Помоги проекту - поделись книгой:
Через два месяца после суданской вспышки – это было в начале сентября 1976 года – еще более смертоносный филовирус появился в 500 милях к западу, в районе Северного Заира, называемого регионом Бумба, в области тропического дождевого леса, полного разбросанных деревень и пересеченного рекой Эбола. Штамм заирского эболавируса был почти вдвое более смертоносным, чем суданский вирус. Казалось, он возник из безмолвия неумолимой силы, задумавшейся над непостижимым намерением. По сей день первый случай заболевания человека заирской лихорадкой Эбола так и не был выявлен.
В первых числах сентября какой-то неизвестный человек, который, вероятно, жил где-то к югу от реки Эбола, возможно, прикоснулся к чему-то кровавому. Это могло быть мясо обезьяны – люди в тех местах охотятся на обезьян и едят их – или мясо какого-нибудь другого животного, например слона или летучей мыши. Или, возможно, человек дотронулся до раздавленного насекомого, или, возможно, его укусил паук. Каким бы ни был первоначальный носитель вируса, похоже, что контакт крови с кровью в тропическом лесу позволил вирусу проникнуть в мир людей. Портал в человеческую расу вполне мог быть порезом на руке этого неизвестного человека.
Вирус обнаружился в госпитале миссии Ямбуку, клинике в северной части страны, управляемой бельгийскими монахинями. Больница была сборищем гофрированных жестяных крыш и побеленных бетонных стен, стоявших в лесу рядом с церковью, где звонили колокола и слышались звуки гимнов и слова высокой мессы, произносимые на языке банту. По соседству люди стояли в очереди в клинику и дрожали от малярии, ожидая, пока монахиня сделает им инъекцию лекарства, от которого они почувствуют себя лучше.
В миссии в Ямбуку также была школа для детей. В конце августа учитель из школы и несколько его друзей отправились на каникулы в северную часть Заира. Для путешествия они позаимствовали у миссии Land Rover и исследовали местность, направляясь на север, медленно двигаясь по изрытым колеями дорогам, без сомнения, время от времени застревая в грязи, как это бывает, когда пытаешься проехать через Заир. Тропинка представляла собой в основном пешеходную дорожку, окруженную пологом деревьев, и всегда была в тени, как будто они ехали по туннелю. В конце концов они добрались до реки Эбола, переправились через нее на пароме и продолжили путь на север. У реки Обанги они остановились на придорожном рынке, где учитель купил свежее мясо антилопы, а один из его друзей только что убитую обезьяну и положил ее на заднее сиденье Land Rover. Любой из друзей мог держать обезьяну или мясо антилопы, пока они тряслись в Land Rover.
Когда школьный учитель вернулся домой, его жена приготовила тушеное мясо антилопы, и все члены семьи съели его. На следующее утро он почувствовал себя нехорошо, и поэтому, прежде чем ехать на работу в школу, он заехал в больницу Ямбуку, расположенную по другую сторону церкви, чтобы получить у монахинь инъекцию лекарства.
В начале каждого дня монахини в больнице Ямбуку раскладывали на столе пять шприцев для подкожных инъекций и весь день делали пациентам уколы. Они использовали по пять игл в день для инъекций сотням людей в амбулатории и в родильном отделении. Монахини и персонал иногда после уколов ополаскивали иглы в кастрюле с теплой водой, чтобы удалить с игл кровь, но чаще они переходили от укола к уколу, не ополаскивая иглу, переходя от руки к руке, смешивая кровь с кровью. Поскольку вирус Эбола обладает высокой инфекционной активностью и всего лишь пять или десять частиц вируса при контакте с кровью могут вызвать чрезмерную амплификацию в новом хозяине, у вируса была отличная возможность для распространения.
Через несколько дней после того как школьному учителю сделали укол, у него проявилась заирская лихорадка Эбола. Это был первый известный случай заболевания лихорадкой Эбола в Заире, но он вполне мог заразиться вирусом от грязной иглы во время инъекции в больнице, а это означает, что кто-то другой, зараженный эболавирусом, мог посетить больницу и в этот же день получить инъекцию этой же иглой, которая затем была использована на школьном учителе.
Этот неизвестный, вероятно, стоял в очереди на инъекцию прямо перед учителем. Этот человек мог положить начало вспышке Эболы в Заире. Как и в Судане, появление формы жизни, которая теоретически могла бы обойти всю Землю, началось с одного инфицированного человека.
Вирус появился одновременно в 55 деревнях, окружающих больницу. Сначала он убивал людей, получивших инъекции, а затем перемещался по семьям, убивая членов семьи, особенно женщин, которые в Африке готовят мертвых к погребению. Он пронесся по всему медицинскому персоналу больницы Ямбуку, убив большую часть медсестер, а затем поразил бельгийских монахинь. Первой монахиней, заразившейся Эболой, была акушерка, принявшая мертвого ребенка. Мать умирала от лихорадки Эбола и передала вирус своему еще не родившемуся ребенку. Плод, очевидно, разрушился и истек кровью в утробе матери. У женщины случился самопроизвольный аборт, и монахиня, которая помогала при этих гротескных родах, испачкала руки в крови. Кровь матери и плода была невероятно заразной, а у монахини, должно быть, была небольшая рана или порез на коже рук. У нее развилась взрывоопасная инфекция, и через пять дней она умерла.
