Помоги проекту - поделись книгой:
Затем он сунул руки в перчатки, поднял цилиндр и, следя через окно за своими действиями, снял ленту с цилиндра. Клейкая лента прилипла к резиновым перчаткам, и он никак не мог ее снять. «Черт!» – выругался он про себя. Было уже восемь часов вечера, и о возвращении домой можно было уже не думать. Наконец он открыл цилиндр. Внутри лежал сверток из бумажных полотенец, пропитанных отбеливателем. Он разорвал пачку и обнаружил пакет с застежкой «зип-лок». В нем лежала пара пластиковых трубок с завинчивающимися крышками. Джонсон отвинтил их и вытряхнул два крохотных пластиковых пузырька с золотистой жидкостью: сывороткой крови Питера Кардинала.
Мать и отец мальчика работали в датской благотворительной организации Кении и жили в доме в городе Кисуму на озере Виктория. Питер учился в школе-интернате в Дании. В августе, за несколько недель до смерти, он отправился в Африку навестить родителей и старшую сестру. Она училась в частной школе в Найроби. Они с Питером были очень близки, и пока Питер гостил у своей семьи в Кении, молодые люди проводили большую часть времени вместе – брат и сестра, лучшие друзья.
После приезда Питера семья Кардиналов отправилась в отпуск и путешествовала на машине по Кении: его мать и отец хотели показать ему красоту и прелесть Африки. Они гостили в Момбасе, в отеле на берегу моря, когда у Питера начали краснеть глаза. Родители отвезли его в больницу, где врачи осмотрели его и пришли к выводу, что он заболел малярией. Его мать не верила, что это малярия. Она почувствовала, что ее сын умирает, и пришла в неистовство. Она настояла на том, чтобы его отвезли на лечение в Найроби. «Летающие врачи», авиационная санитарная служба, забрали его, и он был срочно доставлен в больницу Найроби, где оказался под присмотром доктора Дэвида Сильверстайна, который также заботился о докторе Мусоке после того, как Чарльз Моне изрыгнул черную рвоту ему в глаза.
«Питер Кардинал был светловолосым, голубоглазым, высоким, худым, подтянутым десятилетним мальчиком», – вспоминал доктор Сильверстайн, когда мы пили кофе и чай за столиком в торговом центре рядом с его домом в пригороде Вашингтона. Маленькая девочка, сидевшая рядом, разразилась рыданиями, и мать заставила ее замолчать. Мимо нашего столика проходили толпы покупателей. Я не сводил глаз с лица доктора Сильверстайна – очки в стальной оправе, усы, устремленные в пространство глаза, – пока он вспоминал необычную смерть, которую видел, и говорил о ней как о чем-то обычном. «Когда Питер попал ко мне, его лихорадило, но он был очень внимателен и общителен. Мы сделали ему рентген. Его легкие были раздутыми». В легких мальчика начала скапливаться какая-то водянистая слизь, отчего ему стало трудно дышать. «Это была типичная картина ОРЗ ОРДС – острого респираторного дистресс-синдрома, вроде ранней пневмонии, – сказал доктор Сильверстайн. – Вскоре после этого он начал синеть. У него посинели кончики пальцев. Кроме того, у него появились маленькие красные пятна. Я велел всем надеть перчатки, прежде чем иметь дело с ним. Мы подозревали, что у него Марбург, но у нас не было паранойи, как с доктором Мусоке. Мы просто приняли меры предосторожности. Через 24 часа он был на аппарате для искусственной вентиляции легких. Мы заметили, что из мест проколов у него текла кровь и что у него были нарушены функции печени. Маленькие красные пятна превратились в большие спонтанные синяки. Он стал черно-синим. Затем его зрачки расширились и уставились на нас. Это был признак смерти мозга. У него произошло кровоизлияние в мозг».
Мальчик распух, и на его коже появились карманы, наполненные кровью. В некоторых местах кожа почти отделилась от основной ткани. Это произошло во время последней фазы, когда он был на аппарате искусственного дыхания. Это называется третьим пространством. Кровотечение в первом пространстве означает кровотечение в легких. Второе пространство – кровотечение в желудке и кишечнике. Третье пространство – кровотечение в пространстве между кожей и плотью. Кожа вздувается и отделяется от плоти, как мешок. Питер Кардинал истек кровью прямо под кожей.
Чем больше созерцаешь горячие вирусы, тем меньше они похожи на паразитов и все больше начинают походить на хищников. Это характерная черта хищника – становиться невидимым для своей жертвы во время тихого и иногда длинного преследования, которое предшествует яростному нападению. Трава саванны колышется на равнинах, и единственный звук в воздухе – это крик африканских голубей с деревьев акации, пульс, который бьется среди знойного дня, никогда не замедляется и никогда не прекращается. Вдалеке, в мерцающем зное, в необъятной дали, пасется стадо зебр. Вдруг в траве что-то шевелится, и возникший из ниоткуда лев повисает на горле зебры. Зебра издает сдавленный лающий крик, и два сцепленных существа, хищник и жертва, кружатся в танце, пока облако пыли не скрывает действие от глаз, а на следующий день кости покрыты ковром мух. Некоторые из хищников, питающиеся людьми, живут на Земле уже очень долго, гораздо дольше, чем человеческая раса, и их происхождение восходит, кажется, почти к образованию планеты. Когда одно из них питается человеком и поглощает его, особенно в Африке, это событие проходит сквозь горизонты пространства и времени и приобретает ощущение огромной древности.
Родители и сестра Питера Кардинала в ужасе наблюдали, как его медленно разрывает на части невидимый хищник. Они не могли понять его страданий или дотронуться до него, чтобы утешить. Когда кровь хлынула в его третье пространство, его глаза оставались открытыми и расширенными, они уставились в пространство – налитые кровью, глубокие, темные и бездонные. Они не знали, видит ли он их, и не могли понять, что он видит или чувствует, о чем думает. Машины, подключенные к его голове, показывали плоские линии в мозге. Электрической активности в мозге было мало, но время от времени плоские линии жутко дергались, словно что-то внутри мальчика продолжало бороться, какой-то разрушенный фрагмент его души.
