в спальню и закрывала дверь.

На кухне накрыли столы и подали ростбиф – Джаксы не любили индейку. Через некоторое время люди с тарелками в руках перебрались в гостиную и стали смотреть футбольный матч. Женщины, включая Нэнси, убирали на кухне и помогали с детьми. После этого Нэнси и Джерри остались в Уичито на несколько дней, помогая отцу Нэнси попасть в больницу для лечения рака. Потом они с детьми вернулись в фургоне в Мэриленд.

Для Дэна Дальгарда неделя перед Днем благодарения была беспокойной. В понедельник он позвонил Питеру Ярлингу в Институт, чтобы выяснить, есть ли у того еще какие-нибудь новости о том, что убило обезьян в Рестоне. Теперь у Ярлинга был предварительный диагноз. Похоже, у них действительно была ГЛО. Плохо для обезьян, для людей проблем нет. Он сказал Дальгарду, что у него сильное ощущение, что это обезьянья лихорадка, но он бы не стал категорически утверждать однозначно. Он хотел играть осторожно, пока не будут проведены последние тесты.

Дальгард повесил трубку, полагая, что его решение пожертвовать обезьянами из комнаты F было правильным. Эти обезьяны были заражены обезьяньей лихорадкой и умерли бы в любом случае. Теперь Дальгарда беспокоила вероятность того, что вирус каким-то образом вырвался из комнаты F. Он мог спокойно перемещаться по зданию, и в этом случае обезьяны могли начать умирать в других комнатах. И тогда вирус будет очень трудно контролировать.

Утром в День благодарения Дэн с женой поехали в Питтсбург, к родителям жены Дэна. В пятницу они вернулись в Виргинию, и Дэн отправился в обезьянник посмотреть, не произошло ли там каких-нибудь перемен. Он был потрясен тем, что обнаружил. В День благодарения пять обезьян умерли в комнате Н, через две двери по коридору от комнаты F. Так что вирус двигался, и, что еще хуже, он пропускал комнаты, когда перемещался. Как он мог это сделать? Пять мертвых обезьян в одной комнате за одну ночь… Дэну было очень неспокойно.

27 ноября, понедельник, 7:00

Медуза

Рано утром в понедельник, на следующей неделе после Дня благодарения, Том Гейсберт пришел на работу в Институт в синих джинсах, фланелевой рубашке и ковбойских сапогах – своего рода напоминание о времени, проведенном в лесу. Ему не терпелось проверить пуговицу с мертвыми обезьяньими клетками, которую он извлек из маленькой пробирки перед тем, как отправиться на охоту. Он хотел посмотреть на клетки в свой электронный микроскоп, чтобы попытаться найти какие-то визуальные доказательства того, что они были заражены обезьяньей лихорадкой.

Кнопка представляла собой точку размером с хлебную крошку, вставленную в крошечную пробку из желтого пластика. Он отпер картотечный шкаф и достал свой алмазный нож. Алмазный нож – это металлический прибор размером не больше маленькой карманной точилки для карандашей, около дюйма длиной (примерно 2,5 см). Он стоит около $4 тыс. У него есть алмазная кромка – большой, безупречный алмаз призматической формы, настоящий драгоценный камень.

Том отнес алмазный нож и пластмассовую пробку, в которой лежала крошка, в комнату для резки. Он сел за стол, лицом к режущей машине, и вставил в нее алмазный нож, стараясь не касаться пальцами режущей кромки. Одно прикосновение кончика пальца уничтожило бы ее. Бриллиант также порезал бы кончик пальца, возможно, сильно. Нож необычайно острый. Его режущая кромка острее любого инструмента на Земле, она достаточно остра, чтобы разделить вирус пополам, подобно лезвию бритвы, проходящему через арахис. Если представить, что 100 млн вирусов могут покрыть точку на этом i, то вы получите представление об остроте алмазного ножа. Если бы вам случилось порезаться им, он прошел бы сквозь кожу без сопротивления, как если бы ваша кожа была воздухом – и он разделил бы отдельные клетки крови, проходя через ваш палец. И тогда лезвие ножа будет покрыто кожным жиром и клетками крови, которые испортят его.

Том заглянул в окуляры микроскопа, прикрепленного к режущей машине. Теперь он ясно видел крошку. Он щелкнул выключателем, машина зажужжала, и образец начал двигаться взад и вперед, крошка скользила по лезвию алмазного ножа. Автомат для резки работал, как магазинная ломтерезка, нарезая кусочки размером меньше точки. Ломтики падали на каплю воды и оставались лежать на поверхности. Каждый ломтик содержал до 10 тыс. клеток, и сами клетки были разделены ножом. Лезвие отслаивало кусок за куском. Ломтики раскинулись, как лилии на поверхности воды.