В больнице Ямбуку жила монахиня, известная сегодня как сестра М.Е. Она тяжело заболела из-за эпидемии, l’epidemie, как ее стали называть. Священник из Ямбуку решил отвезти ее в город Киншасу, столицу Заира, где условия лечения были лучше. Он и еще одна монахиня, сестра Э.Р., на Land Rover отвезли сестру М.Е. в город Бумба, скопище шлакоблоков и деревянных лачуг, которые теснились у реки Конго. Они отправились на аэродром в Бумбе и наняли небольшой самолет, чтобы долететь до Киншасы, а когда добрались до города, то отвезли сестру М.Е. в больницу Нгалиема, частную клинику, управляемую шведскими медсестрами, где ей предоставили отдельную палату. Там она пережила свои мучения и отдала душу Христу.
Заирский эболавирус поражает все органы и ткани человеческого тела, кроме скелетных мышц и костей. Это идеальный паразит, потому что он превращает практически каждую часть тела в переваренную слизь вирусных частиц. Семь загадочных белков, которые, собравшись вместе, составляют частицу вируса Эбола, работают как безжалостная машина, молекулярная акула, и они поглощают тело, пока вирус копируется. В кровотоке начинают появляться небольшие сгустки крови, кровь густеет и ее ток замедляется, и сгустки начинают прилипать к стенкам кровеносных сосудов. Это называется цементированием, потому что сгустки сливаются в мозаику. Мозаика сгущается и создает больше сгустков, которые дрейфуют через кровоток в маленькие капилляры, где застревают. Из-за этого перекрывается кровоснабжение различных частей тела, приводя к появлению мертвых пятен в мозге, печени, почках, легких, кишечнике, яичках, тканях груди (как у мужчин, так и у женщин) и во всей коже. На коже появляются красные пятна, называемые петехиями, которые представляют собой кровоизлияния под кожей. Эбола атакует соединительную ткань с особой свирепостью; она размножается в коллагене, главном составляющем белке ткани, соединяющей органы между собой. (Семь белков Эболы каким-то образом поглощают структурные белки организма.) Таким образом, коллаген в организме превращается в кашицу, а нижние слои кожи отмирают и разжижаются. Кожа покрывается множеством крошечных белых волдырей вперемежку с красными пятнами, известными как макулопапулярная сыпь. Эту сыпь сравнивают с пудингом из тапиоки. На коже появляются спонтанные разрывы, и из них льется геморрагическая кровь. Красные пятна на коже растут, распространяются и сливаются, превращаясь в огромные спонтанные синяки, а кожа становится мягкой и мясистой и может оторваться, если на нее хотя бы немного надавить. Изо рта идет кровь, кровоточат десны, могут быть кровоизлияния из слюнных желез – кровоточит буквально каждое отверстие в теле, независимо от того, насколько оно маленькое. Поверхность языка становится ярко-красной, а затем отваливается и проглатывается или выплевывается. Говорят, что терять поверхность языка невероятно больно. Приступы черной рвоты также могут оторвать кожу языка. Задняя стенка горла и слизистая оболочка дыхательного горла также могут отслоиться, и мертвая ткань скользит вниз по дыхательному горлу в легкие или откашливается с мокротой. Сердце кровоточит внутрь себя; сердечная мышца размягчается, и в камерах происходят кровоизлияния. Когда сердце бьется, кровь выдавливается из сердечной мышцы и заполняет грудную полость. Мозг засоряется мертвыми кровяными клетками, это состояние известно как слипание мозга. Эбола поражает оболочку глазного яблока, и глаза могут наполниться кровью: от этого можно потерять зрение. Капельки крови выступают на веках: можно плакать кровью. Кровь из глаз стекает по щекам и отказывается сворачиваться. Может произойти инсульт полушария мозга, при котором парализуется вся сторона тела, что в случае лихорадки Эбола неизбежно приводит к летальному исходу. Даже тогда, когда внутренние органы забиваются свернувшейся кровью, кровь, вытекающая из тела, не может свернуться; она напоминает сыворотку, которую выжимают из творога. В крови отсутствуют свертывающие факторы. Если поместить жидкую кровь с эболавирусом в пробирку и рассмотреть ее, вы увидите, что кровь разрушена. Красные клетки сломаны и мертвы. Кровь выглядит так, будто ее измельчили в электрическом блендере.
Эбола убивает большое количество тканей, пока хозяин еще жив. Она вызывает ползучий пятнистый некроз, который распространяется по всем внутренним органам. Печень вздувается и желтеет, начинает разжижаться, а затем распадается на части. Трещины проходят по всей печени и глубоко внутри нее, и она полностью умирает и гниет. Почки забиваются сгустками крови и мертвыми клетками и перестают функционировать. Когда они отказывают, невыведенная моча отравляет кровь. Селезенка превращается в огромный плотный сгусток крови размером с бейсбольный мяч. Кишечник может полностью наполниться кровью. Слизистая оболочка кишечника отмирает и отслаивается в просвет кишечника, откуда она исторгается вместе с большим количеством крови. У мужчин раздуваются и становятся черно-синими яички, сперма заражается Эболой, и может появиться кровотечение из сосков. У женщин половые губы становятся синими, бледными и выпуклыми, и может наблюдаться массивное вагинальное кровотечение. Для беременной женщины вирус катастрофичен: происходит самопроизвольный аборт, и ребенок обычно заражается вирусом Эбола, рождаясь с красными глазами и кровоточащим носом.
Эбола разрушает мозг сильнее, чем Марбург, и жертвы Эболы нередко во время завершающего этапа впадают в эпилептические конвульсии. Конвульсии – это генерализованные сильнейшие судороги: все тело дергается и трясется, руки и ноги дергаются, а глаза, иногда кровоточащие, закатываются внутрь. Человек с тремором и в конвульсиях может измазать или забрызгать кровью все вокруг. Возможно, это эпилептическое разбрызгивание крови является одной из стратегий успеха Эболы: она заставляет умирающую жертву биться в яростных припадках, повсюду разбрызгивая кровь и давая таким образом вирусу шанс перейти к новому носителю – своего рода передача через размазывание.
