Помоги проекту - поделись книгой:
Международный символ биологической опасности, который виден на дверях в USAMRIID всякий раз, когда открывается переход между зонами, – это красный трилистник, который напоминает мне растение под названием красный триллиум.
Воздушный шлюз четвертого уровня – это серая зона, место, где встречаются два мира, где горячая зона соприкасается с нормальным миром. В серой зоне ни жарко, ни холодно. Это место не является ни однозначно стерильным, ни заведомо заразным. В USAMRIID триллиум цветет в серых зонах. Нэнси глубоко вздохнула и собралась с мыслями, стараясь успокоиться и взять дыхание под контроль с помощью навыков боевых искусств. Перед тем как войти, люди совершали всевозможные маленькие ритуалы. Некоторые крестились. Другие надевали под скафандр амулеты, хотя технически проносить под скафандром что-то помимо тела и хирургической одежды строго запрещено. Они надеялись, что амулеты помогут защититься от горячего агента, если скафандр будет серьезно поврежден.
Нэнси отсоединила шланг, открыла стальную дверь и вошла в шлюз, а Тони Джонсон последовал за ней. Воздушный шлюз был сделан полностью из нержавеющей стали и был снабжен соплами для распыления воды и химических веществ. Это был дезактивационный душ для смывания возможного заражения. Дверь за ними закрылась. Нэнси открыла дальнюю дверь шлюза, и они вошли в горячую зону.
Они стояли в узком коридоре из шлакоблоков. С обеих сторон открывались различные комнаты. Горячая зона напоминала лабиринт. Со стен свисали желтые воздушные шланги. На потолке горела сигнальная лампочка, которая включалась, если выходила из строя воздушная система. Стены были выкрашены толстым слоем эпоксидной краски, а все электрические розетки по краям были заткнуты липким материалом. Это делалось для того, чтобы заделать все трещины и отверстия, чтобы горячий агент не мог вырваться наружу, дрейфуя по полым каналам проводки. Нэнси потянулась за воздушным шлангом и воткнула его в скафандр. Она не слышала ничего, кроме рева воздуха в шлеме. Воздух в скафандрах гудел так громко, что разговаривать можно было даже не пытаться.
Она открыла металлический шкафчик. Из него струился голубой свет, и она сняла пару желтых резиновых сапог, похожих на сапоги для работы на ферме. Нэнси сунула мягкие ножки скафандра в ботинки, взглянула на Джонсона и поймала его взгляд. Готова к бою, босс.
Они отсоединили воздушные шланги, прошли по коридору и вошли в обезьянник. В нем было два ряда клеток, расположенных друг напротив друга вдоль противоположных стен комнаты. Джакс и Джонсон снова подсоединили шланги и заглянули в клетки. В одной клетке сидели две изолированные обезьяны – так называемые контрольные обезьяны. Они не были инфицированы вирусом Эбола и были здоровы.
При виде двоих армейских служащих в скафандрах здоровые обезьяны начали бесноваться. Они гремели клетками и прыгали. Люди в скафандрах заставляют обезьян нервничать. Они улюлюкали и ворчали: «У-у-у! ООО! Ха-ха-ха!» и издавали пронзительный визг: «ИИИК!»
Обезьяны подбегали к решеткам и трясли дверцы или прыгали взад-вперед – бум-бум, бум-бум, – все время следя за Джакс и Джонсоном, настороженно провожая их глазами. Засовы на дверях клеток были тщательно продуманы, приматы не открыли их ловкими пальцами. Нэнси подумала, что эти обезьяны – маленькие изобретательные козявки и им скучно.
С другой стороны клетки были в основном тихими. Это была сторона клеток Эболы. Все обезьяны в этих клетках были заражены вирусом Эбола, и были в большинстве своем молчаливыми, пассивными и замкнутыми, хотя одна или две казались странно ненормальными. Их иммунная система отказала или вышла из строя. Большинство животных еще не выглядели очень больными, но у них не было той настороженности, обычной обезьяньей энергии, прыжков и грохотания клеткой, которые можно увидеть у здоровых обезьян. Большинство из них не съели свои утренние галеты. Они сидели в клетках почти неподвижно, безучастно наблюдая за двумя офицерами.