Они должны были принять решение о том, стоит ли выключать искусственную вентиляцию легких. Доктор Сильверстайн сказал им:
– Будет лучше, если мы не дадим ему выжить, поскольку его мозг мертв.
– Если бы его раньше привезли из Момбасы, – сказала мать.
– Мне очень жаль, но это не помогло бы. Никто ничего не мог сделать, – ответил Сильверстайн. – Он был обречен с самого начала.
Защитив руки резиновыми перчатками, торчащими в шкафу, Джин Джонсон взял немного сыворотки крови мальчика и поместил ее в колбы с живыми обезьяньими клетками. Если в крови Питера Кардинала есть что-то живое, оно может начать размножаться в клетках обезьян. Затем Джонсон отправился домой, чтобы немного поспать. Вся процедура от начала до конца продолжалась до трех часов ночи.
В последующие дни Джонсон наблюдал за колбами, отслеживая изменения в обезьяньих клетках. Он видел, что они лопаются и умирают. Они были чем-то заражены. Штамм Кардинала определенно был горячим агентом: он убивал клетки в огромном количестве и делал это быстро.
Следовало перейти к следующему этапу выделения вируса. Он взял немного жидкости из колб и ввел ее трем макакам-резусам, чтобы заразить их основным веществом. Две обезьяны погибли, а третье животное впало в пограничный шок, но каким-то образом справилось и выжило. Итак, агент Кардинала был невероятно горячим, он быстро размножался и мог убивать обезьян. «Я очень хорошо понял, что у нас есть марбургский вирус», – позже говорил мне Джонсон.
Он взял немного штамма Кардинала и ввел его морским свинкам, чтобы проверить, заразит ли он их. Вирус убивал их, как мух. Мало того, яички самцов раздулись до размеров мячей для гольфа и стали фиолетовыми. Штамм Кардинала был сложным организмом, который знал, чего хочет. Он мог размножаться в самых разных видах мяса. Это была агрессивная форма жизни, разрушительная и беспорядочная. В нем была какая-то непристойность, которую можно увидеть только в природе, непристойность настолько крайняя, что она незаметно растворяется в красоте. Он выживал где-то в Африке. Особенно интересным его делало то, что он легко размножался у различных видов – у обезьян, людей, морских свинок. Для этих видов он был чрезвычайно смертоносен, что означало, что его первоначальным хозяином, вероятно, были не обезьяны, люди или морские свинки, а какое-то другое животное или насекомое, которых он не убивал. Вирус обычно не убивает своего естественного хозяина. Марбургский вирус был путешественником: он мог перепрыгивать через виды; он мог прорваться через линии, отделяющие один вид от другого, и, перепрыгивая на другой вид, он мог уничтожить его. Он не знал границ. Он не знал, что такое люди; или, наверное, можно было сказать, что он слишком хорошо знал, что такое люди: он знал, что люди – это мясо.
Сразу после выделения штамма Кардинала и подтверждения того, что это марбургский вирус, Джонсон задался вопросом, где и как Питер Кардинал мог заразиться. Где был этот ребенок? Из-за чего он заразился? Где именно он путешествовал?
Эти вопросы не давали Джонсону покоя. Он уже много лет пытался найти тайные резервуары нитевидных вирусов.
Он позвонил своему другу и коллеге в Кении доктору Питеру Тукеи, ученому в Кенийском медицинском исследовательском институте в Найроби.
– Мы знаем, что это Марбург, – сказал ему Джин. – Вы можете узнать историю этого ребенка? Выяснить, где он был и что делал?
Доктор Тукеи сказал, что найдет родителей и опросит их.
Через неделю у Джина зазвонил телефон. На проводе был доктор Тукеи.
– Знаешь, где был тот парень? – сказал он. – Он был в пещере Китум на горе Элгон.
Джин почувствовал покалывание в голове. Пути Шарля Моне и Питера Кардинала пересеклись только в одном месте на земле – в пещере Китум. Что они делали в пещере? Что они там нашли? К чему они прикасались? Чем они дышали? Что обитало в пещере Китум?
Юджин Джонсон сидел за столиком для пикника в Форт-Детрике возле утиного пруда, наклонившись вперед и пристально глядя на меня. Был жаркий день в середине лета.
На нем были темные очки. Он поставил большие локти на стол, снял темные очки и потер глаза. Он был ростом шесть футов два дюйма (185 см), весил фунтов двести пятьдесят (115 кг). Его карие глаза глубоко сидели на заросшем бородой лице, а под нижними веками залегли темные круги. Он выглядел усталым.
– Итак, Питер Тукеи позвонил мне и сказал, что мальчик посетил пещеру Китум, – сказал Джонсон. – У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я думаю об этом. Через несколько недель я прилетел в Найроби и поговорил с Дэвидом Сильверстайном, лечащим врачом мальчика. Со мной был Питер Тукеи. Потом мы обошли все места в Кении, куда ходил малыш, даже его дом. У его родителей был хороший дом в Кисуму, недалеко от озера Виктория. Это был оштукатуренный дом, окруженный стеной, и в доме жили повар, садовник и водитель. Дом был чистым и аккуратным, открытым и побеленным. Мы увидели, что на крыше живет сурок-даман. Это было домашнее животное, обитавшее в водосточном желобе. Там было несколько аистов, кролики, козы и всевозможные птицы. Я не видел никаких летучих мышей рядом с домом.
Он помолчал, размышляя. Вокруг никого не было. В пруду плавало несколько уток.