Эбола (как и Марбург) размножается так быстро и мощно, что инфицированные клетки организма становятся похожими на кристаллы из вирусных частиц, собранных в блоки. Эти кристаллы – выводки вируса, готовящиеся вылупиться из клетки. Они известны как кирпичи. Кирпичи, или кристаллы, сначала появляются около центра клетки, а затем мигрируют к поверхности. Когда кристалл достигает клеточной стенки, он распадается на сотни отдельных вирусных частиц, которые, подобно волосам, прорастают сквозь клеточную стенку и уплывают в кровоток носителя. Вылупившиеся частицы Эболы цепляются за любые клетки организма, попадают внутрь них и продолжают размножаться. Они размножаются до тех пор, пока участки ткани по всему телу не заполняются кристаллоидами, из которых вылупляются все новые и новые частицы Эболы. Эти частицы попадают в кровоток, и усиление неумолимо продолжается, пока в капле крови носителя не окажется 100 млн отдельных вирусных частиц.
После смерти труп внезапно разрушается: внутренние органы, которые были мертвы или частично мертвы в течение нескольких дней, уже начали растворяться, и происходит своего рода шоковое расплавление. Соединительная ткань, кожа и органы трупа, уже усеянные мертвыми пятнами, нагретые лихорадкой и поврежденные шоком, начинают разжижаться, и вытекающие из трупа жидкости насыщаются частицами вируса Эбола.
Когда все было кончено, пол, стул и стены в больничной палате сестры М.Е. были залиты кровью. Один из тех, кто видел комнату, сказал мне, что после того как ее тело увезли на похороны (завернутое во множество простыней), никто в больнице не осмеливался войти в палату, чтобы убраться в ней. Медсестры и врачи не хотели прикасаться к крови на стенах и откровенно боялись вдыхать воздух в палате. Поэтому комната была закрыта и заперта на ключ, и так продолжалось несколько дней. То, как палата выглядела после смерти монахини, могло вызвать в некоторых умах один или два вопроса о природе Высшего Существа, а для людей, не склонных к теологии, кровь на стенах могла служить напоминанием о сущности природы.
Никто не знал, что убило монахиню, но было ясно, что это был размножающийся агент, а признаки и симптомы болезни непросто было спокойно воспринимать. Спокойствию не способствовали и доходившие из джунглей слухи о том, что целые деревни выше по течению реки Конго вымирают. Эти слухи не были правдой. Вирус поражал семьи выборочно, но никто этого не понимал, потому что поток новостей с верховьев реки был перекрыт. Врачи больницы в Киншасе исследовали случай монахини и заподозрили, что причиной ее смерти мог стать марбургский агент или что-то подобное ему.
Затем у сестры Э.Р., монахини, сопровождавшей сестру М.Е. на пути в Бумбу и в полете до Киншасы, проявилась l’epidemie. Ее поместили в отдельную палату в больнице, где она начала умирать с теми же признаками и симптомами, которые предшествовали смерти сестры М.Е.
В больнице Нгалимы работала молодая медсестра по имени Майинга Н. (ее имя было Майинга, а фамилия – Н.). Медсестра Майинга ухаживала за сестрой М.Е., когда та умирала в окровавленной комнате. Кровь или черная рвота монахини могла попасть на нее. В любом случае у медсестры Майинги появились головная боль и усталость. Она знала, что заболевает, но не хотела признаваться себе в этом. Она происходила из бедной, но честолюбивой семьи и получила стипендию, чтобы поступить в колледж в Европе. Ее беспокоила вероятность того, что, если она заболеет, ей не разрешат выехать за границу. Когда у нее разболелась голова, она оставила работу в больнице и исчезла. Она пропала из виду на два дня. Все это время она ездила в город, надеясь получить разрешение на поездку до того, как ей станет плохо. В первый день своего исчезновения – это было 12 октября 1976 года – она провела целый день в очередях в офисах заирского Министерства иностранных дел, пытаясь привести в порядок свои бумаги.
На следующий день, 13 октября, ей стало хуже, но, вместо того чтобы сообщить об этом на работу, она снова отправилась в город. На этот раз она взяла такси до самой большой больницы в Киншасе – госпиталя Мама Йемо. Теперь, когда головная боль стала невыносимой, а боль в животе усилилась, она, должно быть, ужасно испугалась. Почему она не обратилась в больницу Нгалима, где работала и где врачи могли бы о ней позаботиться? Должно быть, это был случай психологического отрицания. Она не хотела признаваться даже самой себе, что заразилась. Может быть, она надеялась, что подхватила малярию. Поэтому она отправилась в госпиталь Мама Йемо, последнее пристанище для городской бедноты, и провела несколько часов в приемном покое, набитом оборванцами и детьми.