Им ввели самый горячий штамм вируса Эбола, известный в мире. Это был штамм Майинга заирского эболавируса. Этот штамм был получен от молодой женщины по имени Майинга Н., которая умерла от вируса 19 октября 1976 года. Она работала медсестрой в больнице в Заире и ухаживала за католической монахиней, которая умерла от лихорадки Эбола. Монахиня истекла кровью на руках Майинги, а затем, спустя несколько дней, у медсестры проявилась Эбола, и она умерла. Часть крови сестры Майинги попала в Соединенные Штаты, и штамм вируса, который когда-то жил в ее крови, теперь обитал в маленьких стеклянных пузырьках, хранящихся в суперфризерах института, в которых поддерживалась температура –160 градусов по Фаренгейту (–106 градусов по Цельсию). Морозильные камеры были снабжены висячими замками и сигнализацией, обклеены цветами биологической опасности и заклеены липкой лентой, потому что она закрывает трещины. Можно сказать, что без липкой ленты не было бы такого понятия, как «биоконтейнмент».
Джин Джонсон, штатский ученый, оттаял немного замороженной крови сестры Майинги и ввел ее обезьянам. Затем, когда обезьяны заболели, он давал им лекарство в надежде, что оно поможет им избавиться от вируса. Но препарат, похоже, не действовал.
Нэнси Джакс и Тони Джонсон осматривали обезьян, переходя от клетки к клетке, пока не увидели двух обезьян, организм которых разрушился, и они истекли кровью. Эти животные сидели сгорбившись, каждое в своей клетке. У них шла кровь из носа, а глаза были полуоткрытыми, стеклянными, ярко-красными с расширенными зрачками. Морды обезьян ничего не выражали – ни боли, ни агонии. Соединительная ткань под кожей была разрушена вирусом, что вызвало легкое искажение морды. Другая причина странных морд заключалась в том, что части мозга, управляющие выражением лица, также были разрушены. Похожее на маску лицо, красные глаза и окровавленный нос служат классическими признаками лихорадки Эбола, они появляются у всех приматов, зараженных вирусом, как у обезьян, так и у людей. Это указывало на порочную комбинацию повреждения мозга и разрушения мягких тканей под кожей. Классическое лицо лихорадки Эбола заставляло обезьян выглядеть так, словно они были чем-то сверхъестественным, лежащим за гранью понимания. Это было не небесное видение.
Нэнси Джакс почувствовала волну беспокойства. Вид мертвых и страдающих обезьян огорчал ее. Как ветеринар, она считала своим долгом лечить животных и облегчать их страдания. Как ученый, она считала своим долгом проводить медицинские исследования, которые помогли бы облегчить человеческие страдания. Несмотря на то что она выросла на ферме, где ее отец выращивал скот для пропитания, она никогда не могла спокойно переносить смерть животного. Еще девочкой она плакала, когда отец отвез ее клубного призового бычка к мяснику. Она любила животных больше, чем многих людей. Принимая клятву ветеринара, она поклялась соблюдать кодекс чести, который обязывал ее заботиться о животных, но также обязывал ее с помощью медицины спасать человеческие жизни. Временами в ее работе эти два идеала сталкивались. Она сказала себе, что это исследование проводится для того, чтобы помочь найти лекарство от Эболы, что это медицинское исследование, которое поможет спасти человеческие жизни и, возможно, предотвратит трагедию для человеческого вида. Это помогло подавить беспокойство, но не до конца, и она отодвинула эмоции в сторону.
Джонсон внимательно наблюдал за Джакс, проводящей процедуру выемки. Обращение с бессознательной обезьяной на уровне 4 – сложная операция, потому что обезьяна может очнуться, у нее есть зубы, которыми она может больно укусить, и к тому же эти обезьяны удивительно сильны и проворны. Это не мартышки шарманщиков. Это крупные дикие животные из тропического леса. Укус зараженной Эболой обезьяны почти наверняка будет смертельным.
Сначала Нэнси осмотрела обезьянку, заглядывая через решетку. Это был крупный самец, и он выглядел так, словно действительно был мертв. Она увидела, что у него все еще есть клыки, и это заставило ее нервничать. В обычных условиях обезьянам для большей безопасности спиливали клыки. Но у этого они почему-то остались огромными. Она просунула пальцы в перчатках сквозь прутья решетки и дернула обезьяну за палец, следя за движением глаз. Глаза продолжали пристально смотреть в одну точку.
– Давайте, открывайте клетку, – сказал подполковник Джонсон. Ему пришлось кричать, чтобы она услышала сквозь рев воздуха в скафандрах.
Она отперла дверь и сдвинула ее вверх, открывая клетку настежь. Она снова осмотрела обезьяну. Ни один мускул не дернулся. Определенно, обезьяна была практически мертва.
– Хорошо, продолжайте, доставайте его, – сказал Джонсон.
Нэнси просунула руку внутрь, схватила обезьяну за плечи и повернула так, чтобы та не могла укусить ее, если очнется. Она отвела ее руки назад и, зафиксировав их, вытащила обезьяну из клетки.
Джонсон взял обезьяну за ноги, и они вместе отнесли животное к «шляпной коробке», контейнеру биологической опасности, в которую ее и положили. Затем они, медленно двигаясь в скафандрах, понесли «шляпную коробку» в комнату для вскрытия. Два человека-примата несли другого примата. Одни приматы были хозяевами Земли или, по крайней мере, считали себя таковыми, а другой был ловким обитателем деревьев, двоюродным братом хозяина Земли. И, помимо них, обоих видов – человека и обезьяны, здесь присутствовала еще одна форма жизни, старше и сильнее их обоих, обитающая в крови.
Джакс и Джонсон медленно вышли из комнаты, повернули налево, потом еще раз налево, вошли в комнату для вскрытия и положили обезьяну на стол из нержавеющей стали. Сквозь редкую шерсть обезьяны видны были красные пятна на коже.
– Перчатки, – сказал Джонсон.
Они надели латексные резиновые перчатки, натянув их поверх перчаток скафандра. Теперь на них было три слоя перчаток: перчатки внутреннего слоя, перчатки скафандра и внешние перчатки.
– Мы должны все проверить, – сказал Джонсон. – Ножницы, кровоостанавливающие средства. – Он положил инструменты в ряд на краю стола. Каждый инструмент был пронумерован, поэтому он назвал цифры вслух.
Они принялись за работу. С помощью ножниц с закругленными концами Джонсон вскрыл обезьяну, в то время как Джакс помогала с процедурой. Они работали медленно и с исключительной тщательностью. Они не пользовались никакими острыми лезвиями, потому что лезвие в горячей зоне смертельно опасно. Скальпелем можно прорезать перчатку и поранить пальцы, и вирус попадет в кровь, прежде чем вы успеете почувствовать боль.
Нэнси протянула ему инструменты, а сама запустила пальцы внутрь обезьяны, чтобы перекрыть кровеносные сосуды и убрать лишнюю кровь с помощью маленьких губок. Брюшная полость животного превратилась в озеро крови. Это была кровь, зараженная Эболой, и она заполняла все внутренности обезьяны: внутренних кровоизлияний было множество. Печень распухла, и была видна кровь в кишечнике.
Нэнси пришлось заставить себя замедлить движения рук. Возможно, ее руки двигались слишком быстро. Она уговаривала себя проводить процедуру, сохраняя бдительность и сосредоточенность. «Сохраняй чистоту», – думала она. Так, возьмем гемостатик. Зажмем эту артерию, потому что из нее течет кровь. Прервемся и промоем перчатки. Она чувствовала кровь Эболы сквозь перчатки; кровь ощущалась влажной и скользкой, хотя руки Нэнси, посыпанные детской присыпкой, оставались сухими и чистыми.
Она оторвала руки от тушки и ополоснула их в тазу с дезинфицирующим средством «Энвирохем», стоявшем в раковине. Жидкость была бледно-зеленой, цвета японского зеленого чая. Она уничтожала вирусы. Нэнси полоскала перчатки в жидкости, и та сменила цвет на коричневый, цвет обезьяньей крови. В ушах звучал только шум воздуха, движущегося внутри скафандра. Он наполнял костюм ревом, похожим на звук поезда метро, идущего по туннелю.
Вирус – это маленькая капсула, состоящая из мембран и белков. Капсула содержит одну или несколько нитей ДНК или РНК – длинных молекул, содержащих программное обеспечение для создания копии вируса. Некоторые биологи классифицируют вирусы как формы жизни, потому что они не являются однозначно живыми. Неясно, живые ли они, – можно сказать, что они не живые и не мертвые. Они влачат свое существование на границе между жизнью и не-жизнью. Вирусы, не попавшие внутрь клетки, просто сидят на мембране; ничего не происходит. Они мертвы. Они могут даже образовывать кристаллы. Вирусные частицы, содержащиеся в крови или слизи, могут казаться мертвыми, но они ждут, когда кое-что произойдет. Их поверхность липкая. Если проплывающая мимо клетка касается вируса, и липкость вируса соответствует липкости клетки, то он цепляется за нее. Клетка чувствует, что к ней прилип вирус, обволакивает его и втягивает внутрь. Как только вирус попадает в клетку, он становится троянским конем. Он включается и начинает размножаться.
Вирус – это паразит. Он не может жить сам по себе. Он может только копировать себя внутри клетки, используя для этого материалы и механизмы клетки. Клетки всех живых существ содержат вирусы. Вирусы живут даже в грибках и бактериях и иногда разрушают их, то есть у болезней есть свои собственные болезни. Вирус размножается внутри клетки, пока в конце концов клетка не наполняется им и не лопается, и тогда вирусы вырываются из сломанной клетки. Или же они могут прорастать сквозь клеточную стенку, подобно каплям, вытекающим из крана – кап, кап, кап, кап, копия, копия, копия, копия, – так работает вирус иммунодефицита человека, вызывающий СПИД. Постепенно до тех пор, пока клетка не будет поглощена, использована и уничтожена. При разрушении достаточного количества клеток носитель умирает. Вирус не стремится убить своего хозяина, это не в его интересах, потому что тогда вирус тоже может погибнуть, если не сможет достаточно быстро перепрыгнуть из умирающего носителя в новый.
Генетический код внутри вируса Эбола – одна нить РНК. Этот тип молекул считается самым древним и наиболее «примитивным» механизмом кодирования жизни. Первичный океан Земли, возникший вскоре после образования нашей планеты, около 4,5 млрд лет назад, вполне мог содержать микроскопические формы жизни, основанные на РНК. Это наводит на мысль, что Эбола – древний вид жизни, возможно, почти такой же древний, как сама Земля. Еще один намек на то, что Эбола чрезвычайно древняя, – это то, что ее нельзя считать ни однозначно живой, ни однозначно мертвой.
Вирусы могут казаться живыми, когда размножаются, но в другом смысле они очевидно мертвы, это всего лишь машины, тонкие, конечно, но строго механические, не более живые, чем отбойный молоток. Вирусы – молекулярные акулы, мотив без разума. Компактный, жесткий, логичный, абсолютно эгоистичный, вирус нацелен на создание копий самого себя – и он может время от времени это делать с невероятной скоростью. Главная директива – размножаться.
Вирусы слишком малы, чтобы их можно было увидеть. Вот способ представить себе размер вируса. Представьте себе остров Манхэттен, уменьшившийся до крошечных размеров.
На этом Манхэттене запросто может поместиться 9 млн вирусов. Если бы этот Манхэттен можно было увеличить и если бы он был полон вирусов, были бы видны маленькие фигурки, собравшиеся в кучу, как толпа на Пятой авеню в обеденное время. 100 млн кристаллизованных вирусов полиомиелита могли бы охватить точку в конце этого предложения. На этой точке может поместиться 250 вирусных Вудстокских фестивалей – совокупное население Великобритании и Франции – и вы никогда не узнаете об этом.
«Соблюдай чистоту», – думала Нэнси. Никакой крови. Никакой крови. Я не люблю кровь. Каждый раз, когда я вижу каплю крови, я вижу миллиард вирусов. Прерваться и промыть. Прерваться и промыть. Притормози. Посмотри на костюм Тони. Проверь его.
Следи за костюмом напарника, проверь возможные признаки дыры или разрыва.
Это было похоже на то, как мать наблюдает за своим ребенком: все время следит, чтобы все было в порядке.
Тем временем Джонсон проверял ее. Он наблюдал за ней на предмет любой ошибки, любой неловкости с инструментами. Интересно, уронит ли она что-нибудь?
– РОНЖЕР, – сказал он.
– Что? – спросила она.
Он указал на воздушный шланг Нэнси, предлагая сжать его, чтобы лучше слышать. Она схватила шланг и сложила его. Подача воздуха прекратилась, скафандр сдулся, и шум стих. Он приблизил свой шлем к ее шлему, повторил слово «ронжер», и она отпустила шланг. Она протянула ему кусачки под названием «ронжер». Это французское слово означает «грызун». Этот инструмент используют для вскрытия черепов.
Вскрыть череп на 4-м уровне – это всегда проблема. Череп у приматов твердый, а костные пластинки крепко соединены. Обычно череп вскрывают электрической костяной пилой, но на 4-м уровне ее использовать нельзя. Она рассеивает в воздухе частицы костей и капли крови, а в горячей зоне попадание любых заразных веществ в воздух нежелательно, даже если вы в скафандре; это попросту слишком опасно.
Они вскрыли череп плоскогубцами. Он разламывался с громким треском. Они извлекли мозг, глаза и спинной мозг и положили их в банку с консервантом.
Джонсон протянул ей пробирку с образцом и вдруг замер и посмотрел на ее руки в перчатках. Он указал на ее правую перчатку.
Она посмотрела вниз. Перчатка. Она была вся в крови, но теперь Нэнси увидела дыру. Ладонь внешней перчатки на ее правой руке разорвалась.
Нэнси сорвала перчатку. Основная перчатка была залита кровью. Кровь растеклась по внешней стороне рукава ее скафандра. Отлично, просто отлично – кровь с Эболой по всему моему костюму. Она прополоскала перчатку и руку в дезинфицирующем средстве, и они стали чистыми и блестящими. Затем она заметила, что ее рука в двух оставшихся перчатках была холодной и липкой. В перчатке ее скафандра было что-то мокрое. Интересно, эта перчатка тоже протекает? Она задумалась, нет ли в правой основной перчатке разрыва, и внимательно осмотрела ее. И тут она увидела разрыв. Трещину в запястье. У нее была дыра в скафандре. Ее рука была
Это испугало и ее. Она ткнула большим пальцем в сторону выхода. «Я УХОЖУ ОТСЮДА. ТЫ МОЖЕШЬ ЗАКОНЧИТЬ?»
Он ответил: «ТЫ ДОЛЖНА УЙТИ НЕМЕДЛЕННО. Я ЗАКРОЮ ТЕРРИТОРИЮ И ПОСЛЕДУЮ ЗА ТОБОЙ».
Используя только левую, здоровую, руку, она отсоединила скафандр от воздушного шланга. Она практически бежала по коридору к воздушному шлюзу, ее правая рука неподвижно висела на боку. Она не хотела двигать этой рукой, потому что каждый раз, когда она двигала ею, она чувствовала, как что-то хлюпает там, внутри перчатки. Страх переполнял ее. Как она снимет сапоги, не используя больную руку? Она стянула их ногой. Они полетели по коридору. Она распахнула дверь шлюза, шагнула внутрь и захлопнула за собой дверь.
Она потянула за цепь, которая свисала с потолка шлюза. Так включается дезинфицирующий душ. Дезактивация продолжается семь минут, и в это время не разрешается выходить, потому что душу нужно время для работы с вирусами. Сначала выстрелили струи воды, смывая со скафандра следы крови. Затем они остановились, и из сопел во всех стенках шлюза начал распыляться «Энвирохем» для обеззараживания скафандра. Естественно, если бы в ее перчатке было что-то живое, химический душ не добрался бы до него.
В воздушном шлюзе не было света, он был тусклым, почти темным. Это была буквально серая зона. Нэнси пожалела, что у нее нет часов. Тогда бы было понятно, сколько нужно ждать. Осталось пять минут? Четыре минуты? По лицевому щитку стекала химическая изморось. Это напоминало вождение автомобиля под дождем со сломанными дворниками; не видно абсолютно ничего. «Черт, черт, черт!» – думала она.
В Институте есть больница с биоизоляцией 4-го уровня под названием Тюряга, где пациента лечат врачи и медсестры в скафандрах. Если вы подверглись воздействию горячего агента, попали в Тюрягу и не вышли оттуда живым, то ваше тело доставят в близлежащий биоизоляционный морг уровня 4, известный как Подлодка. Солдаты в Институте называют его так, потому что его главная дверь сделана из тяжелой стали и похожа на герметичную дверь в подводной лодке.
«Вот черт! – думала она. – Меня отправят в Тюрягу. А Тони будет заполнять отчеты о несчастных случаях, пока я буду бороться с Эболой. А еще через неделю я окажусь на Подлодке. Черт! Джерри в Техасе. И сегодня я не попала в банк. В доме нет денег. Дети дома с миссис Трапейн,
Душ прекратился. Нэнси открыла дверь и бросилась на площадку. Она быстро сняла скафандр и отшвырнула его. Она выпрыгнула из него. Скафандр шлепнулся на бетонный пол, с него стекала вода.
Вынув из скафандра правую руку, она увидела, что рукав ее хирургического костюма был темным и мокрым, а внутренняя перчатка – красной.
Перчатка скафандра протекла. Кровь Эболы залила внутреннюю перчатку. Она размазалась по латексу, прямо поверх кожи, поверх пластыря. Последняя перчатка была тонкой и прозрачной, и сквозь нее, прямо под кровью Эболы, был виден пластырь. Сердце Нэнси бешено колотилось, и ее чуть не вырвало: желудок сжался и перевернулся, и она почувствовала в горле рвотные позывы. Фактор рвоты. Внезапное желание освободить желудок, когда вы оказываетесь незащищенными в присутствии организма возбудителя 4-го уровня биобезопасности. В голове у нее пронеслось: «Вот дерьмо! И что теперь? У меня не обеззараженная перчатка с кровью Эболы. Господи. Какая здесь процедура? Что мне теперь делать?»
В шлюзе показалась синяя фигура Тони Джонсона, и она услышала шипение сопел. Он начал цикл очистки. Пройдет семь минут, прежде чем он сможет ответить на все вопросы.
Главный вопрос заключался в том, проникла ли кровь в рану через последнюю перчатку. Пять или десять частиц вируса Эбола, растворенных в капле крови, могут легко проскользнуть через отверстие в хирургической перчатке, и этого может быть достаточно, чтобы инфекция начала стремительно развиваться. Она может усиливаться сама по себе. Булавочное отверстие в перчатке может быть неразличимым на глаз. Нэнси подошла к раковине, сунула руку под кран, чтобы смыть кровь, и стояла так какое-то время. Вода уносила кровь в канализацию, где в нагретых резервуарах кипятились сточные воды.
Затем она стянула последнюю перчатку, осторожно держа ее за манжету. Ее правая рука была покрыта детской присыпкой, ногти короткие, без лака, без кольца, на костяшках пальцев шрамы от укуса козы, полученного в детстве, а на ладони – пластырь.
Она увидела кровь, смешанную с детской присыпкой.
Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет моя кровь.
Да, это была ее собственная кровь. Кровь просочилась из-под пластыря. Обезьяньей крови на руке не было.
Она сунула последнюю перчатку под кран. Текущая вода заполнила перчатку, и та раздулась, как воздушный шарик. Нэнси боялась внезапного появления струйки воды, брызнувшей из перчатки, предвестника утечки, признака того, что ее жизнь закончилась. Перчатка раздулась и держалась. Никакой протечки.
Ноги Нэнси вдруг задрожали. Она прислонилась к стене из шлакоблоков и сползла вниз, чувствуя себя так, словно ее ударили в живот. Она присела на «шляпную коробку», коробку биологической опасности, которую кто-то приспособил в качестве стула. Ноги отказались ей служить, она обмякла и прислонилась спиной к стене. Именно в таком положении Тони Джонсон нашел ее, когда вышел из шлюза.
В отчете об инциденте был сделан вывод, что майор Н. Джакс не подверглась воздействию вируса Эбола. Ее последняя перчатка осталась нетронутой, и поскольку считалось, что вирус передается через прямой контакт с кровью и жидкостями организма, не было никакой вероятности того, что оно попало в ее кровоток, даже если прорвалось сквозь ее скафандр. В тот вечер она поехала домой, спасшись от Тюряги только благодаря последней перчатке. Она чуть не заразилась лихорадкой Эбола от мертвой обезьяны, заразившейся от молодой женщины Майинги, которая подхватила ее от монахини, которая истекла кровью в джунглях Заира несколько лет назад.
В тот вечер она позвонила Джерри в Техас.
– Знаешь что? Сегодня у меня была небольшая проблема. Я была рядом с лихорадкой Эбола.
И она рассказала ему, что случилось. Он был потрясен.
– Черт возьми, Нэнси! Я же говорил тебе не связываться с этим вирусом Эбола! Эта
И он разразился десятиминутной обличительной речью об опасности горячей работы в скафандре, особенно с лихорадкой Эбола. Она оставалась спокойной и не спорила с ним. Она поняла, что он не сердится на нее, а просто боится. Она позволила Джерри продолжать, и когда он уже начал успокаиваться, она сказала ему о своей уверенности в том, что все будет хорошо. Между тем он был удивлен, насколько спокойной казалась его жена. Он бы улетел домой в ту же ночь, если бы заметил у нее хоть малейший признак беспокойства.
Эксперименты с Эболой не увенчались успехом в том смысле, что лекарства не оказали никакого воздействия на вирус. Все зараженные обезьяны Джина Джонсона умирали независимо от того, какие лекарства им давали. Они все умерли. Вирус полностью уничтожил обезьян. Это был настоящий стиратель. Единственными выжившими в эксперименте были две контрольные обезьяны – здоровые, незараженные обезьяны, жившие в клетках напротив больных обезьян. Контрольные обезьяны не были заражены лихорадкой Эбола, и поэтому, как и ожидалось, они не заболели.
Затем, через две недели после инцидента с окровавленной перчаткой, в отделении Эболы произошло нечто пугающее. У двух здоровых обезьян появились красные глаза и потекла кровь из носа, их организм разрушился, и они истекли кровью.
Их не заражали намеренно вирусом Эбола, и они не приближались к больным обезьянам. От больных их отделял открытый пол.
Если здорового человека поместить по другую сторону комнаты от больного СПИДом, вирус, вызывающий СПИД, не сможет перемещаться по комнате по воздуху и заразить здорового человека. Но Эбола поплыла по комнате. Она двигалась быстро, решительно и неизвестным путем. Скорее всего, контрольные обезьяны вдохнули ее. «Она каким-то образом попала туда, – сказала мне Нэнси Джакс, рассказывая эту историю несколько лет спустя. – Обезьяны плюются и швыряются всякой всячиной. А когда смотрители моют клетки с помощью шлангов, может появиться аэрозоль из мелких капель. Вероятно, вирус был в выделениях, попавших в этот аэрозоль. Тогда-то я и узнала, что Эбола может распространяться по воздуху».
Однажды, 6 июля 1976 года, в 500 милях к северо-западу от горы Элгон, в Южном Судане, у края центральноафриканского тропического леса, человек, известный охотникам за Эболой как Ю.Г., впал в шоковое состояние и умер от кровотечения из всех отверстий тела. Известны только его инициалы. Случай мистера Ю.Г. был первым выявленным, индексным случаем во время вспышки неизвестного вируса.
Мистер Ю.Г. работал кладовщиком на хлопчатобумажной фабрике в городе Нзара. Население Нзары выросло за последние годы: город пережил своего рода демографический взрыв, случившийся в экваториальных областях Земли. Жители этого района в Южном Судане – многочисленная народность занде. Земля занде – саванна, смешанная с прибрежным лесом, прекрасная земля, где акации растут по берегам сезонных рек. Африканские голуби садятся на деревья и издают протяжные крики. Земля между реками представляет собой море слоновой травы, вырастающей на десять футов в высоту. Если направиться на юг, к Заиру, земля поднимается и образует холмы, лес с берегов рек разрастается и превращается в закрытый полог, и появляется тропический лес. Земля вокруг города Нзара состояла из богатых плантаций тика, фруктовых деревьев и хлопка. Люди были бедны, но они много работали, растили большие семьи и придерживались своих племенных традиций.
Мистер Ю.Г. был служащим. Он работал за письменным столом в комнате, заваленной хлопчатобумажной тканью. На потолке комнаты рядом с его столом поселились летучие мыши. Если они и были заражены лихорадкой Эбола, никто не смог этого доказать. Вирус мог проникнуть на хлопчатобумажную фабрику каким-то неизвестным путем – например, с помощью насекомых, застрявших в хлопковых волокнах, или с помощью крыс, живших на фабрике. Или, возможно, вирус не имел никакого отношения к хлопчатобумажной фабрике, и мистер Ю.Г. заразился где-то еще. Он не пошел в больницу и умер в своей постели в семейном доме. Его семья устроила ему традиционные похороны занде и оставила его тело под насыпью камней на поляне, заросшей слоновой травой.
Его могилу не раз посещали врачи из Европы и Америки, желавшие увидеть ее и поразмыслить над ее значением, а также отдать дань уважения индексному случаю того, что позже стало известно как вспышка Эболы в Судане.
Сегодня его помнят как «тихого, ничем не примечательного человека». При жизни его никто не фотографировал, и никто, кажется, не помнит, как он выглядел. Даже в родном городе его не слишком хорошо знали. Говорят, что его брат был высоким и стройным, так что, возможно, он тоже был таким. Он прошел сквозь врата жизни не замеченным никем, кроме своей семьи и нескольких коллег. Он, возможно, ничего бы не значил, если бы не тот факт, что он был носителем.
Его болезнь начала копировать себя. Через несколько дней после его смерти у двоих других служащих, работавших за соседними столами в той же комнате, появились кровотечения, они впали в шок и умерли от массивных кровоизлияний из естественных отверстий тела. Один из убитых был популярным парнем, известным как П.Г. В отличие от тихого мистера Ю.Г., у него был широкий круг друзей, в том числе несколько любовниц. Он распространил вирус по всему городу. Вирус легко перепрыгивал с одного человека на другого, очевидно, через прикосновения и сексуальные контакты. Он быстро распространялся и легко приживался в людях. В Судане вирус прошел 16 циклов передачи от человека к человеку. Многих своих носителей он убил. Хотя смерть носителя не входит в интересы вируса, но, если он очень заразен и может достаточно быстро передаваться от одного носителя к другому, то на самом деле не имеет значения, что будет с предыдущим носителем, потому что вирус может набирать силу довольно долго, по крайней мере, до тех пор, пока не убьет большую часть популяции носителей. Большинство смертельных случаев лихорадки Эбола в Судане можно проследить по цепочкам инфекции до тихого мистера Ю.Г. От него появился горячий штамм, который едва не уничтожил все население Южного Судана. Штамм прожег город Нзара и добрался до города Мариди на востоке, где находилась больница.
Он обрушился на больницу, как бомба. Он терзал пациентов и тянулся, как цепочка взрывов, из больницы в семьи пациентов. Очевидно, медперсонал делал пациентам уколы грязными иглами. С помощью игл вирус быстро распространился по больнице, а затем поразил медицинский персонал. Характерной чертой смертельного, заразного и неизлечимого вируса является то, что он быстро затрагивает медицинский персонал. В некоторых случаях медицинская система может усилить вспышку, подобно линзе, фокусирующей солнечный свет на куче трута.
Вирус превратил больницу Мариди в морг. Пока он прыгал с койки на койку, убивая пациентов направо и налево, врачи начали замечать признаки психического расстройства, психоза, деперсонализации, зомбиподобного поведения. Некоторые из умирающих срывали с себя одежду и выбегали из больницы, голые и истекающие кровью, и бродили по улицам города в поисках своих домов, казалось, не понимая, что произошло и как они попали в такое состояние. Нет никаких сомнений в том, что Эбола повреждает мозг и вызывает психотическое слабоумие. Однако отделить повреждение мозга от последствий страха не так-то просто. Если вы попали в больницу, где люди растворяются в своих постелях, вы можете захотеть убежать, а если вы истекаете кровью и напуганы, вы можете снять одежду, и люди могут подумать, что вы сошли с ума.
Суданский штамм Эболы был более чем в два раза более смертоносным, чем марбургский вирус – его летальность составила 50 %. То есть добрая половина людей, столкнувшихся с ним, в итоге умерла, причем быстро. Точно такой же уровень смертности наблюдался при черной чуме в Средние века. Если бы суданский эболавирус сумел вырваться из Центральной Африки, он мог бы через несколько недель проникнуть в Хартум, еще через несколько недель – добраться до Каира, а оттуда бы перебрался в Афины, Нью-Йорк, Париж, Лондон, Сингапур – он бы распространился по всей планете. Однако этого так и не произошло, и кризис в Судане прошел незамеченным для всего мира. То, что произошло в Судане, можно сравнить с секретным взрывом атомной бомбы. Если человеческая раса и была близка к крупной биологической катастрофе, мы об этом так и не узнали.
По неясным причинам вспышка прекратилась, и вирус исчез. Эпицентром стала больница в Мариди. Когда вирус опустошил больницу, выжившие медики запаниковали и убежали в буш. Это было, вероятно, самое мудрое решение и самое лучшее, что могло случиться, потому что благодаря этому перестали использоваться грязные иглы, и больница опустела, что помогло разорвать цепь инфекции.
Существовала еще одна возможная причина исчезновения суданского эболавируса. Он был слишком горячим. Он убивал людей так быстро, что им не хватало времени, чтобы заразить других, прежде чем они умрут. Кроме того, вирус не передавался воздушно-капельным путем. Он был не настолько заразен, чтобы вызвать полномасштабную катастрофу. Он путешествовал в крови, а истекающая кровью жертва не прикасалась к множеству других людей перед смертью, и поэтому у вируса было не так много шансов попасть к новому носителю. Если бы люди выкашливали вирус в воздух… это была бы совсем другая история. В любом случае суданский эболавирус уничтожил в Центральной Африке несколько сотен человек так же, как огонь пожирает кучу соломы – пока пламя не догорит в центре и не превратится в кучу пепла, – вместо того чтобы тлеть по всей планете, как это сделал СПИД, похожий на пожар в угольной шахте, который невозможно потушить. Вирус Эбола в своем суданском воплощении отступил в самое сердце буша, где, несомненно, живет и по сей день, и находится в каком-то неизвестном хозяине, способный менять свою форму, способный мутировать и становиться новым, с потенциалом поразить человеческий вид в новой форме.
Поделиться книгой: