Бинти

– Ты имеешь в виду мои волосы? – спросила я, тряхнув толстыми косичками.

– Да, окуоко, – сказала она.

– Окуоко, – согласилась я. Мне понравилось, как это звучит. – Как получилось, что я слышу непонятное слово?

– Не знаю, – ответила она, – я тоже слышу тебя так, словно ты говоришь на моем языке. Когда ты говоришь окуоко, это окуоко.

Она внов помолчала.

– Кушиты по цвету похожи на плоть той рыбы, что ты съела, и у них нет окуоко. У тебя цвет коричневый и красный, как наружная кожа рыбы, и у тебя окуоко как у медузы, хотя и маленькие.

– Люди бывают разные, – сказала я. – Мой народ обычно не покидает моей планеты.

Теперь уже несколько медуз толпились у дверей. Окву придвинулась ближе, выталкивая из себя и втягивая обратно газовое облачко. На сей раз я не удержалась и раскашлялась от удушливой вони.

– Почему они у тебя? – спросила она. – Ты, должно быть, из всего твоего рода самое большее зло.

Я вновь нахмурилась. Кое-что я, кажется, поняла. Она говорила в точности как один из моих братьев, Бена. Я была младше его всего на три года, но мы никогда не были близки. Он легко раздражался и всегда толковал, как унижает нас кушитское большинство, хотя нуждается в нас и в наших астролябиях, чтобы выжить. Он всегда называл их «злом», хотя ни разу не был в их землях и даже не был знаком ни с одним кушитом. Возможно, его гнев и имел под собой основания, но все, что он говорил, он говорил с чужих слов.

Даже я могла заметить, что Окву была не самая старшая среди медуз, она была слишком импульсивная, и… что-то было в ней такое, что напомнило мне меня саму. Может, ее любопытство; я тоже на ее месте бы пришла посмотреть на себя одной из первых. Мой отец говорил, что именно мое любопытство было последним препятствием в том, чтобы сделаться совершенным мастером гармоний. Если мы с ним в чем- то никак не могли сойтись, то именно в этом – я полагала, что можно достичь совершенства только в том случае, когда любопытство толкает тебя на поиски этого совершенства. Окву, как и я, была юной. И может, именно поэтому она рисковала жизнью, чтобы утвердить себя в глазах остальных, и именно поэтому остальные были с ней так терпеливы.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – сказала я. Кровь бросилась мне в лицо. – Это же не военный корабль! Это корабль, на котором летели профессора! Студенты! И все они погибли! Вы всех убили.

Она, казалось, кашлянула.

– Не пилота. Этого мы не стали жалить.

Тут я все поняла. Они смогут проникнуть за заградительные кордоны университета, если там будут думать, что корабль по-прежнему полон живых и дышащих профессоров и студентов, которых никто не убивал. Так медузы смогут вторгнуться в Оозма Уни.

– Ты нам не нужна. Но тот полезен.

– Вот почему мы все еще летим к Оозма Уни, – сказала я.

– Нет. Мы можем управлять этим живым кораблем, – сказала она, – но ваш пилот может сказать людям с Оозма Уни то, что они ожидают от него услышать.

Она помолчала, потом придвинулась еще ближе.

– Понимаешь? Ты нам совершенно не нужна.

Я физически ощутила силу ее угрозы. Пальцы ног закололо словно иголками, боль двинулась выше, выше, покуда ледяные иглы не впились в мозг. Я судорожно хватала ртом воздух. Вот на что он похож, страх смерти, то, что я испытывала раньше, не могло сравниться с этим… Я отпрянула, выставив перед собой эдан. Я сидела на кровати, красный цвет одеяла напоминал мне о цвете крови. Мне некуда было спрятаться.

– Скверна, вот причина того, что ты до сих пор жива, – сказала она.

– Твое окуоко стало лучше, – прошептала я, указав на ее щупальце, – разве ты не пощадишь меня за то, что я его вылечила?

Я едва могла дышать. И, поскольку она не отвечала, я спросила:

– Почему? Или никакой причины просто нет?

– Ты думаешь, мы как вы, как люди? – воскликнула она сердито. – Мы не убиваем ради азарта или даже ради выгоды. Только с определенной целью.

Я нахмурилась. «Выгода» и «определенная цель» для меня звучало примерно одинаково.

– В вашем университете, в одном из его музеев, в витрине, всем напоказ, точно кусок редкого мяса, выставлено жало нашего вождя, – сказала она.

Я сморщилась, но ничего не сказала.