Я представляю ее себе – медсестру Майингу, источник вируса в холодильниках армии Соединенных Штатов. Это была приятная, спокойная, красивая молодая африканка лет двадцати, в расцвете сил, с будущим и мечтами, надеющаяся, что с ней не произойдет то, что на самом деле случилось. Говорят, что родители очень любили ее, что она была для них зеницей ока. Теперь она сидит в палате скорой помощи в Мама Йемо среди больных малярией, среди оборванных детей с раздутыми животами, и никто не обращает на нее внимания, потому что у нее только головная боль и красные глаза. Возможно, глаза у нее покраснели от слез. Врач делает ей укол от малярии и говорит, что с такой болезнью она должна быть в карантине. Но в карантинном отделении госпиталя Мама Йемо нет места, поэтому она выходит из больницы и ловит еще одно такси. Она просит водителя отвезти ее в другую больницу, в университетскую больницу, где, возможно, врачи смогут ее вылечить. Но когда она приезжает в университетскую больницу, врачам не удается найти у нее ничего плохого, кроме, возможно, каких-то признаков малярии. Ее головная боль усиливается. Она сидит в приемной этой больницы, и когда я пытаюсь представить ее там, я почти уверен, что она плачет. Наконец она делает единственное, что ей остается. Она возвращается в больницу Нгалиема и просит принять ее в качестве пациента. Ее поместили в отдельную комнату, и там она впала в летаргию, а лицо ее застыло в маске.
Из леса просачивались вести о вирусе и о том, что он делает с людьми, и теперь слух о том, что больная медсестра бродила по Киншасе в течение двух дней, встречаясь лицом к лицу со многими людьми в переполненных комнатах и общественных местах, вызвал в городе панику. Новость распространилась сначала по всей миссии, через государственных служащих и среди дипломатов на коктейлях, и, наконец, слухи начали доходить до Европы. Когда эта история дошла до офисов Всемирной организации здравоохранения в Женеве, там началась полномасштабная тревога. Те, кто в то время был там, говорили, что страх ощущался в коридорах и что директор явно выглядел потрясенным. Сестра Майинга, казалось, была вектором взрывной цепи смертельной передачи инфекции в переполненном городе третьего мира с населением 2 млн человек. Чиновники ВОЗ начали опасаться, что медсестра Майинга станет разносчиком всемирной чумы. Европейские правительства намеревались заблокировать полеты из Киншасы. Тот факт, что один инфицированный человек бродил по городу в течение двух дней, хотя должен был быть изолирован в больничной палате, начал выглядеть как событие, угрожающее виду.
Президент Мобуту Сесе Секо, верховный лидер Заира, отдал приказ войскам. Он расставил солдат вокруг госпиталя Нгалиема с приказом не впускать и не выпускать никого, кроме врачей. Большая часть медицинского персонала была помещена в карантин внутри госпиталя, и солдаты следили за тем, чтобы карантин соблюдался. Президент Мобуту также приказал армейским частям оцепить зону Бумба блокпостами и расстреливать всех, кто попытается выйти. Главной связью Бумбы с внешним миром была река Конго. Капитаны речных судов к этому времени уже прослышали о вирусе и отказывались останавливать свои лодки где бы то ни было вдоль реки в Бумбе, несмотря на мольбы людей с берегов. Затем вся радиосвязь с Бумбой была потеряна. Никто не знал, что происходит выше по реке, кто умирает, что делает вирус. Бумба исчезла с лица земли, превратившись в безмолвное сердце тьмы.
Когда первая монахиня, умершая в больнице Нгалиема, сестра М.Е., лежала при смерти, врачи решили сделать ей так называемую агональную биопсию. Это быстрое взятие образцов тканей, сделанное ближе к моменту смерти, а не полное вскрытие. Она была членом религиозного ордена, запрещающего вскрытия, но врачи очень хотели знать, что происходит внутри нее. Когда монахиню охватили смертельный шок и конвульсии, врачи ввели иглу в верхнюю часть живота и высосали некоторое количество тканей печени. Ее печень начала разжижаться, и игла была большой. Изрядное количество ткани печени монахини поднялось вверх по игле и заполнило шприц для биопсии. Возможно, именно во время этой предсмертной манипуляции ее кровь брызнула на стены. Врачи также взяли несколько образцов крови из ее руки и поместили их в стеклянные пробирки. Кровь монахини была невероятно ценна, поскольку содержала неизвестный горячий агент.
Кровь доставили в национальную лабораторию Бельгии и в английскую национальную лабораторию, Микробиологическое исследовательское учреждение в Портон-Дауне, графство Уилтшир. Ученые обеих лабораторий бросились на поиски агента. Тем временем в Центре по контролю заболеваний в Атланте (Centers for Disease Control and Prevention, CDC), штат Джорджия, ученые чувствовали себя обделенными и все еще пытались заполучить немного крови монахини, делая телефонные звонки в Африку и Европу, умоляя дать им образцы.
Одно из отделений CDC занимается неизвестными появляющимися вирусами. Оно называется отделением особых патогенов. В 1976 году во время вспышки болезни в Заире филиалом руководил врач по имени Карл М. Джонсон, охотник за вирусами, родиной которого были дождевые леса Центральной и Южной Америки. (Он не связан ни с Джином Джонсоном, гражданским охотником за вирусами, ни с подполковником Тони Джонсоном, патологом.) Карл Джонсон и его коллеги из CDC почти ничего не слышали о происшествиях выше по реке в Заире – они знали только то, что люди в Заире умирали от «лихорадки» с «генерализованными симптомами» – никаких подробностей не поступало ни из буша, ни из больницы, где только что умерла монахиня. И все же это звучало достаточно плохо. Джонсон позвонил своему другу в английскую лабораторию в Портон-Дауне и, по слухам, сказал ему: «Если у вас есть хоть капля крови этой монахини, мы хотели бы взглянуть на нее». Англичанин согласился послать ему ее, и то, что он отправил, было буквально отбросами.