– Я очень нервничал из-за разговора с родителями, – сказал он. – Понимаете, у нас с женой нет детей. Я не из тех людей, которые могут утешить мать, к тому же я работаю на армию США. Я понятия не имел, как с ними разговаривать. Я попытался поставить себя на их место и вспомнил, что чувствовал, когда умер мой отец. Я позволил им поговорить об их сыне Питере Кардинале и его сестре, которые были неразлучны с того момента, как он приехал в Кению. Дети проводили все время вместе, делали все вместе. Так в чем же разница в поведении? Почему Питер Кардинал подхватил вирус, а его сестра – нет? Я узнал, что в их поведении было одно отличие. Родители рассказали мне историю о камнях в пещере. Они сказали мне, что их ребенок был геологом-любителем. Дело было вот в чем: не порезал ли он руку о какие-нибудь кристаллы в пещере? Мы обсудили эту возможность с родителями. Питер сказал им, что хочет взять в пещере Китум несколько кристаллов. Поэтому он стал бить молотком по стенам пещеры и собирать камни с кристаллами внутри. Камни разбил водитель, а вымыл повар. Мы проверили
Вполне возможно, что точкой контакта были руки мальчика, что вирус попал в кровь Кардинала через крошечный порез. Возможно, он уколол палец о кристалл, испачканный мочой какого-то животного или остатками раздавленного насекомого. Но даже если он уколол палец о кристалл, это ничего не говорило о месте обитания вируса в природе; это не идентифицировало естественного носителя вируса.
В 1986 году – за год до смерти Питера Кардинала – Джин Джонсон провел эксперимент, который показал, что Марбург и Эбола действительно могут путешествовать по воздуху. Он заразил обезьян Марбургом и Эболой, позволив им вдохнуть вирусы в легкие, и обнаружил, что очень небольшая доза Марбурга или Эболы может вызвать у обезьяны взрывную инфекцию. Поэтому Джонсон хотел, чтобы члены экспедиции в пещере носили дыхательные аппараты.
– Я привез с собой эти военные противогазы с фильтрами. Еще нам нужно было чем-то прикрыться, иначе дерьмо летучих мышей попадет в волосы. Мы купили в местном магазине наволочки. Они были белые, с большими цветами. Так что в первый раз, когда мы вошли в пещеру, там была кучка кенийцев и я в этих армейских противогазах и цветастых наволочках на головах, и кенийцы просто покатывались со смеху.
Они исследовали пещеру и составили ее карту. После этой разведывательной поездки Джин Джонсон убедил армию спонсировать крупную экспедицию в пещеру Китум. Через полгода после смерти Питера Кардинала, весной 1988 года, Джин появился в Найроби с двадцатью ящиками, полными снаряжения для работы с биологической опасностью и научного оборудования. В оборудование входили несколько военных мешков, предназначенных для упаковки тел, и члены его команды серьезно обсуждали между собой, как поступить с их собственными останками, если один из них умрет от Марбурга. На этот раз Джин почувствовал, что близок к вирусу. Он знал, что вирус будет трудно найти, даже если он живет в пещере Китум, но он чувствовал, что был слишком близко, чтобы потерпеть неудачу в своих поисках. В пещере жило чудовище, и он шел туда, чтобы найти его.
Кенийское правительство согласилось закрыть пещеру Китум для туристов, пока совместная кенийско-американская экспедиция будет искать в ней вирусы. Руководителем экспедиции был доктор Питер Тукеи из Кенийского медицинского исследовательского института. Джин Джонсон задумал эту идею, собрал оборудование и нашел деньги, чтобы заплатить за него. В команде было тридцать пять человек, и большинство из них были кенийцами, в том числе натуралисты, ученые, врачи и рабочие. Они привезли с собой большое количество морских свинок, ехавших в коробках, и семнадцать обезьян в клетках, включая бабуинов, белогорлых мартышек и африканских зеленых мартышек. Обезьяны и морские свинки были сигнальными животными, как канарейки в угольной шахте: их посадили в клетки внутри пещеры Китум и рядом с ней в надежде, что кто-то из них заразится марбургским вирусом. Инструментов, которые могли бы засечь вирус, не существует. В настоящее время лучший способ найти вирус в дикой природе – это поместить сигнальное животное в предполагаемом месте распространения вируса и надеяться, что животное заболеет. Джонсон полагал, что, если какая-нибудь из его обезьян или морских свинок истечет кровью, то он сможет изолировать вирус от больных животных и, возможно, сможет выяснить, как животные заразились им.
Штаб-квартира экспедиции в пещеру Китум разместилась в «Маунт-Элгон-Лодж», пришедшей в упадок гостинице, построенной в 1920-х годах, когда Восточной Африкой правили англичане. Дом предназначался для любителей спорта и ловцов форели. Он стоял на возвышенности, откуда открывался вид на красную грунтовую дорогу, поднимавшуюся в гору к пещере Китум. Когда-то он был окружен английскими садами, теперь частично затянутыми глиной и африканскими травами. Деревянные полы внутри дома ежедневно натирались воском до идеального блеска. В доме были башенки с круглыми комнатами и средневековыми дверями, вырезанными вручную из африканского оливкового дерева, а в гостиной был огромный камин с резной каминной полкой. Персонал почти не говорил по-английски, но был полон решимости предоставить английское гостеприимство редкому гостю, случайно появившемуся на пороге. «Маунт-Элгон-Лодж» был памятником незавершенного краха Британской империи, который автоматически, как неконтролируемый нервный тик, продолжался в провинциальных глубинках Африки еще долго после того, как он умер в самом ее центре. По вечерам, когда приходили ночные заморозки, слуги разводили в каминах огонь на дровах из элгонской оливы, а еда в столовой была ужасной, в лучших английских традициях. Однако там был великолепный бар. Это было причудливое убежище в круглой комнате, уставленной блестящими рядами бутылок пива Tusker, французскими аперитивами и непонятными африканскими бренди. Мужчины могли сидеть в баре и пить Tusker или, облокотившись на большую каминную полку у камина, рассказывать истории после тяжелого дня в пещере в скафандре. Табличка на стене у стойки консьержа упоминала о деликатном вопросе денег. В ней говорилось, что, поскольку поставщики «Маунт-Элгон-Лоджа» прекратили всякое кредитование гостиницы, то гостиница,
Животных на гору поднимали поэтапно, давая им возможность привыкнуть к климату. Добравшись до долины, ведущей к пещере, члены экспедиции расчистили подлесок и натянули голубой брезент. Сама пещера считалась горячей зоной 4-го уровня. Ближайший к пещере тент покрывал серую область, место, где сходились миры. Под серым брезентом полагалось принять химический душ и скафандры после посещения пещеры. Вторым брезентовым тентом закрыли промежуточную зону уровня 3, где люди надевали и снимали скафандры. И еще один тент закрывал участок вскрытия 4-го уровня. Под этим брезентом они, одетые в скафандры, препарировали всех пойманных мелких животных в поисках признаков марбургского вируса.