Гейсберт оторвал взгляд от микроскопа и оглядел стол, где нашел деревянную палочку, к которой была капелькой лака для ногтей приклеена человеческая ресница. Это было устройство для обработки ломтиков. Ресница принадлежала одной из женщин в лаборатории – считалось, что у нее были превосходные ресницы для такого рода работы, не слишком толстые и не слишком тонкие, заостренные, заканчивающиеся тонкими кончиками. Том сунул ресничку в капельку воды и размешал ее, отделяя кусочки друг от друга. Кончиком ресницы он вытащил из воды несколько поврежденных кусочков и вытер их о кусок папиросной бумаги.

Затем Том пинцетом взял небольшую металлическую сетку. Сетка была такого размера – • – и сделана из меди. Держа сетку пинцетом, он погрузил ее в воду и медленно подвел под плавающий кусочек, как рыбак, поднимающий донную снасть. Теперь кусок прилип к сетке. Все еще держа сетку пинцетом, он положил ее в крошечную коробочку. Он понес коробку по коридору в темную комнату. В центре комнаты возвышалась металлическая башня высотой в человеческий рост. Это был его электронный микроскоп. «Мой прицел», – подумал Том; он очень любил его. Он открыл крошечную коробочку, пинцетом вытащил сетку и вставил ее в стальной стержень толщиной с монтировку – держатель для образцов, как его называли. Он вводил стержень в микроскоп, пока тот не лязгнул и не встал на место. Теперь срез, лежащий на сетке, которую удерживала монтировка, центрированный в пучке электронов, разместился внутри микроскопа.

Томас выключил свет в комнате и сел за пульт, испещренный циферблатами и цифровыми индикаторами. В центре консоли находился обзорный экран. Комната превратилась в командную палубу звездолета, а обзорный экран стал окном, смотревшим во внутреннюю бесконечность.

Он щелкнул выключателем, сгорбился в кресле и приблизил голову к экрану. Его лицо светилось зеленоватым светом в свете экрана и отражалось в стекле: длинные волосы, серьезное выражение, глубоко посаженные глаза, изучающие поверхность. Он смотрел в угол одной из камер. Это было все равно что смотреть на пейзаж с большой высоты – на клеточный пейзаж. То, что маячило перед его глазами, было огромной сложной картиной, заполненной количеством деталей, большим, чем мог воспринять разум. Клетки в поисках вируса можно сканировать целыми днями. В одном срезе могут быть тысячи клеток, которые нужно рассмотреть, – и все равно не найти то, что искали. Невероятно, но все живые системы одинаково сложны, независимо от того, насколько они малы. Том видел формы и очертания, напоминавшие реки, ручьи и старичные озера, видел пятна, которые могли быть городами, видел полосы леса. Это был вид с высоты птичьего полета на тропический лес. Клетка была целым миром там, внизу, и где-то в этих джунглях прятался вирус.

Он повернул ручку, клеточный экран скользил перед его глазами, и он плыл через него. Он увеличил изображение. Картина стремительно двигалась перед ним.

У него перехватило дыхание. Погодите-ка, с этой клеткой что-то не так. В этой клетке был полный бардак. Она была не просто мертва – она была уничтожена. Ее разорвало на куски. И она кишела червями. Клетка с червями от пола до потолка. Некоторые части клетки были настолько пропитаны вирусом, что походили на мотки веревки. Был только один вид вируса, похожий на веревку. Филовирус.

«Марбург», – подумал он. Эта штука похожа на Марбург. Он склонился над экраном. Его желудок скрутился в узел и перевернулся, и он почувствовал неприятное ощущение. Это финал. Фактор рвоты. Он был почти в панике, готов был выбежать из комнаты с криком: «Марбург! У нас Марбург!» Неужели это происходит на самом деле? Он втянул в себя воздух. Он не знал, была ли эта штука марбургским вирусом, но она чертовски походила на филовирус, вирус-нить. Затем в его сознании возник образ: клетки печени Питера Кардинала, разорванные и полные змей. Он мысленно сфокусировал изображение и сравнил его с тем, что видел на экране. Он точно знал, как выглядит штамм Кардинала, потому что запомнил его завитушки и кольцевые формы. То, что вирус сделал с этим мальчиком… разрушительное воздействие на ткани этого мальчика… «О боже! О черт! Мы с Питером это нюхали. Мы с Питером работали с этим, а это агент 4-го уровня биологической безопасности, Марбург… О боже…» Тома охватило неприятное чувство, внезапно он вспомнил о мужских репродуктивных железах, висящих между ног… яички размером с грушу, черные и гнилые, со слезающей кожей.