Кровь монахини поступила в CDC в стеклянных пробирках в коробке, заполненной сухим льдом. Пробирки во время транспортировки были повреждены, и цельная, гнилая кровь протекла внутри коробки. Вирусолог Патриция Уэбб, которая в то время была замужем за Джонсоном, открыла коробку. Она обнаружила, что упаковка была липкой от крови. Кровь была похожа на смолу. Она была черной и густой, похожей на турецкий кофе. Патриция надела резиновые перчатки, но, кроме того, не принимала никаких особых мер предосторожности при обращении с кровью. С помощью нескольких ватных шариков она смогла собрать немного черной материи, а затем, сжав вату пальцами, выдавила несколько капель, ровно столько, чтобы хватило для ее анализа на вирусы.
Патриция Уэбб поместила несколько капель черной крови в колбы с обезьяньими клетками, и вскоре клетки заболели и начали умирать – они лопались. Неизвестный агент оказался способен заражать клетки обезьян и взрывать их.
Другим врачом CDC, работавшим над неизвестным вирусом, был Фредерик А. Мерфи, вирусолог, который помог идентифицировать марбургский вирус. Он был и остается одним из ведущих мировых электронно-микроскопических фотографов вирусов. (Его фотографии вирусов выставлены в художественных музеях.) Мерфи захотелось поближе взглянуть на эти умирающие клетки, чтобы понять, сможет ли он сфотографировать вирус в них. 13 октября – в тот же день, когда медсестра Майинга сидела в приемном покое больницы в Киншасе – он поместил каплю жидкости из клеток на маленький экран, дал ей высохнуть и вставил в свой электронный микроскоп, чтобы посмотреть, что происходит с жидкостью.
Он не мог поверить своим глазам. Образец был переполнен вирусными частицами. Высохшая жидкость была пронизана чем-то похожим на веревки. Его дыхание замерло в горле. «
Мерфи резко встал, чувствуя себя странно. Лаборатория, где он готовил эти образцы, была горячей. Горячей, словно сам ад. Он вышел из комнаты с микроскопом, закрыл за собой дверь и поспешил по коридору в лабораторию, где работал с материалом. Он достал бутылку отбеливателя «Хлорокс» и вымыл комнату сверху донизу, вымыл столешницы и раковины, все, что было, отбеливателем. Он тщательно проверил все. Закончив, он нашел Патрицию Уэбб и рассказал ей о том, что видел в микроскоп. Она позвонила мужу и сказала: «Карл, тебе лучше поскорее приехать в лабораторию. Фред посмотрел образец, и в нем
Глядя на червей, они пытались классифицировать их формы. Они увидели змей, косички, ветвистые, раздвоенные объекты, похожие на букву Y, и они заметили загогулины, похожие на строчную g, загибающиеся буквой U, и хитрые завитки-шестерки. Они также заметили классическую форму, которая получила название пастушьего крюка. Другие эксперты по Эболе назвали эту петлю рым-болтом – по названию болта, который можно найти в хозяйственном магазине. Также она напоминала Cheerio – зерновые хлопья-колечки с длинным хвостом.
На следующий день Патриция Уэбб провела несколько тестов вируса и обнаружила, что он не реагирует ни на один из анализов для Марбурга или любого другого известного вируса. Следовательно, это был неизвестный агент, новый вирус. Она и ее коллеги выделили штамм и показали, что это что-то новое. Они заслужили право дать организму имя. Карл Джонсон назвал его Эбола.
Карл Джонсон с тех пор ушел из CDC и теперь проводит большую часть времени, ловя на удочку форель в Монтане. Он консультирует по различным вопросам, в том числе по проектированию горячих зон под давлением. Я узнал, что с ним можно связаться по номеру факса в Биг-Скай, штат Монтана, и отправил ему факс. В нем я сказал, что был очарован вирусом Эбола. Факс был получен, но ответа не последовало. Поэтому я выждал день, а потом отправил ему еще один факс. И снова молчание. Он, должно быть, был слишком занят рыбной ловлей, чтобы ответить. После того как я оставил надежду, мой факс внезапно выдал этот ответ.
Через два дня после того, как он и его коллеги впервые выделили вирус Эбола, Карл Джонсон отправился в Африку в компании двух других докторов CDC и 17 коробок оборудования, чтобы попытаться организовать мероприятия по остановке вируса в Заире и Судане (вспышка в Судане все еще продолжалась). Сначала они вылетели в Женеву, чтобы связаться со Всемирной организацией здравоохранения, где обнаружили, что ВОЗ очень мало знает об этих вспышках. Поэтому врачи CDC собрали свое оборудование и упаковали еще несколько коробок, готовясь отправиться в Женевский аэропорт, откуда они должны были вылететь в Африку. Но потом, в самый последний момент, один из докторов запаниковал. Говорят, что он был назначен для поездки в Судан, и говорят, что он боялся двигаться дальше. В этом не было ничего необычного. Карл Джонсон объяснил мне: «Я видел, как молодые врачи буквально бежали от этих геморрагических вирусов. Они не могут работать в разгар эпидемии. Они отказываются выходить из самолета».
Джонсон, один из первооткрывателей вируса Эбола, предпочитал говорить об этих событиях во время рыбалки. («Приоритеты следует расставлять четко», – объяснил он мне.) Поэтому я вылетел в Монтану и провел с ним пару дней, ловя коричневую форель на реке Бигхорн. Был октябрь, погода стояла ясная и теплая, тополя вдоль берегов пожелтели и трепетали на южном ветру. Стоя по пояс в изменчивой глади реки, в темных очках, с сигаретой, свисающей из угла рта, и удочкой в руке, Джонсон забросил удочку вверх по течению. Это был худощавый бородатый человек с негромким голосом, к которому приходилось прислушиваться на ветру. Он – великая фигура в истории охоты на вирусы, он обнаружил и назвал некоторые из самых опасных форм жизни на планете.
– Я так рад, что природа не безобидна, – заметил он. Он изучил воду, сделал шаг вниз по течению и снова забросил удочку. – Но в такой день, как сегодня, мы можем притвориться, что природа добра. У всех монстров и тварей бывают приятные моменты.
– Что произошло в Заире? – спросил я.
– Когда мы добрались до Киншасы, там был настоящий сумасшедший дом, – сказал он. – Из Бумбы не поступало никаких новостей, радиосвязи не было. Мы знали, что там было плохо, и мы знали, что имеем дело с чем-то новым. Мы не знали, может ли вирус распространяться каплями в воздухе, что-то вроде гриппа. Если бы Эбола легко распространялась по воздуху, то сегодня мир был бы совсем другим.
– Насколько другим?
– Нас было бы намного меньше. Было бы
– Вы беспокоились о событии, угрожающем всему виду?
Он посмотрел на меня.
– Что, черт возьми, вы имеете в виду?
– Я имею в виду вирус, который уничтожает нас.
– Ну, я думаю, что это возможно. Конечно, этого еще не случилось. Я не волнуюсь. Скорее всего, это вирус, который сократит нас на 90 %.
– Убьет девять человек из десяти? И вас это не беспокоит?
На его лице появилось выражение загадочного веселья.
– Вирус может принести пользу виду, проредив его, – ответил он.
Воздух прорезал крик. Он звучал не по-человечески.
Джонсон оторвал взгляд от воды и огляделся.
– Слышите этого фазана? Вот что мне нравится в реке Бигхорн, – сказал он.
– Вы находите вирусы красивыми?
– О да, – ответил он тихо. – Разве не правда, что если смотреть в глаза кобры, то у страха есть и другая сторона? Страх уходит, когда начинаешь видеть сущность красоты. Смотреть на Эболу под электронным микроскопом – все равно что смотреть на великолепный ледяной замок. Эта штука холодная. Такая абсолютно чистая.
Он удачно закинул удочку, и наживку затянуло в поток.
Карл Джонсон стал руководителем международной группы ВОЗ, собранной в Киншасе.
Другой врач, Джоэл Бреман, летевший в Заир вместе с Джонсоном, стал членом экспедиционной группы, которая поднялась на борт самолета, направлявшегося во внутренние районы страны, чтобы посмотреть, что происходит в Бумбе. Это был военно-транспортный самолет С-130 «Буффало» американского производства, принадлежавший Военно-воздушным силам Заира. Это был личный самолет президента Мобуту, оснащенный леопардовыми сиденьями, раскладными кроватями и баром, нечто вроде летающего президентского дворца, обычно возившего президента и его семью на каникулы в Швейцарию, но теперь он доставил команду ВОЗ в горячую зону, следуя вдоль реки Конго на северо-восток. Они сидели на креслах из леопардовой шкуры и смотрели в окно на бесконечные участки тропического леса и коричневой реки, на безликое одеяло, изредка разрываемое блеском заводи или скоплением круглых хижин, нанизанных, как бусины, на едва заметную дорогу или тропинку. Прислонившись к окну и наблюдая за тем, как простираются просторы Африки, Бреман пришел в ужас от того, что ему придется спуститься на землю. Он был в безопасности в воздухе, высоко над неизмеримым лесом, но там, внизу… до него начало доходить, что он едет в Бумбу умирать. Недавно он получил назначение в Мичиган в качестве эпидемиолога штата, и вдруг его вызвали в Африку. Он оставил жену дома, в Мичигане, с двумя детьми, и начал подозревать, что больше никогда их не увидит. Он захватил с собой дорожную сумку с зубной щеткой и постарался уложить в нее несколько бумажных хирургических масок, несколько халатов и резиновые перчатки. У него не было подходящего оборудования для работы с горячим агентом. «Буффало» пошел на снижение, и показался город Бумба, гниющий тропический порт, раскинувшийся вдоль реки Конго.
«Буффало» приземлился на взлетно-посадочной полосе за городом. Заирский экипаж самолета был напуган, боялся дышать, и они оставили пропеллеры работать на холостом ходу, пока спускали врачей по трапу и вытаскивали за ними сумки. Врачи остались на взлетно-посадочной полосе, а «Буффало» набрал скорость и взлетел.
В городе они встретились с губернатором области Бумба. Местный политик был в отчаянии. Он оказался словно в глубокой воде, смыкающейся над головой.
– Дела у нас очень плохи, – сказал он врачам. – Мы не можем достать ни соли, ни сахара. Его голос дрожал от рыданий, когда он добавил: «Мы даже не смогли достать пива».
Бельгийский врач в команде знал, как справиться с этой ситуацией. Театральным жестом он положил на стол черную сумку пилота авиакомпании. Затем он перевернул сумку вверх дном, и из нее выпали пачки денег, образовав внушительную кучу.
– Губернатор, возможно, это немного улучшит ситуацию? – сказал он.
– Что ты делаешь? – обратился Бреман к бельгийцу.
Бельгиец пожал плечами.
– Поверьте, здесь все делается именно так.
Губернатор собрал деньги и пообещал полное содействие вместе со всеми обширными правительственными ресурсами, имевшимися в его распоряжении, и одолжил им два Land Rover.
Они двинулись на север, к реке Эбола.
Был сезон дождей, и «дорога» представляла собой цепочку грязевых ям, прорезанных бегущими ручьями. Ревя двигателями, вращая колесами, они двигались по лесу со скоростью пешехода под непрерывным дождем и невыносимой жарой. Время от времени на пути встречались деревни, и у каждой из них они натыкались на блокпост из поваленных деревьев. Имея многовековой опыт борьбы с вирусом оспы, деревенские старейшины разработали собственные методы борьбы с этим вирусом в соответствии с полученной ими мудростью, которая заключалась в том, чтобы отрезать свои деревни от мира для защиты своего народа от свирепствующей чумы. Это был обратный карантин, древняя практика в Африке, когда деревня запирается от чужаков во время болезни и прогоняет тех, кто появляется снаружи.
– Кто вы такие? Что вы делаете? – кричали они Land Rover из-за баррикады.
– Мы врачи! Мы идем на помощь!
В конце концов люди убирали деревья, и команда углублялась в лес. За долгий и отчаянный день путешествия они прошли 50 миль от реки Конго и наконец ближе к вечеру подошли к ряду круглых африканских домов. За домами посреди леса стояла белая церковь. Возле церкви было два футбольных поля, а в середине одного из них они заметили кучу обгоревших матрасов. Пройдя еще 200 ярдов, они подошли к госпиталю миссии Ямбуку – комплексу низких побеленных бетонных зданий с гофрированными жестяными крышами.
Здесь было тихо, как в могиле, и, казалось, не было никого. Кровати были железные или деревянные, без матрасов: пропитанные кровью матрасы сожгли на футбольном поле – и полы были чистыми, безупречно чистыми, тщательно вымытыми. Команда обнаружила трех выживших монахинь и одного священника, а также нескольких преданных африканских медсестер. Они убрали беспорядок после того, как вирус уничтожил всех остальных, и теперь были заняты тем, что распыляли в комнатах инсектицид в надежде, что он сможет как-то рассеять вирус. Одна палата в больнице не была убрана. Ни у кого, даже у монахинь, не хватило смелости войти в родильное отделение. Когда Джоэл Бреман и его команда вошли внутрь, они обнаружили тазы с грязной водой, стоящие среди выброшенных окровавленных шприцев. Комната была заброшена в самый разгар родов, умирающие матери выкидывали зародыши, зараженные лихорадкой Эбола. Команда обнаружила красную камеру вирусной королевы на краю земли, где адская форма жизни набирала силу с помощью матерей и их нерожденных детей.
Дождь шел весь день и всю ночь. Вокруг больницы и церкви стояли прекрасные мощные деревья, скопления камфары и тика. Их короны сплетались, перекрещивались и шептались с дождем, кланялись и двигались, когда отряды обезьян проходили сквозь них, как порывы ветра, перепрыгивая с короны на корону, выкрикивая свои непереводимые крики. На следующий день врачи углубились на Land Rover в лес и установили контакт с зараженными деревнями, где обнаружили умирающих людей в хижинах. Некоторые жертвы были помещены в изолированные хижины на краю деревни – старый африканский метод борьбы с оспой. Некоторые хижины, где люди умерли, были сожжены дотла. Вирус, казалось, уже иссяк, и большинство людей, которые должны были умереть, уже умерли, настолько быстро вирус распространился по всей Бумбе. Волна эмоций захлестнула Джоэла Бремана, когда он осознал с ясностью врача, внезапно увидевшего суть вещей, что жертвы получили инфекцию из больницы. Вирус укоренился у монахинь и делал свою работу среди тех, кто обращался к ним за помощью. В одной деревне он обследовал человека, умирающего от лихорадки Эбола. Мужчина сидел в кресле, держась за живот и наклонившись вперед от боли, и кровь струилась на его зубы.
Они попытались связаться с Киншасой по радио, чтобы сообщить Карлу Джонсону и остальным, что эпидемия уже достигла своего пика. Неделю спустя они все еще пытались установить радиосвязь, но не смогли дозвониться. Они вернулись в город Бумба и стали ждать у реки. Однажды над головами прогудел самолет. Он сделал один круг над городом и сел, и они побежали к нему.
В больнице Нгалиема в Киншасе медсестру Майингу поместили в отдельную палату, куда можно было попасть через нечто вроде пустой комнаты – серой зоны, где медсестры и персонал должны были надеть биозащитное снаряжение, прежде чем войти. За Майингой ухаживала южноафриканская врач Маргарета Айзексон, которая сначала носила армейский противогаз, но на тропической жаре он становился все более неудобным. «Я этого не вынесу, – думала она. – Удивительно будет, если я выйду из этого живой». Это заставило ее вспомнить о собственных детях. Она подумала: «Мои дети выросли, они больше не под моей ответственностью». И она сняла маску и оказалась с умирающей девушкой лицом к лицу.
Доктор Айзексон сделала все возможное, чтобы спасти Майингу, но она была так же беспомощна перед вирусом, как средневековые врачи перед лицом черной чумы. («Это было не похоже на СПИД, – вспоминала она позже. – По сравнению с этим СПИД – детская забава».) Она давала сестре Майинге сосать кубики льда, что помогало облегчить боль в горле, и дала ей валиум, чтобы попытаться отогнать предчувствие того, что ждет ее впереди.
– Я знаю, что умираю, – сказала ей Майинга.
– Чепуха. Ты не умрешь, – отвечала доктор Айзексон.
У Майинги началось кровотечение изо рта и носа. Оно было не сильным, но кровь капала и текла, не останавливаясь и не сворачиваясь. Это было геморрагическое кровотечение из носа, которое не прекратится, пока не остановится сердце. В конце концов доктор Айзексон сделала ей три переливания цельной крови, чтобы восполнить потерю от носового кровотечения. Майинга оставалась в сознании и была подавлена до самого конца. На заключительном этапе ее сердце начало бешено биться. Эбола вошла в ее сердце. Майинга чувствовала, как сердце колотится в груди, и это ее невыразимо пугало. В ту ночь она умерла от сердечного приступа.
Ее палата была испачкана кровью, и еще оставался вопрос о двух палатах монахинь, все еще запертых и забрызганных кровью. Айзексон сказала служащим: «От меня теперь будет мало толку», и взяла ведро и швабру, чтобы вымыть комнаты.
Медицинские бригады рассредоточились по Киншасе и сумели обнаружить 37 человек, непосредственно контактировавших с Майингой в то время, когда она бродила по городу. Они установили два биоконтейнментных изоляционных павильона в больнице и закрыли людей на пару недель. Они завернули трупы монахинь и медсестры Майинги в простыни, пропитанные химикалиями, затем дважды завернули мумии в пластиковые пакеты и поместили каждую в герметичный гроб с завинчивающейся крышкой и провели похороны в больнице под наблюдением врачей.
Карл Джонсон, ничего не слышавший от команды врачей, находившихся выше по реке в Бумбе, задумывался, живы ли они, и предположил, что вирус вот-вот распространится по городу. Он организовал на корабле плавучий госпиталь и пришвартовал его в реке Конго. Это был изолированный корабль для врачей. Город станет горячей зоной, а плавучий корабль – серой зоной, убежищем для врачей. В то время в Заире жили около тысячи американцев. В Соединенных Штатах 82-я воздушно-десантная дивизия ВВС США была приведена в боевую готовность и готова эвакуировать американцев по воздуху, как только в городе начнут появляться первые случаи заболевания Эболой. Но, к странному и удивительному облегчению Заира и всего мира, вирус так и не распространился по городу. Он осел на верховьях реки Эбола и вернулся в свое укрытие в лесу. Возбудитель Эболы, казалось, не был заразен при контактах лицом к лицу. Казалось, что он не может передвигаться по воздуху. Никто не заразился вирусом от сестры Майинги, хотя она тесно контактировала по меньшей мере с 37 человеками. Она разделила с кем-то бутылку газировки, и даже этот человек не заболел. Кризис миновал.
Как и в случае с Эболой, тайное убежище марбургского агента было неизвестно. После случаев Шарля Моне и доктора Шема Мусоке вирус Марбург исчез из поля зрения, и никто не мог сказать, куда он делся. Казалось, он исчез с лица земли, но вирусы никогда не исчезают, они только прячутся, и Марбург продолжал циркулировать в каком-то убежище, в животных или насекомых в Африке.
Во второй день сентября 1987 года, около ужина, Юджин Джонсон, гражданский эксперт по биологической опасности, прикрепленный к USAMRIID, стоял в зоне прибытия пассажиров за таможенными воротами в Международном аэропорту Даллеса, недалеко от Вашингтона. Он ждал рейса KLM из Амстердама, на борту которого находился пассажир, прибывший из Кении. Через таможню прошел человек с рюкзаком, и они с Джонсоном кивнули друг другу. («Я не буду упоминать имя этого человека. Скажем так, он был кем-то, кого я знал и кому доверял», – объяснил мне Джонсон.) Мужчина положил сумку к ногам Джонсона, расстегнул молнию и вытащил ком из банных полотенец, обернутых вокруг чего-то. Сняв полотенца, он показал картонную коробку без надписей, обмотанную скотчем, а затем протянул коробку Джонсону. Им почти нечего было сказать друг другу. Джонсон вынес коробку из здания аэровокзала, положил ее в багажник своей машины и поехал в Институт. В коробке была сыворотка крови десятилетнего датского мальчика, которого мы будем называть Питер Кардинал. Он умер примерно за день до этого в больнице Найроби с сочетанием экстремальных симптомов, наводивших на мысль о неизвестном вирусе 4-го уровня.
По дороге в Институт Джонсон размышлял, что же ему делать с коробкой. Он намеревался стерилизовать ее содержимое в духовке, а затем сжечь. Просто сварить его, сжечь и забыть. Большинство образцов, поступивших в Институт – а образцы крови и тканей постоянно прибывали со всех концов света, – не содержали ничего необычного, никаких интересных вирусов. Другими словами, большинство образцов были ложными сигналами тревоги. Джонсон не был уверен, что хочет тратить время на анализ сыворотки крови этого мальчика, если, по всей вероятности, в ней ничего не найдется. К тому времени, когда он въехал в ворота Форт-Детрика, он решил заняться этим. Он знал, что из-за работы большую часть ночи проведет без сна, но это нужно было сделать немедленно, пока сыворотка крови не испортилась.
Джонсон надел хирургический костюм и резиновые перчатки и отнес коробку в отдел наблюдений третьего уровня отделения Эболы, где открыл ее, обнаружив массу гранул из пены. Из этих гранул он выудил металлический цилиндр, запечатанный клейкой лентой и помеченный символом биологической опасности. Вдоль стены тянулся ряд шкафчиков из нержавеющей стали, из которых торчали резиновые перчатки. Это были шкафчики 4-го уровня биологической безопасности. Они изолированы от внешнего мира и позволяют работать с горячим агентом внутри них, пользуясь резиновыми перчатками. По конструкции эти шкафы были похожи на шкафы безопасности, которые используются для обработки деталей ядерной бомбы. Эти шкафы были сконструированы так, чтобы люди не вступали в непосредственный контакт с природой. Джонсон открутил несколько винтовых гаек, открыл дверцу шкафа и положил внутрь металлический цилиндр. Он закрыл и плотно запер дверь.
Поделиться книгой: