Бинти

Теперь же мне никогда не вернуться. Медузы. Медузы не то, что о них думаем мы, люди. Они истина. Они чистота. Они решительны. Они идут прямыми путями. Они понимают честь и бесчестье. Я должна заслужить их уважение, и единственный способ это сделать – это умереть во второй раз.

Я почувствовала укол жала в позвоночник как раз перед тем, как потерять сознание, и сразу после того, как мне удалось сплести буйный жгут токов, который я послала эдану. Боль была ужасной. А потом я покинула их. Покинула корабль. Я слышала, как поет корабль свою бессловесную песню, и знала, что он поет ее мне. Последняя мысль моя была о родных, и я надеялась, она долетит до них.

Дом. Я вдыхала запах земли на краю пустыни перед тем, как хлынут дожди плодоносного времени года. Так пахло сразу за Корнем, где я копала глину, из которой готовила свой отжиз, и гонялась за гекконами, слишком нежными, чтобы выжить за милю отсюда, в пустыне. Я открыла глаза; я была в своей постели, в своей каюте, в одной только юбке-полотнище. Тело мое лоснилось, покрытое толстым слоем отжиза. Я раздула ноздри и вдохнула свой собственный запах. Запах дома.

Я села, и что-то скатилось с моей груди. Оно упало мне меж ног, и я поймала его. Эдан. В моих руках он был прохладным и тускло-синим, как и все эти годы. Я завела руки назад и ощупала спину. То место, куда ударило жало, было мокрым на ощупь, кожа была повреждена. И оно тоже было покрыто отжизом. Моя астролябия лежала в изгибе иллюминатора, я проверила карту и долго-долго смотрела наружу. Потом медленно сползла с кровати. Нога ударилась обо что-то, стоявшее на полу. Мой кувшин. Я отложила эдан и обеими руками подняла его. Кувшин был больше чем наполовину пуст. Я засмеялась, оделась и вновь уставилась в иллюминатор. Через час нам предстояло опуститься на поверхность Оозма Уни, и зрелище было великолепным.

* * *

Они не пришли. Ничего не сказали ни о том, что мне делать, ни о том когда. Так что я села в черное посадочное кресло у иллюминатора, пристегнулась и стала смотреть в иллюминатор, за которым открывался потрясающий вид. Над Оозма Уни сияли два солнца, причем одно было совсем маленькое, а другое огромное, но на безопасном расстоянии. День во всех областях планеты был здесь гораздо дольше, чем ночь, но пустынь было не так уж много.

Я использовала мою астролябию как бинокль, чтобы разглядеть все поближе. Оозма Уни по сравнению с Землей была маленькой планетой. Только одну треть ее покрывали воды, но суша блистала всеми цветами радуги – голубые, зеленые, белые, пурпурные, алые, опять белые, оранжевые области… Одни представляли собой равнины, над другими высились горные пики, достигающие облаков. А та область, куда мы направлялись, была оранжевой, но вся в зеленых пятнах лесов, в синих пятнах озер и серо-стальных – тесно стоящих небоскребов.

Когда мы вошли в атмосферу, у меня заложило уши. Небо приобрело сначала нежный розоватый оттенок, потом красно-оранжевый. Я словно наблюдала за посадкой изнутри шаровой молнии. Теперь корабль летел, вспарывая воздух; ни тряски, ни вибрации, но я ощущала исходящий от корабля жар. После посадки, через пару дней, привыкнув к силе тяжести, корабль перелиняет.

Мы спустились с неба и теперь шли на посадку среди чудовищно-прекрасных, огромных построек, перед которыми все небоскребы Земли казались просто игрушечными макетами. Я неудержимо смеялась, а мы опускались все ниже и ниже. Все глубже и глубже. Ни один военный корабль не сразил нас своими выстрелами. Мы приземлились, и, когда мое возбуждение улеглось, я подумала, не убьют ли они пилота сейчас, когда он им перестал быть нужен. Я не обсуждала его судьбу с медузами. Я отстегнула свой ремень безопасности и встала из кресла, но тут же упала на пол. Ноги мои были тяжелы, как гири.