– Мы зашли туда, где никто еще не был, – сказал мне Джонсон. – Мы принесли в джунгли философию биобезопасности 4-го уровня.
Внутри пещеры они носили оранжевые скафандры Racal. Скафандр Racal – это переносной скафандр с положительным давлением и питанием от аккумулятора. Он предназначен для использования на полевых работах с экстремальными биологическими опасностями, находящимися предположительно в воздухе. Racal также известен как оранжевый костюм из-за ярко-оранжевого цвета. Он легче, чем Chemturion, и, в отличие от Chemturion, полностью переносной, с автономным дыхательным аппаратом. Основной корпус скафандра (кроме шлема и воздуходувки) одноразовый, так что после одного или двух использований его можно сжечь.
Надев скафандры, они проложили тропу, ведущую в пещеру Китум, отмечая ее лавинными столбами, чтобы люди не сбились с пути. Вдоль тропы они расставили клетки с обезьянами и морскими свинками. Клетки окружили проволокой под напряжением, подаваемым от батареи, чтобы отбить у леопардов охоту есть обезьян. Несколько обезьян поместили прямо под колониями летучих мышей на потолке пещеры, надеясь, что на обезьяну упадет что-нибудь такое, что заставит животное заболеть марбургским вирусом.
Они собрали в пещере где-то от 30 до 70 тыс кусачих насекомых – их в пещере было множество.
– Мы клали липкую бумагу на трещины в пещере, чтобы ловить ползучих насекомых, – сказал мне Джонсон. – Мы развесили в пещере световые ловушки для ловли летающих насекомых. Световые ловушки работали на батарейках. Вы знаете, как собирать клещей? Они вылезают из земли, чуя запах углекислого газа в нашем дыхании. Идут на этот запах, подходят и кусают тебя за задницу. Поэтому мы привезли эти огромные резервуары с углекислым газом и привлекали им клещей. Мы поймали всех грызунов, заходивших в пещеру. Мы пользовались ловушками Havahart. В глубине пещеры, у лужи с водой, мы нашли песчаных мух. Эти мухи кусаются. Повсюду мы видели следы леопарда и следы капских буйволов. Мы не получили образцов крови крупных животных, ничего от леопардов или буйволов. Ничего не добыли от антилоп.
– Может ли Марбург жить в больших африканских кошках? – спросил я. – Может, это вирус леопарда?
– Возможно. У нас просто не было разрешения ловить леопардов. Мы собирали кошек-генет, но вируса у них не было.
– Может ли он жить в слонах?
– Ты когда-нибудь пробовал взять кровь у дикого слона? Вот и мы не стали.
Кенийские натуралисты поймали ловушками и сетями сотни птиц, грызунов, сурков и летучих мышей. В жаркой зоне вскрытия, под брезентом, они приносили животных в жертву и препарировали их, надев скафандры, брали образцы крови и тканей, замораживая их в банках с жидким азотом. Некоторые местные жители – это были элгонские масаи – жили в пещерах на горе Элгон и держали там свой скот. Кенийские врачи брали у них кровь и записывали их истории, и брали кровь у их скота. Ни у местных жителей, ни у крупного рогатого скота не было положительной реакции на антитела к марбургскому вирусу, – если бы они были положительными, это означало бы, что они подвергались воздействию Марбурга. Несмотря на то что ни у кого не было признаков заражения, элгонские масаи рассказывали о том, как член семьи, ребенок или молодая женщина умерли, истекая кровью, на чьих-то руках. Они видели, как члены их семей падали и истекали кровью, но были ли их болезни вызваны Марбургом или каким-то другим вирусом – кто знает? Возможно, местные масаи были по-своему знакомы с марбургским вирусом. Если так, то они не дали ему имени.
Ни одна из обезьян-часовых не заболела. Они оставались здоровыми и скучали, несколько недель сидя в клетках в пещере. Эксперимент требовал принесения их в жертву в конце срока, чтобы исследователи могли взять образцы тканей и изучить тела в поисках любых признаков инфекции. В этот момент Джина Джонсона начала мучить тяжелая часть исследований на приматах. Он не мог заставить себя усыпить обезьян. Ему не нравилась идея их усыпления, и он не мог войти в пещеру и закончить работу. Он подождал снаружи в лесу, пока другой член команды наденет скафандр, войдет внутрь и сделает обезьянам уколы с большой дозой седативного, от которого те уснут навсегда.
– Я не люблю убивать животных, – сказал он мне. – Для меня это было главной проблемой. Если 30 дней кормить обезьян бананами и давать им воду, они становятся твоими друзьями. Это было ужасно. Это был отстой.
Он надел свой оранжевый скафандр и вскрыл обезьян в палатке для вскрытия, ощущая разочарование и печаль, особенно когда все обезьяны оказались здоровыми.