– Наш вождь, он… – она запнулась, – мы знаем о нападении и об увечье нашего вождя, но не знаем, как оно туда попало. Не важно. Мы высадимся на Оозма Уни и заберем его. Так что, сама видишь, у нас есть цель!

Она выдохнула очередное облачко газа и вышла из комнаты, тогда как я, обессиленная, вернулась в кровать.

* * *

Но они принесли мне еще воды и еды. Окву принесла. И сидела со мной, покуда я ела и пила. Еще рыбы, и сухофрукты, и фляжку с водой. На сей раз я едва различала вкус пищи.

– Это самоубийство, – сказала я.

– Что такое. что такое самоубийство? – спросила она.

– То, что вы делаете, – ответила я, – на Оозма Уни есть целый город, где профессора и студенты только тем и заняты, что изучают, испытывают и создают оружие. Оружие, способное уничтожить самые разные формы жизни. Ваше собственное оружие, возможно, изготовлено как раз там.

– Наше оружие создают наши тела, – сказала она.

– А что за истребитель токов вы использовали против кушитов в медузо-кушитской войне? – спросила я.

Она не ответила.

– Самоубийство – это обдуманная смерть.

– Медузы не боятся смерти, – сказала она, – а это будет почетная смерть. Мы покажем им, что это такое – бесчестить медуз. Наш народ всегда будет помнить нашу жертву и будет чтить…

– Я. у меня есть идея! – воскликнула я. Голос мой сорвался. Я наклонилась к ней. – Дайте мне поговорить с вашим шефом! – пискнула я. Не знаю, виной ли тому потрясающе вкусная рыба, что я ела, шок, безнадежность или безмерная усталость. Я встала и шагнула ей навстречу. Ноги трясутся, взгляд безумен. – Дайте мне. Я мастер гармоний. Вот почему я поступила в Оозма Уни. Я лучшая из лучших, Окву. Я могу создать гармонию повсюду!

Я так задыхалась, что стала хрипеть. Я глубоко вдохнула, и в глазах у меня взорвались звезды.

– Позволь мне… позволь мне говорить для вас. Для медуз. Люди Оозма Уни – ученые, они поймут все, что касается чести, и истории, и символического значения, и анатомии. – Уж не знаю, так ли это было на самом деле. Но в моих мечтах – именно так. а еще я судила об этом по людям на борту корабля.

– Теперь ты предлагаешь нам двоим. как это ты говоришь? Самоубиться? – сказала она.

– Пожалуйста, – сказала я, – я заставлю вашего вождя выслушать меня.

– Наш вождь ненавидит людей, – сказала Окву. – Люди забрали его жало. Да знаешь ли ты, что.

– Я отдам тебе весь свой запас отжиза, – выпалила я, – ты сможешь смазать им твое. да все твои окуоко, купол, да что там еще, может, он сделает тебя сверкающей, как звезда, или подарит тебе суперсилу, или… сделает жало тверже и быстрее, или.

– Нам неприятно жалить.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Представь, кем ты станешь, если мой план сработает. Если вы получите свое жало обратно, и никому из вас не придется умирать. Ты станешь героем.

А я останусь жить, добавила я про себя.

– Мы не стремимся стать героями.

Но ее розовое щупальце, когда она это сказала, дрогнуло.

* * *

Корабль медуз был состыкован с «Третьей Рыбой». Я преодолела длинный хитиновый коридор, который их соединял, стараясь не думать о том, что шансов, что я пройду по нему обратно, практически нет.

Их корабль вонял. То есть я уверена, что вонял, хотя не могла этого унюхать через кислородную маску. Все, что относилось к медузам, воняло. Я едва могла сосредоточиться на губчатой синей поверхности у меня под босыми ногами. Или на прохладных газах, что обтекали мою кожу. Окву обещала, что они безвредны для меня, если я не буду пытаться их вдохнуть. Или на медузах, зеленых, синих, розовых, занимавших все поверхности, от пола до высокого потолка, где они плыли по каким-то своим делам или, остановившись, разглядывали меня тем, что у них сходило за глаза. Или на эдан, по-прежнему испускавший связующие токи, который я крепко сжимала в руках. В уме я решала уравнения. Я нуждалась в любом занятии, прежде чем мне предстояло заняться тем, для чего я сюда и пришла.

Помещение было таким огромным, что мне почти показалось, что мы вышли в открытое пространство. Почти. Я – дитя пустыни; уж я отличу то, что внутри, от того, что снаружи. Но эта комната была невероятной. А вот их вождь был не крупнее остальных, и даже не ярче. И щупалец у него было не больше. Его окружали другие медузы. Он ничем не отличался от тех, что толпились вокруг, и Окву пришлось встать рядом с ним, чтобы указать мне на него.

Токи, исходящие от эдана, словно взбесились – они ветвились во все стороны, принося мне слова медуз. Мне следовало бы испугаться. Окву сказала мне, что, прося о таком свидании с вождем, я подвергала риску не только свою жизнь, но и жизнь Окву. Поскольку вождь ненавидел людей, а Окву только что упросила провести одну из них в их «большой корабль».

Губчатый. Словно он был набит плотными комочками, как в молочном пудинге, который любила готовить моя мать. Я чувствовала, как вокруг меня струятся токи. Этот народ владел сложными и тонкими технологиями, встроенными в стены, а многие пропускали их через себя. Некоторые медузы представляли собой ходячие астролябии, это была часть их биологии.

Я получше приладила свою маску. Воздух, что накачивался в нее, пах, точно цветы пустыни. Такие маски делали женщины-кушитки. Им нравилось, когда все пахло цветами, даже их отхожие места. Но в тот миг я бы расцеловала этих женщин, поскольку, пока я разглядывала вождя, запах цветов ударил мне в нос и рот, и внезапно я представила себе их вождя, бредущего пустыней, окутанной сухим запахом цветов, что раскрывались только ночью. И успокоилась. Я не то чтобы почувствовала себя дома, поскольку в той части пустыни, где жила я, росли лишь едва пахнущие цветы. Но я почувствовала запах Земли.

Я медленно прекратила ветвить, и разум мой остался чистым и ясным, но не таким острым. Мне нужно было говорить, а не действовать. Так что выбора у меня не было. Я задрала подбородок и сделала так, как меня научила Окву. Я погрузилась в губчатый пол. И там, в недрах корабля, что принес смерть моим друзьям и юноше, которого я готова была полюбить, всем моим сверстникам с Земли, стремящимся на Оозма Уни, я простерлась пред тем, кто велел своему народу совершить моодж-ха ки-бира, что также зовут «великой волной смерти», над моим народом, – все еще сжимая в руках эдан. Я прижала лицо к полу. И стала ждать.

– Это Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба, та, что… та, что выжила, – сказала Окву.

– Можешь просто называть меня Бинти, – прошептала я, не поднимая головы. Мое первое имя было коротким и двусложным, как имя Окву, и я подумала, что, может, вождю это понравится.

– Скажите девушке, что она может сесть, – сказал вождь, – и, если плоти корабля из-за нее будет нанесен хотя бы малейший ущерб, я покараю сначала тебя, Окву. Потом это существо.

– Бинти, – невыразительно и сухо проговорила Окву, – поднимись.

Я зажмурилась. Я ощущала токи эдана, они текли сквозь меня, дотрагиваясь до всего на своем пути. Включая пол подо мной. И я могла слышать его. Пол. Он пел. Но не словами. Просто выводил мелодию. Счастливую и безразличную. Ему было все равно. Я рывком поднялась и села, подвернув под себя колени. Затем глянула вниз, на свою грудь. Она была ярко-синего цвета. Я перевела взгляд на вождя.

– Мои люди творцы и создатели астролябий, – сказала я. – Мы используем математику, чтобы создавать в них токи. Лучшие из нас обладают даром настраивать гармонии такие тонкие, что они понуждают атомы ласкать друг друга, как любовники. Так говорит моя сестра.

Тут меня осенило, и я сморгнула.

– Я думаю, вот почему этот эдан работает на меня! Я нашла его. В пустыне. Одна дикая женщина пустыни как-то сказала мне, что это осколок старой, очень старой технологии, она назвала его «божьим камнем». Тогда я не поверила ей, но теперь верю. Он у меня уже пять лет, но стал работать на меня только сейчас.

Я ударила себя кулаком в грудь.

– На меня! На корабле, где вас полным-полно, после того, что вы все сделали… то, что сделали. Позволь мне говорить для тебя. Говорить для них. Чтобы больше никто не умирал.

Я опустила голову, прижимая эдан к животу, в точности как велела мне Окву. Я слышала, как за моей спиной перешептываются остальные. Они уже тысячу раз могли пронзить меня своими жалами.

– Ты знаешь, что они у меня отняли? – спросил вождь.

– Да, – ответила я, не поднимая головы.

– Мое жало – это мощь моего народа, – сказал он, – а они забрали его у нас. Это акт войны.

– Я знаю, как вернуть твое жало, – быстро сказала я. И вздрогнула, ощутив сильный толчок в спину. Что-то острое притиснулось к основанию шеи. Чтобы удержаться от крика, я изо всех сил кусала нижнюю губу.

– Расскажи о своем плане, – велела Окву.

Я быстро заговорила:

– Пилот благополучно проведет нас до посадочной площадки, затем я выйду из корабля с кем-то из вас, чтобы договориться с Оозма Уни и вернуть ваше жало… мирным путем.

– Это лишит нас преимущества неожиданности, – сказал вождь, – ты ничего не понимаешь в стратегии.

– Если вы нападете, вы многих убьете, но потом убьют вас. Всех вас, – сказала я, и зашипела от боли, поскольку жало, что кололо мне шею, вонзилось в нее сильнее, – прошу вас, я только.

– О вождь, Бинти не знает, как следует с тобой разговаривать, – сказала Окву. – Бинти не тронута цивилизацией. Прости ее. Она совсем молоденькая, она девочка.

– Тогда как мы можем ей доверять? – спросила Окву та медуза, что стояла рядом с вождем.

Как мне быть? – спрашивала я себя, тогда как лицо мое исказилось от боли, – бежать?

Я утерла слезы. Я все утирала и утирала, а они все лились и лились. Кошмар длился.

– Твой народ умеет хитрить, – фыркнула другая медуза, – особенно самки, такие как ты.

Несколько медуз, включая вождя, затрясли щупальцами; купола их колебались, что явно было признаком смеха.

– Пусть Бинти положит свой эдан, – сказала Окву.

Я в изумлении уставилась на нее:

– Что?

– Положи его, – велела она, – тогда ты будешь полностью уязвима. Как ты можешь быть послом, если тебе все время нужно защищаться от нас?

– Он позволяет мне понимать вас! – отчаянно крикнула я.

Он стал для меня всем.

Вождь махнул одним из своих щупальцев, как хлыстом, и все медузы до одной, все, что были в этом огромном зале, застыли. Они замерли так, словно само время остановило свой бег. Словно ударили морозы, и все живое превратилось в лед. Я огляделась и, когда ни одна из них не пошевелилась, осторожно проползла вперед и обернулась, чтобы увидеть ту медузу, что стояла позади меня. Ее жало было взведено и так и застыло там, откуда я убрала свою шею. Я поглядела на Окву, которая ничего не сказала. Потом на вождя и вновь опустила глаза. Затем, все еще с опущенной головой, отважилась вновь взглянуть на него.

– Выбирай, – сказал он.

Мой щит. Мой переводчик. Я попробовала расслабить мышцы рук. И была вознаграждена острой режущей болью. Я держала его так три дня. А до Оозма Уни оставалось всего пять часов. Я вновь попыталась разжать руки. Закричала от боли. Эдан пульсировал синим внутри своих черных и серых граней, я видела все его петли и завихрения. Он походил на одного из тех биолюминесцентных слизней, что обитали на отмелях озера в моем родном краю.

Когда я отдернула от эдана указательный палец левой руки, то вновь не удержалась от слез. Бело-голубое мерцание эдана расплылось у меня перед глазами. Суставы ломило, мышцы спазматически сокращались. Затем, осторожно-осторожно, я убрала средний и безымянный пальцы. Я так сильно прикусила губу, что ощутила вкус крови. Я несколько раз быстро-быстро вздохнула и постаралась разогнуть все пальцы сразу. Все мои суставы одновременно сказали «КРАК!». В черепе жужжали тысячи ос. Тело занемело, и эдан выпал у меня из рук. Я увидела его прямо перед собой и чуть не рассмеялась. Голубые токи, связывающие меня с ним, плясали над полом, области гармонии, созданной из хаоса.

Затем с мягким «поп!» эдан ударился о пол, перекатился дважды, замер… Только что я убила себя. Голова моя отяжелела. И все погрузилось во тьму.

Медузы были правы. Как я могла быть их представителем, если бы не рассталась с эданом? Это же Оозма Уни! Кто-то здесь знал все, что вообще можно знать об эдане и о том, что он смертелен для медуз. Никто на Оозма Уни не поверил бы, что я посол, будь эдан при мне.

Смерть. Я умерла, когда покинула дом. Я не помолилась Семерым перед тем, как уйти; я боялась, на это не хватит времени. Я не отправилась в путешествие, как пристало достойной женщине. Я думала, сделаю это, когда вернусь в свою деревню, взрослой и сложившейся женщиной. Я оставила семью. Я думала, что смогу вернуться к ним после того, как сделаю все, что нужно.