– Что за…

Я услышала леденящий звук, низкое ворчание, которое перешло в яростный рев. Я огляделась, в полной уверенности, что в каюту вот-вот ворвется какое-то чудовище. Но потом я поняла две вещи: в дверях стояла Окву, и я понимала, что она говорит.

Я сделала, как она велела, и села на постели, подтянув ноги к груди.

– Не торопись, – сказала Окву, – твой народ не может быстро приспособиться к ядевия…

– Ты имеешь в виду, к силе тяжести?

– Да.

Я медленно встала. Сделала шаг и посмотрела на Окву, потом в пустой дверной проем.

– Где остальные?

– Ждут в столовой.

– Пилот? – спросила я.

– Тоже в столовой.

– Живой?

– Да.

Я облегченно вздохнула и умолкла. Звуки ее речи вибрировали у меня на коже. Это и был ее настоящий голос. Я не только слышала его, но видела, как дрожат щупальца, когда она говорит. И я могла ее понимать. До сих пор мне казалось, что их щупальца дрожат просто так, без всякой системы.

– Это из-за жала?

– Нет, – сказала она, – это нечто другое. Ты понимаешь, потому что ты и вправду та, кем себя именуешь. Мастер гармоний.

Я не стала раздумывать над ее словами. Не в этот миг.

– Твое щупальце, – сказала я, – твое окуоко.

Оно теперь распрямилось и хотя было все еще розовым, но просвечивало, как и остальные.

– Остальное ушло. Чтобы помочь другим нашим больным, – сказала она, – мой народ будет помнить о твоем народе.

Чем больше она говорила, тем больше я привыкала к ее голосу. Он уже не казался таким чудовищным. Я сделала еще шаг.

– Ты готова? – спросила Окву.

Я была готова. Я оставила эдан лежать вместе со всеми своими вещами.

Я все еще чувствовала слабость после приземления, но нужно было действовать быстро. Не знаю, как они донесли до властей Оозма Уни весть о том, что они здесь, но как-то ведь донесли. С другой стороны, как мы сможем покинуть корабль среди бела дня?

Я поняла, в чем их план, как только ко мне в каюту пришли Окву и вождь. Я последовала за ними в коридор. Мы не заходили в столовую, где так страшно погибло столько народу. Но когда мы проходили мимо, я увидела через открытую дверь, что все медузы были там. Тела исчезли. Стулья и столы переместились к одной из стен, словно их отнес туда порыв ветра. Среди полупрозрачных тел и щупальцев, мне показалось, мелькнула красная униформа пилота.

– Ты знаешь, что тебе нужно говорить, – сказал вождь. Не вопрос, утверждение. А внутри утверждения – угроза.

Я надела лучшую мою красную рубашку и накидку, сотканную из нитей, полученных от хорошо откормленных червей-шелкопрядов. Я купила ее, чтобы появиться в ней на первом занятии в Оозма Уни, но сейчас повод был гораздо важнее. И я наложила свежий отжиз на кожу и косички. И пока я втирала его в косички, чтобы стали гладкими, точно змеи, я заметила, что волосы у меня, с тех пор что я покинула дом, отросли на дюйм. Это показалось мне странным. Я глядела на черные вьющиеся пряди, они, прежде чем я втерла в них отжиз, были темно-коричневого цвета. И, когда я втирала отжиз в голову, я ощутила что-то вроде покалывания. Виски заломило. Я поднесла мои покрытые отжизом ладони к носу и вдохнула запах дома.

Несколько лет назад я выскользнула из дома ночью и с другими девчонками прибежала на берег озера, где мы выкупались и соскребли с себя отжиз при помощи солоноватой озерной воды. Это заняло полночи. Затем мы уставились друг на друга в ужасе от содеянного. Если бы кто-то нас увидел, это была бы трагедия. Увидь нас родители, они бы побили нас, и это было бы только частью наказания. И наши семьи, и остальные люди нашей деревни решили бы, что мы не совсем нормальны, и это разрушило бы наши шансы на замужество.

Но помимо охватившего нас ужаса при осознании того, что мы наделали, мы ощутили что-то вроде… восторга. Наши волосы висели тяжелой массой, чернея в лунном свете. Наша темно-коричневая кожа блестела. Блестела. А поскольку той ночью дул мягкий ветерок, так странно было ощущать его открытой поверхностью кожи. Я вспомнила это, накладывая отжиз на отросшие волосы, покрывая алым их темно-коричневый цвет. А что, если я смою весь отжиз? Я первая из своего народа поступила в Оозма Уни, здешние и не поймут разницы. Но тут в каюту вошли Окву и вождь, и времени у меня не осталось. К тому же наверняка в Оозма Уни кто-то изучал мой народ и знает о нем все. И этот кто-то узнает, что я расхаживаю без отжиза, все равно что голая. и сумасшедшая.

Да я и не хочу этого делать, подумала я, торопясь за Окву и вождем. У входной двери стояли солдаты; оба – люди, и я гадала, с какой целью тут поставили именно людей. Как на фотографиях в тех книжках, что я прочла, они носили голубые кафтаны и были босы.

– Ты первая, – проворчал вождь, и шевельнулся за моей спиной. Я ощутила, как одно из щупальцев, тяжелое и гладкое, мягко подтолкнуло меня в спину, туда, где оставалась ранка. Боль заставила меня выпрямиться. И затем, уже мягче, голосом, щекочущим ухо своими странными вибрациями, добавил: – Старайся выглядеть сильной, девочка.

Так, два солдата впереди, две медузы позади, я впервые в жизни ступила на поверхность другой планеты. Кожу головы все еще покалывало, и это дополняло удивительное ощущение завершения странствия. Первое, что я заметила, выйдя из корабля, – это запах и тяжесть воздуха. Он пах джунглями, зелеными, густыми. Воздух тут был насыщен водой. В точности как в дыхательных отсеках корабля, засаженных растениями.

Я приоткрыла рот и вдыхала этот воздух, следуя за солдатами по открытому темному пандусу. Я слышала, как за моей спиной медузы нервно вдыхали и выдыхали газ, хотя мягче, чем они это делали на корабле. Мы направлялись к высокому зданию, корабельному порту.

– Мы отведем тебя в Президентскую резиденцию Оозма Уни, – сказал один из солдат на безупречном кушитском. Он поглядел на медуз, и я увидела, как лоб его пересекла тревожная морщина. – Я не знаю… их язык… Ты можешь?

Я кивнула.

С виду ему было лет двадцать пять, кожа темная, как у меня, но, в отличие от мужчин моего народа, ничем не покрыта, волосы коротко острижены, и еще он был низенький, на голову ниже меня.

– Вы же не против быстрого передвижения?

Я повернулась к Окву и вождю и перевела вопрос.

– Эти люди примитивны, – ответил вождь. Но и он, и Окву согласились взойти на борт челнока.

* * *

Стены и пол комнаты были нежно-голубого цвета, большие открытые окна впускали солнечный свет и теплый мягкий ветер. И там находилось десять профессоров, по одному от каждого университетского факультета. Они сидели, стояли, расхаживали взад-вперед, толпясь за длинным столом со стеклянной столешницей. И у каждой стены стояли солдаты в голубой униформе – голубая ткань, голубая раскраска, голубой свет. В комнате находилось столько разнообразных рас, что мне было трудно сосредоточиться. Но я должна, иначе будут еще погибшие.

Тот из профессоров, который заговорил, выглядел, как один из богов песчаного народа, и я едва не рассмеялась. Он был похож на паука, сделанного из ветра, серого и колеблющегося, словно он одновременно и присутствовал, и отсутствовал. Говорил он шепотом, который я тем не менее отлично различала, хотя он находился в нескольких футах от меня. И говорил он на языке медуз.

Он представился именем, что звучало вроде «Харас», и сказал:

– Скажите мне то, что вы должны мне сказать.

И внезапно все внимание обратилось на меня.

* * *

– Никто из вас никогда не видел таких, как я. Я – дочь народа, что живет на берегу соленого озера на краю пустыни. На землях моего народа пресной воды, той, что годится людям для питья, так мало, что мы не можем позволить себе расходовать ее на купанье. Мы моемся при помощи отжиза, смеси красной глины, которую добываем из нашей земли, и масла, что выжимаем из местных цветов.

Несколько профессоров-людей переглянулись друг с другом и кашлянули. Один из крупных насекомоподобных профессоров щелкнул своими мандибулами. Я нахмурилась, раздув ноздри. Впервые с начала моего путешествия со мной обращались так, как кушиты обращались с моим народом дома, на Земле. Это в каком-то смысле ободрило меня. Люди везде люди. Эти профессора ничем не отличаются от остальных.

– Я впервые рассталась с домом и семьей. До сих пор я никогда не покидала родного города, не говоря уж о Земле. Несколькими днями позже, в черноте космоса, все, кто летел со мной на корабле, кроме пилота, были убиты, многие – на моих глазах, народом, который воюет с теми, кто полагает мой народ чуть ли не рабами.

Я подождала, чтобы они это усвоили, затем продолжала:

– Вы и медуз никогда не видели. Только изучали их… Издалека. Я знаю. Я тоже читала о них.

Я шагнула вперед.

– Или, быть может, кто-то из вас или ваших студентов изучал жало, которое хранится тут, неподалеку, в музее оружия?

Я видела, как кое-кто из них стал переглядываться. Перешептываться. Других я не слишком хорошо понимала, чтобы определить, что они делают. По мере того как я говорила, я поймала некий ритм и впала в транс, как бывало, когда я решала свои уравнения. С той только разницей, что я отдавала себе полный отчет в происходящем, и вскоре из глаз полились слезы. Я во всех подробностях рассказала им о том, как взорвалась грудная клетка Геру, как я хватала еду со столов, и как заперлась в своей каюте и стала ждать смерти, и как эдан спас меня непонятно почему, зачем и как.

Я рассказала об Окву и о том, как помог завоевать ее расположение мой отжиз. Рассказала о холодном педантизме медуз, способности к концентрации и насилию, их обостренному пониманию чести и готовности выслушать собеседника. Я говорила – и сама удивлялась тому, что я говорила. И наконец, я сказала им, как они могут пойти навстречу медузам и предотвратить кровавую бойню, в которой не будет победителей.

Я была уверена, они согласятся. Эти профессора обладали знаниями, которых я и вообразить себе не могла. Они были вдумчивыми. Проницательными. Командой. Личностями. Вождь медуз выступил вперед и произнес свою заготовленную речь. Они не удалились в отдельную комнату, чтобы сделать это. Они сделали это прямо передо мной, Окву и вождем. Они просто встали из-за стола и стали совещаться.

А Окву, вождь и я просто стояли. Там, в моем далеком доме, старшие были сдержанны и молчаливы и никогда не обсуждали ничего у нас на глазах. Должно быть, и у медуз так повелось, потому что Окву передернула щупальцами и сказала:

– Да что же они за народ такой?

– Пусть придут к правильному решению, – сказал вождь.

В футе от нас, за стеклянным столом, профессора кричали друг на друга, заходились хохотом, тыкали друг другу в лица своими антеннами или издавали возбужденный стрекот, чтобы привлечь внимание собеседников. Один профессор, размером примерно с мою голову, перелетал из конца в конец группы, испуская светящуюся серую паутину, которая медленно поглощала его коллег. И этот безумный хаос принимает решение о моей дальнейшей судьбе, о моей жизни и смерти!

Я могла ухватить обрывки дискуссии об истории и обычаях медуз, о биологии и механике «Третьей Рыбы», об ученых, что привезли жало. Окву и вождь, казалось, не возражали против того, чтобы просто стоять и ждать. Но мои ноги вскоре устали, и я уселась прямо на синий пол.

Наконец профессора успокоились и вновь заняли места за стеклянным столом. Я встала, сердце, казалось, билось у самого горла, ладони вспотели. Я посмотрела на вождя и занервничала еще больше: его окуоко дрожали, голубизна их стала ярче и гуще, почти светящейся. А когда я взглянула на Окву, то меж ее окуоко заметила белеющее жало, готовое ударить.

Паукообразный Харас поднял две передние конечности и заговорил на языке медуз:

– От имени всех народов Оозма Уни, а также от имени университета я приношу извинения за действия группы наших сотрудников, что забрали у вас, Вождь Медуз, жало. Ученых, которые сделали это, найдут, исключат из университета и вышлют с планеты. Музейные образцы такого ранга высоко ценятся нашим университетом, однако могут быть приобретены лишь с разрешения народов, которым они принадлежат. В основе всех уложений Оозма лежит честь, уважение, мудрость и знание. Мы возвратим вам жало немедленно.

Ноги у меня ослабели, и прежде, чем я успела осознать это, я опять села на пол. Голова отяжелела и гудела, мысли путались.

– Прошу прощения, – сказала я на том языке, на котором говорила всю свою жизнь. Я чувствовала, как кто-то упирается мне в спину, поддерживая.

Окву.

– Я в порядке, – сказала я, оттолкнувшись руками от пола и поднимаясь. Но Окву продолжала прижимать щупальце к моей спине.

Ученый по имени Харас продолжал:

– Бинти, ты сделала честь своему народу, и я лично хочу приветствовать тебя на Оозма Уни.

Одной из своих конечностей он указал на женщину, сидевшую рядом с ним. Она, кажется, была кушиткой, а зеленое платье плотно облегало ее фигуру с головы до пят.

– Это Окпала. Она с нашего математического факультета. Когда ты устроишься, то, помимо лекций, она будет изучать вместе с тобой эдан. Окпала говорит, что ты совершила невозможное.

Я было открыла рот, но тут Окпала подняла руку, и я вновь закрыла его.

– У нас есть одна просьба, – сказал Харас, – мы, ученые Оозма Уни, хотели бы, чтобы Окву стала первой медузой, что обучается у нас, в знак дружбы между правительством Оозма Уни и медузами и возобновления мирного пакта меж медузами и человечеством.

Я слышала, как Окву за моей спиной заворчала, но тут заговорил вождь медуз:

– Кто бы мог подумать, что место, где обитает столько человеческих существ, способно выказать такое понимание чести и рассудительность.

Он помолчал и добавил:

– Я обсужу это с моими советниками и сообщу вам свое решение.

Вождь был доволен. Я могла понять это по его голосу. Я огляделась. Никого из моего племени. Я одновременно чувствовала себя частью чего-то большого, и очень одинокой. Поймет ли все это моя семья, когда я расскажу им о том, что случилось? Или они просто решат для себя, что я все равно что умерла и никогда больше не вернусь домой, и им остается лишь твердить друг другу, что я «совершила самую большую ошибку в своей жизни».

Я чуть покачивалась, стоя на неверных ногах, но все равно улыбалась.

– Бинти, – сказала та, которую звали Окпалой, – что ты теперь собираешься делать?

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Я хочу изучать математику и токи. Может быть, создам новый тип астролябии. Я хотела бы изучать эдан, и…

– Да, – сказала она, – все это так, но что насчет твоего дома? Ты собираешься туда возвращаться?

– Конечно, – сказала я, – я как-нибудь навещу, и.

– Я изучала твой народ, – сказала она, – они не любят чужаков.

– Я не чужая им, – сказала я, начиная раздражаться, – я.

И только тогда заметила. Косы мои лежали меж: лопаток, утяжеленные отжизом, но, когда я встала, один локон выбился и упал мне на плечо. Я чувствовала, как он щекочет кожу, а теперь его и увидела.

Я нахмурилась и застыла. Прежде чем меня постигло осознание, я успела погрузиться в медитацию, ветвя вычисления своего отчаяния. Там я и пребывала с какой-то миг, уравнения проносились сквозь пространство моего разума, словно ветер и песок. Рядом кто-то задвигался, и, все еще ветвя, я увидела, что солдаты уходят. Профессора встают, переговариваясь кто как умел. Все, кроме Окпалы. Она смотрела на меня.

Я медленно подняла прядку волос и, протянув ее сквозь пальцы, соскребла отжиз. Она сияла глубокой голубизной, точно небо на Земле в ясный солнечный день, точно Окву, точно остальные медузы, точно униформа солдат Оозма Уни. И она была прозрачной. Мягкой, но тугой. Я дотронулась до своей головы и нажала. То же ощущение, и да, волосы откликнулись на прикосновение. И иголочки, что покалывали кожу головы, успокоились. Мои волосы больше не ыли волосами.

В ушах звенело в ритме участившегося дыхания. Я все еще пребывала в трансе. Мне хотелось сорвать одежду и исследовать каждую часть моего тела. Увидеть, что еще изменил тот укол жала. Или не жала. Жало бы разорвало меня изнутри, как это случилось с Геру.

– Только это, – сказала Окву, – больше ничего.