Экспедиция оказалась бессмысленной. Все сторожевые животные оставались здоровыми, а образцы крови и тканей других животных, насекомых, птиц, масаев и их скота не выявили никаких признаков марбургского вируса. Должно быть, для Джина Джонсона это было горькое разочарование, настолько удручающее, что он так и не смог заставить себя опубликовать отчет об экспедиции и ее результатах. Казалось, не было никакого смысла публиковать тот факт, что он ничего не нашел в пещере Китум. Сказать наверняка он мог только то, что Марбург живет в тени горы Элгон.
Джонсон тогда не знал, но почти инстинктивно чувствовал после провала экспедиции в пещеру Китум, что знания и опыт, полученные им в африканской пещере, а также скафандры и снаряжение для биологической защиты, которые он привез с собой в Институт, могли бы сослужить ему хорошую службу в другое время и в другом месте. Он прятал свое африканское снаряжение в Институте, складывая его в оливково-серые военные чемоданы в кладовых и в прицепах для тракторов, припаркованных за зданиями и запертых на висячий замок, потому что не хотел, чтобы кто-то еще трогал его снаряжение, пользовался им или забирал его у него. Он хотел быть готовым погрузить его в самолет в любой момент, на случай, если Марбург или Эбола снова всплывут на поверхность в Африке. А иногда ему вспоминалась любимая поговорка Луи Пастера: «Случай благоприятствует подготовленному уму». Пастер создал вакцины против сибирской язвы и бешенства.
Армии всегда было трудно решить, что делать с Нэнси и Джерри Джаксами. Они были женатыми офицерами одного ранга в небольшом корпусе, Ветеринарном корпусе. Что делать, если один из них (жена) обучен пользоваться костюмом биологической защиты? Куда их послать? Армия назначила Джаксов в Институт химической обороны, недалеко от Абердина, штат Мэриленд. Они продали свой викторианский дом и переехали, привезя с собой птиц и животных. Нэнси не жалела, что покинула дом в Термонте. Они переехали в загородный дом, который ей больше нравился, и там стали разводить рыбу в аквариумах, как хобби, а Нэнси пошла работать в армейскую программу по изучению воздействия нервно-паралитического газа на мозг крыс. Ее задачей было вскрыть крысиную голову и выяснить, что нервно-паралитический газ сделал с мозгом. Это было безопаснее и приятнее, чем работать с Эболой, но немного скучновато. В конце концов и она, и Джерри получили чины подполковников и носили на плечах серебряные дубовые листья. Джейми и Джейсон подрастали. Джейми стала превосходной гимнасткой, невысокой и жилистой, как Нэнси, и Нэнси с Джерри возлагали на нее большие надежды на национальных соревнованиях, если не на Олимпийских играх. Джейсон вырос высоким, спокойным ребенком. Герки, их попугай, не изменился. Попугаи живут много лет. Он продолжал кричать «Мама! Мама!» – и насвистывать марш из «Моста на реке Квай».
Полковник Тони Джонсон, начальник Нэнси во время ее работы в USAMRIID, помнил о ее компетентности в скафандре и хотел вернуть ее обратно. Он чувствовал, что ее место в Институте. В конце концов его назначили заведующим патологоанатомическим отделением в армейском медицинском центре Уолтера Рида, и когда это произошло, его прежняя должность, должность заведующего патологоанатомическим отделением в Институте, осталась вакантной. Он убеждал армию назначить на эту должность Нэнси Джакс, и армия его выслушала. Они сошлись на том, что ей следует заняться горячей биологической работой, и летом 1989 года она получила эту работу. Одновременно с этим Джерри Джакс был назначен начальником ветеринарного отдела Института. Так Джаксы стали важными и довольно влиятельными фигурами. Нэнси вернулась к биологической работе в костюме биозащиты. Джерри это все еще не нравилось, но он научился жить с этим.
Из-за этих повышений Джаксы продали свой дом в Абердине и переехали обратно в Термонт в августе 1989 года. На этот раз Нэнси сказала Джерри, что дом не будет викторианским. Они купили современный дом с мансардными окнами, с большим участком земли вокруг, лугом и лесом, где собаки могли бегать, а дети играть. Их дом стоял на нижнем склоне горы Катоктин, возвышаясь над городом, над морем яблоневых садов. Из кухонного окна они могли смотреть вдаль на холмистые сельхозугодья, где во время Гражданской войны маршировали армии. Центральный Мэриленд простирался до самого горизонта в складках и впадинах, в полосах деревьев и смятых полях, усеянных стогами, отмечавшими присутствие семейных ферм. Высоко над красивой сельской местностью пассажирские самолеты пересекали небо, оставляя за собой белые инверсионные следы.
Часть вторая. Обезьяний дом
Город Рестон, штат Виргиния – процветающая община примерно в 16 километрах к западу от Вашингтона, округ Колумбия, сразу за кольцевой дорогой. В осенний день, когда западный ветер очищает воздух, с верхних этажей офисных зданий в Рестоне можно увидеть кремовый шпиль монумента Вашингтона, сидящего в центре торгового центра, а за ним – купол Капитолия. Рестон был одним из первых спланированных пригородов в Америке, видимый символ американской веры в рациональный дизайн и процветающий пригород, собрание изящно изогнутых улиц, огибающих вписанные в ландшафт кварталы, где не признавались никакие малейшие признаки хаоса или беспорядка. Население Рестона за последние годы выросло, и высокотехнологичные предприятия и консалтинговые фирмы с голубыми фишками переехали в офисные парки, где в 1980-е годы выросли кристаллы стеклянных офисных зданий. До того как появились кристаллы, Рестон был окружен сельскохозяйственными угодьями, и в городе до сих пор есть луга. Весной луга расцветают галактиками желто-горчичных цветов, а малиновки и пересмешники поют в ветвях тюльпанных деревьев и белого ясеня. В городе есть красивые, дорогие жилые кварталы, хорошие школы, парки, поля для гольфа, отличный детский сад. Озера в Рестоне названы в честь американских натуралистов (например, озеро Торо, озеро Одюбон) и окружены дорогими домами у воды. Рестон расположен в нескольких минутах езды от центра Вашингтона. Вдоль Лисберг-Пайк, направляющей движение в город, есть кварталы представительских домов с Mercedes-Benz, припаркованными на серповидных подъездных дорожках. Рестон когда-то был провинциальным городком, и его сельская история до сих пор проявляется в разрушениях, словно гвоздь, оставшийся незабитым. Среди фешенебельных домов изредка можно увидеть хижину с картонками, закрывающими выбитые окна, и пикапом, припаркованным сбоку от дома. Осенью на овощных прилавках вдоль Лисберг-Пайк продают тыквы, обычные и мускатные.
Недалеко от Лисберг-Пайк есть небольшой деловой квартал. Он был построен 1860-х годах и не такой стеклянный и модный, как новые офисные парки, но чистый и аккуратный; и он существует достаточно долго, чтобы вокруг него выросли платаны и камедные деревья, отбрасывающие тень на лужайки. На другой стороне улицы стоит «Макдоналдс», который в обеденный перерыв переполнен офисными работниками. Осенью 1989 года компания «Хэзлтон Рисерч Продактс» использовала одноэтажное здание в офисном парке в качестве обезьянника. «Хэзлтон Рисерч Продактс» – подразделение компании Corning, Inc. Оно занимается импортом и продажей лабораторных животных. Обезьянник «Хэзлтона» был известен как Рестонское отделение карантина приматов.
Ежегодно из тропических регионов Земли в США ввозится около 16 тыс. диких обезьян. Импортированные обезьяны должны пробыть в карантине месяц, прежде чем отправиться в другое место в Соединенных Штатах. Это предотвратит распространение инфекционных заболеваний, смертельных для других приматов, в том числе человека.
Дэн Дальгард, доктор ветеринарной медицины, был консультантом-ветеринаром в Рестонском отделении карантина приматов. Его работа заключалась в заботе об обезьянах, если они заболеют или им понадобится медицинская помощь. На самом деле он был главным ученым в другой компании, принадлежащей компании «Корнинг», под названием «Хэзлтон Вашингтон». Штаб-квартира этой компании находится на Лисберг-Пайк, недалеко от обезьянника, так что Дальгард вполне мог ездить в Рестон и проверять, как там обезьяны. Дальгард был высоким мужчиной лет пятидесяти, в очках в металлической оправе, с бледно-голубыми глазами и мягким протяжным голосом, который он подхватил в Техасе в ветеринарной школе. Обычно он носил серый деловой костюм, если работал в офисе, или белый лабораторный халат, если работал с животными. У него была международная репутация знающего и квалифицированного ветеринара, специализирующегося на разведении приматов. Он был спокойным, уравновешенным человеком. По вечерам и выходным он в качестве хобби чинил старинные часы. Он любил чинить вещи своими руками; это помогало ему ощущать умиротворение и спокойствие, и он был терпелив с заклинившими часами. Иногда ему хотелось оставить ветеринарную медицину и посвятить все свое время часам.
В среду, 4 октября 1989 года, компания «Хэзлтон Рисерч Продактс» получила партию из 100 диких обезьян с Филиппин. Отгрузка произошла на Ферлит-Фармс, оптовом предприятии по торговле обезьянами, расположенном недалеко от Манилы. Сами обезьяны происходили из прибрежных тропических лесов на острове Минданао. Обезьян доставили на лодке на Ферлит-Фармс, где их посадили в большие клетки, известные как групповые клетки. Затем обезьян упаковали в деревянные ящики и на специально оборудованном грузовом самолете доставили в Амстердам, а из Амстердама – в Нью-Йорк. Они прибыли в Международный аэропорт Кеннеди и на грузовике проехали вдоль восточного побережья Соединенных Штатов до обезьянника Рестона.
Это были обезьяны-крабоеды, живущие на берегах рек и в мангровых болотах Юго-Восточной Азии. Крабоеды используются в качестве лабораторных животных, потому что распространены, дешевы и их легко ловить. У них длинные, изогнутые хвосты, напоминающие хлыст, беловатый мех на груди и кремовый мех на спине. Крабоед – это разновидность макаки. Ее иногда называют длиннохвостой макакой. У этих обезьян вытянутая собачья морда с раздувающимися ноздрями и острыми клыками. Кожа розовато-серая, близкая к цвету кожи белого человека. Рука выглядит вполне человеческой, с большим пальцем и тонкими пальцами с ногтями. У самок в верхней части груди есть две молочные железы, поразительно похожие на человеческие, с бледными сосками.
Крабоеды не любят людей. Они конкурируют с людьми, живущими в тропическом лесу. Они любят овощи, особенно баклажаны, и часто разоряют фермерские посевы. Крабоеды перемещаются стаей, совершая кувыркающиеся прыжки через деревья, крича: «Кра! Кра!» Они прекрасно знают, что после того, как они оборвут баклажаны на поле, скорее всего, появится фермер с дробовиком, который будет искать их, и поэтому они постоянно должны быть готовы убежать и скрыться в глубине леса. При виде ружья они начинают тревожно кричать: «Кра! Кра! Кра!» В некоторых частях света этих обезьян называют
На рассвете обезьяны шевелятся и просыпаются, и можно услышать их крики, приветствующие солнце. Матери собирают своих детей и гонят их по ветвям, и группа движется вперед, прыгая по деревьям в поисках плодов. Они едят практически все. В дополнение к овощам и фруктам они едят насекомых, траву, корни и небольшие кусочки глины, которые жуют и глотают, возможно, чтобы получить соль и минералы. Эти обезьяны обожают крабов. Когда появляется потребность в крабах, отряд направляется к мангровому болоту, чтобы поесть. Они спускаются с деревьев и занимают позиции в воде возле крабьих нор. Краб вылезает из своей норы, и обезьяна выхватывает его из воды. Обезьяна умеет обращаться с клешнями краба. Она хватает краба сзади, когда тот вылезает из своего отверстия, отрывает клешни и выбрасывает их, а затем пожирает оставшуюся часть краба. Иногда обезьяна недостаточно проворна с клешнями, и краб цепляется за ее пальцы, из-за чего обезьяна кричит, трясет рукой, пытаясь стряхнуть краба, и прыгает в воде. То, что крабоеды устроили пир, можно понять по доносящимся из болота крикам – знаку сложностей с крабом.
В отряде существует строгая иерархия. Во главе стоит доминирующий самец, самая крупная и агрессивная обезьяна. Он сохраняет контроль над отрядом с помощью взгляда. Взглядом он усмиряет подчиненных, если они бросают ему вызов. Если человек смотрит на доминирующего самца обезьяны в клетке, то обезьяна бросается к передней части клетки, смотрит в ответ и сильно сердится, колотя по прутьям и пытаясь атаковать человека. Он захочет убить человека, если тот уставился на него: он не может позволить себе показать страх, когда другой примат оспаривает его авторитет. Если двух доминирующих самцов поместить в одну клетку, то живой из клетки уйдет только одна обезьяна.
В обезьяннике Рестона крабоедов поместили каждого в отдельную клетку под искусственным освещением и накормили обезьяньим печеньем и фруктами. В обезьяннике было 12 обезьяньих комнат, и они обозначались буквами от А до Л. Две обезьяны из партии, прибывшей 4 октября, умерли в ящиках. В этом не было ничего необычного, поскольку обезьяны иногда умирают во время транспортировки. Но в следующие три недели в обезьяннике Рестона начало умирать необычное количество обезьян.
4 октября, в тот самый день, когда партия обезьян прибыла в обезьянник Рестона, случилось нечто, что навсегда изменило жизнь Джерри Джакса. У Джерри был брат Джон, который жил в Канзас-Сити с женой и двумя маленькими детьми. Джон Джакс был известным бизнесменом и банкиром, а также партнером в производственной компании, производившей пластик для кредитных карт. Он был на пару лет моложе Джерри, и эти двое были так близки, как только могут быть близки братья. Они вместе выросли на ферме в Канзасе и оба учились в колледже штата Канзас.
Они были очень похожи друг на друга: высокие, с преждевременно поседевшими волосами, носом-клювом, острыми глазами, спокойными манерами; и голоса их звучали одинаково. Единственное различие между ними заключалось в том, что Джон носил усы, а Джерри – нет.
Джон Джакс и его жена планировали вечером 4 октября посетить встречу учителей с родителями в школе, где учились их дети. Ближе к концу дня Джон позвонил жене из своего офиса на заводе и сказал, что будет работать допоздна. Когда он позвонил, ее не было дома, и поэтому он оставил сообщение на автоответчике, объяснив, что поедет на встречу прямо из офиса и встретится с ней на месте. Когда он не появился, она забеспокоилась. Она поехала на фабрику.
Там никого не было, машины молчали. Она прошла через весь заводской цех к лестнице. Кабинет Джона был расположен на самом верху лестницы, с видом с балкона на весь цех. Женщина поднялась по лестнице. Дверь в кабинет была приоткрыта, и она вошла внутрь. В Джона стреляли много раз, и вся комната была залита кровью. Это было жестокое убийство.
Полицейского убойного отдела Канзас-Сити, взявшего дело, звали Рид Буэнте. Он знал Джона лично и восхищался им, работая охранником в банке Канзас-Сити, когда Джон был президентом банка. Офицер Буэнте был полон решимости раскрыть это дело и привлечь убийцу или убийц к суду. Но время шло, а ясности не было, и следователь впал в уныние. У Джона Джакса были проблемы с партнером по пластиковому бизнесу, человеком по имени Джон Уивер, и отдел по расследованию убийств Канзас-Сити рассматривал его как подозреваемого. (Когда я недавно позвонил офицеру Буэнте, он подтвердил это. Уивер за это время умер от сердечного приступа, и дело остается открытым, до сих пор.) Физических улик было немного, а у Уивера, как выяснилось, имелось алиби. У следователя было все больше и больше сложностей в расследовании дела. В какой-то момент он сказал Джерри: «Убить человека легко. И это дешево. За убийство можно заплатить столько же, сколько за новый рабочий стол».
Горе от убийства Джона Джакса парализовало Джерри. Считается, что время лечит, но у Джерри оно открыло эмоциональную гангрену. Нэнси начала думать, что у него клиническая депрессия.
– Мне кажется, что моя жизнь кончена, – сказал он ей. – Теперь все не так, как раньше. Моя жизнь уже никогда не будет прежней. Просто немыслимо, чтобы у Джонни был враг.
На похоронах в Канзас-Сити дети Нэнси и Джерри – Джейми и Джейсон – заглянули в гроб и сказали отцу: «Ну и ну, папа, он так похож, как будто это ты там лежишь».
Джерри звонил в отдел убийств Канзас-Сити почти каждый день в октябре и ноябре. Следователь просто не мог справиться с делом. Джерри начал подумывать о том, чтобы взять пистолет и отправиться в Канзас-Сити, чтобы прикончить делового партнера Джона. Он думал: «Если я это сделаю, то окажусь в тюрьме, а как же мои дети? А что, если за убийством стоял не партнер Джона? Тогда я убью невинного человека».
Назовем управляющего поселением в обезьяннике Рестона Билл Вольт. Видя, как умирают его обезьяны, Вольт забеспокоился. 1 ноября, чуть меньше чем через месяц после прибытия партии обезьян, он позвонил Дэну Дальгарду и сообщил, что обезьяны, недавно прибывшие с Филиппин, умирают в необычайно большом количестве. Он насчитал 29 смертей из сотни обезьян. То есть почти треть обезьян погибла. В то же время возникла проблема с системой отопления и кондиционирования здания. Термостат вышел из строя, и тепло не уходило. Обогреватели на полную мощность грели здание, и система кондиционирования воздуха не включалась. Внутри здания стало ужасно жарко. Вольт подумал, что жара, возможно, давит на обезьян. Он заметил, что большинство смертей произошло в одной комнате, комнате F, располагавшейся в длинном коридоре в задней части здания.
Дальгард согласился съездить в обезьянник и посмотреть, но он был занят другим делом и добрался туда только на следующей неделе. Когда он прибыл, Билл Вольт отвел его в комнату F, средоточие смерти, чтобы Дальгард мог осмотреть обезьян. Они надели белые халаты и хирургические маски и пошли по длинному коридору из шлакоблоков, вдоль которого с обеих сторон тянулись стальные двери, ведущие в обезьянники. В коридоре было очень тепло, и они начали потеть. Через окна в дверях они могли видеть сотни обезьяньих глаз, смотрящих на них, проходящих мимо. Обезьяны были чрезвычайно чувствительны к присутствию людей.
В комнате F находились только макаки-крабоеды, доставленные в октябре с Ферлит-Фармс на Филиппинах. Каждая обезьяна сидела в своей клетке. Обезьяны были подавлены. Несколько недель назад они качались на деревьях, и им не понравилось то, что с ними случилось. Дальгард переходил от клетки к клетке, поглядывая на животных. Он мог многое сказать об обезьяне по выражению ее глаз. Он также мог читать язык их тела. Он искал животных, выглядящих пассивными или страдающими от боли.
Взгляд Дальгарда им в глаза приводил их в бешенство. Когда он проходил мимо доминирующего самца и внимательно посмотрел на него, тот бросился к нему, желая убить. Дальгард нашел обезьяну с тусклыми глазами, не блестящими и яркими, а остекленевшими и несколько бездеятельными. Веки были опущены, слегка прищурены. Обычно веки открыты так, чтобы можно было видеть всю радужную оболочку. Глаза здоровой обезьяны похожи на два ярких круга на морде. Веки этого животного слегка сомкнулись и опустились, так что радужная оболочка превратилась в прищуренный овал.
Дальгард надел кожаные перчатки, открыл дверцу клетки, сунул руку внутрь и прижал обезьяну к полу. Он вынул одну руку из перчатки и быстро ощупал живот обезьяны. Да – животное было теплым на ощупь. У него была лихорадка. И у него был насморк. Он отпустил обезьяну и закрыл дверь. Он не думал, что животное страдает от пневмонии или простуды. Возможно, животное пострадало от теплового стресса. В помещении было очень тепло. Он посоветовал Биллу Вольту надавить на домовладельца, чтобы тот починил систему отопления. Он нашел второе животное, у которого тоже были опущенные веки, с тем самым характерным прищуром в глазах. Этот тоже был горячим на ощупь, лихорадочным. Итак, в комнате F были две больные обезьяны.
Обе обезьяны умерли ночью. Билл Вольт нашел их утром, сгорбившихся в клетках и глядящих остекленевшими, полуоткрытыми глазами. Это очень обеспокоило Вольта, и он решил препарировать животных, чтобы попытаться выяснить, что их убило. Он отнес двух мертвых обезьян в смотровую комнату дальше по коридору и закрыл за собой дверь, чтобы другие обезьяны не видели его. (Нельзя резать мертвую обезьяну на глазах у других обезьян – это вызовет бунт.) Он вскрыл обезьян скальпелем и приступил к осмотру. Ему не понравилось то, что он увидел, и он не понял этого, поэтому он позвонил Дальгарду по телефону и сказал: «Вам стоит приехать сюда и взглянуть на этих обезьян».
Дальгард немедленно поехал в обезьянник. Его руки, которые так уверенно и умело разбирали часы, ощупывали обезьян. То, что он увидел внутри животных, озадачило его. Они, похоже, умерли от теплового стресса, вызванного, как он подозревал, проблемами с системой отопления в здании, но их селезенки были странно увеличены. Тепловой стресс не взорвал бы селезенку, не так ли? Он заметил еще кое-что, что заставило его задуматься. У обоих животных в кишечнике было небольшое количество крови. Чем это могло быть вызвано?
Позже в этот же день с Ферлит-Фармс прибыла еще одна крупная партия макак-крабоедов. Билл Вольт поместил новых обезьян в комнату Н, через две двери по коридору от комнаты F.
Дэн Дальгард очень волновался об обезьянах в комнате F. Он задался вопросом, не было ли в комнате какого-то инфекционного агента. Кровь в кишечнике выглядела как последствия обезьяньего вируса, называемого геморрагической лихорадкой обезьян, или ГЛО. Этот вирус смертелен для обезьян, но безвреден для людей. (В людях он не выживает.) Обезьянья лихорадка может быстро распространяться по всей обезьяньей колонии и, как правило, уничтожает ее.
Была пятница, 10 ноября. Дальгард планировал провести выходные в своей гостиной за починкой часов. Но, раскладывая инструменты и старинные часы, нуждавшиеся в починке, он не мог перестать думать об обезьянах. Он беспокоился о них. Наконец он сказал жене, что ему нужно уехать по делам компании, надел пальто, подъехал к обезьяннику, припарковался перед зданием и вошел через парадную дверь. Это была стеклянная дверь, и, открыв ее, он почувствовал, как его захлестывает неестественная жара в здании, и услышал знакомые крики обезьян. Он вошел в комнату F. «Кра! Кра!» – испуганно закричали на него обезьяны. Еще три обезьяны умерли. Они свернулись калачиком в своих клетках, их глаза были открыты и ничего не выражали. Очень плохо. Он отнес мертвых обезьян в смотровую, вскрыл животных и заглянул внутрь.
Поделиться книгой: