Бинти

– Я убивала только мелких животных, и только ради еды, и то по возможности быстро и безболезненно, и предварительно помолившись и поблагодарив их за то, что они пожертвовали собой.

Это все, на что меня хватило.

– Я не верю тебе.

– Я тоже не верю, что ты не убьешь меня, если я открою дверь. Вы только и можете, что убивать.

Я открыла глаза. Силы, которых я не знала, все еще проницали меня насквозь, и я так разозлилась, что у меня перехватило дыхание.

– Как… как вы убили моих друзей!

Я закашлялась и сползла еще ниже.

– Мои друзья, – прошептала я, и слезы хлынули из глаз. – Ооох! Мои друзья!

– Людей нужно убивать прежде, чем они убьют нас, – сказал тот же голос.

– Ты глупа, – выплюнула я, вытирая слезы, которые продолжали литься. Я всхлипнула и сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Я глубоко дышала, из носа лило. Покуда я утирала лицо рукой, там, за дверью снова зашептались. Затем тот, самый высокий голос спросил:

– Что такое этот голубой призрак, который ты отправила, чтобы он помог тебе говорить с нами?

– Не знаю, – сказала я, шмыгая носом.

Я встала и побрела к кровати. Стоило мне отойти от двери, как я сразу почувствовала себя лучше. Голубые токи тянулись за мной.

– Почему мы тебя понимаем? – спросила Окву. Я все еще могла отчетливо слышать ее голос оттуда, где сейчас находилась.

– Я… не знаю, – сказала я и села на постель, а потом и вовсе легла.

– Ни одна медуза никогда не говорила с человеком. Разве что однажды, очень-очень давно.

– Мне все равно, – буркнула я.

– Открой дверь. Мы не причиним тебе вреда.

– Нет.

Потянулась долгая пауза. Такая долгая, что я, кажется, успела заснуть. Проснулась я от хлюпающего звука. Поначалу я не обратила на него внимания, поскольку как раз пыталась стереть с лица засохшие сопли. Корабль издавал самые разнообразные звуки, даже перед тем, как на нас напали медузы. Он же был живым существом, и, как у всех живых существ, в его внутренностях что-то постоянно бурчало и пело. Но тут хлюпающий звук стал громче, и я села на постели. Дверь тряслась. От нее отскочил кусок, а потом она пошла трещинами, так что стала видна золотая пластина наружной обшивки. Застоявшийся воздух вырвался в коридор, и в каюте внезапно похолодало и посвежело.

В дверях толпились медузы. Трудно сказать сколько, потому что они были прозрачны, и, когда стояли тесной группой, все, что можно было видеть, – это путаницу щупалец да пульсирующие купола. Я прижала эдан к груди, а сама прижалась к самой дальней стенке каюты, напротив иллюминатора.

Все случилось с неимоверной быстротой – так волки пустыни нападают на путников, что в ночи торопятся добраться до дома. Одна из медуз стремительно ринулась ко мне. Я стояла и смотрела. Я видела моих родителей, сестер и братьев, теток и дядьев – всех, кто собрался помянуть меня, чтобы разделить скорбь утраты. Я видела, как дух мой покидает тело и уносится к моей планете, моей пустыне, где будет рассказывать свои истории людям песка.

Время, должно быть, замедлило свой ход, поскольку медуза застыла в неподвижности, но вдруг оказалась подле меня, щупальца в дюйме от моей головы. Я замерла в предчувствии боли, а за ней – смерти. Ее розовое сморщенное щупальце скользнуло по моей руке с достаточной силой, чтобы соскрести с нее немного отжиза. Мягкое, подумала я. Гладкое.

Вот и все. Так близко. Она была белая, как лед. Я только и могла, что разглядывать ее выдыхающие пар клапаны, ее жало, что было длинней моей ноги. Я смотрела на него, протискивающееся сквозь пучок щупальцев. Высыхая, оно потрескивало и роняло клочья пара. В дюймах от моей груди. Оно поменяло цвет с белого на пепельно-серый. Я опустила взгляд на свои руки, судорожно сжимающие эдан. Струившиеся из него токи омывали медузу и тянулись дальше. И тогда я подняла глаза на медузу и усмехнулась.

– Надеюсь, это будет больно, – прошептала я.

Щупальца медузы содрогнулись, и она начала пятиться. Я увидела розовое сморщенное щупальце, которое мой отжиз слегка окрасил красным.

– Ты источник зла, – сказала она. Это была та, что звалась Окву. Я чуть не рассмеялась. Почему это она так меня ненавидит?

– У нее все еще эта скверна, – сказала другая, что стояла близ двери.

Отодвинувшись от меня, Окву, казалось, пришла в себя. Вместе с остальными она поспешно удалилась.

* * *

Прошло еще десять часов.

У меня не осталось еды. И воды. Я складывала и вновь распаковывала свои вещи. Это отвлекало от голода и жажды, хотя не мочиться я не могла, и это напоминало мне о том, в каком безнадежном положении я нахожусь. К тому же любое движение давалось с трудом – токами эдана мне все еще сводило руку. Но я как-то справлялась. Я старалась не думать о том, что медузы каким-то образом сумеют помешать кораблю вырабатывать и очищать воздух и поддерживать внутреннее давление… или что они попросту вернутся и убьют меня.

Когда я не занималась укладкой вещей, я разглядывала свой эдан, изучала его; его узоры и выступы теперь сияли, испуская токи. Мне необходимо было узнать, как с его помощью у меня получалось общаться с медузами. Я испробовала на нем множество чувствительных уравнений, но не получила ответа. Какое-то время спустя, когда и сильные уравнения ни к чему не привели, я вновь улеглась в кровать и отдалась ветвлению. Вот тогда-то и вошла медуза.

– Что это?

Я вскрикнула. Я в это время глядела в иллюминатор, потому услышала ее прежде, чем увидела.

– Что? – переспросила я растерянно. – Что… что это?

Окву, та, что пыталась меня убить. Сейчас она выглядела не в пример бодрее, чем когда я видела ее в последний раз, хотя я не могла разглядеть ее жала.

– Что это за вещество на твоей коже? – спросила она напористо. – Больше мы не видели его ни у одного человека.

– Конечно нет, – фыркнула я, – это отжиз, и только мой народ наносит его, а кроме меня тут больше нет никого из моего народа. Я не кушитка.

– Что это? – повторила она, по-прежнему оставаясь в дверном проеме.

– Зачем тебе?

Она вдвинулась в комнату, а я выставила перед собой эдан и быстро сказала:

– Это отжиз… большей частью… глина и масло моей родины. Наша земля пустынна, но мы живем в той области, где есть священная красная глина.

– Зачем ты наносишь ее на свою кожу?

– Потому что мой народ – дети земли, – сказала я, – и. это красиво.

Медуза надолго замолчала, а я просто сидела и смотрела на нее. Просто смотрела. Она двигалась так, словно у нее была передняя и задняя часть. И хотя она казалась полностью прозрачной, я могла разглядеть твердое белое жало под завесой свисающих щупальцев. Думала ли она над моими словами, или прикидывала, как побыстрей меня убить, я не знала. Но миг спустя она повернулась и вышла. И только несколько минут спустя, когда сердце перестало так колотиться, я поняла, что случилось что-то странное. Ее сморщенное щупальце вовсе не выглядело сморщенным. Если раньше оно было спазматически скручено, то теперь просто чуть согнуто.

Через пятнадцать минут она вернулась. И я тут же посмотрела на нее, чтобы убедиться в том, что и так знала. Да, вот оно, розовое и не такое судорожно скрученное. Когда Окву нечаянно дотронулась до меня и стерла мой отжиз, щупальце выглядело по-другому.

– Дай мне немного этого, – сказала она, вплывая в каюту.

– У меня больше нет, – ответила я испуганно.

У меня оставался только один кувшин с отжизом, самая большая порция, которую я когда-либо готовила за один раз. Этого должно было хватить, покуда я не отыщу на Оозма Уни красную глину и не сделаю себе еще. К тому же я не была уверена, что отыщу подходящую. Это же другая планета. Может, там вообще нет глины.

За всеми своими хлопотами я не удосужилась выкроить время, чтобы узнать побольше о планете Оозма, поскольку гораздо сильнее меня занимало, как добраться туда. Все, что я знала, – это то, что она меньше Земли, имеет похожую атмосферу и мне не придется носить специальный костюм или адаптивные легкие или что-то в этом роде. Но ее поверхность запросто может состоять из чего-то, что для моей кожи будет губительным. Я не могла отдать весь мой отжиз медузе; он был частью моей культуры.

– Наш вождь понимает в людях, у тебя наверняка есть запас этого снадобья.

– Если бы ваш вождь понимал в людях, он бы сказал тебе, что отнять это у меня – все равно что отнять часть моей души, – сказала я надтреснутым голосом. Кувшин стоял под кроватью.

Я выставила перед собой свой эдан.

Но Окву не приближалась, хотя и не ушла. Ее скрученное розовое щупальце дрожало.

Я решила попытать счастья:

– Он помог тебе, верно? Твоему щупальцу.

Она выдула мощное облако газа, втянула его обратно и ушла.

Пять минут спустя она вернулась, и с ней еще пятеро.

– Из чего сделан этот предмет? – спросила Окву, тогда как остальные молчаливо стояли у нее позади.

Я все еще лежала в постели, спрятав ноги под одеялом.

– Я не знаю. Но женщина пустыни как-то сказала мне, что в его основе нечто под названием «божий камень». Мой отец говорит, что такого…

– Это скверна, – настаивала она.

Никто из них не попытался войти в каюту. Трое громко пыхтели, выдувая запасы дыхательного газа.

– Никакой скверны нет в предмете, благодаря которому я осталась в живых, – сказала я.

– Он ядовит для медуз, – неожиданно сказала одна из них.

– Только если вы попробуете подойти близко, – сказала я, глядя прямо на нее. – Только если вы попытаетесь убить меня.

Молчание.

– Как тебе удается разговаривать с нами?

– Я не знаю, Окву. – Я произнесла ее имя так, словно владела им сама.

– Как ты называешься?

Я села, не обращая внимания на усталость, что пригибала мои кости к постели.

– Я – Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба.

Я подумывала о том, не обратиться ли к ней по имени – чтобы подчеркнуть его простоту и, следовательно, культурную бедность, но силы и мужество покинули меня.

Окву двинулась ко мне, и я выставила перед собой эдан.

– Стой, где стоишь! Ты знаешь, что он сделает с тобой! – сказала я. Однако она не пыталась напасть на меня, не сморщилась и не опала при приближении. Она просто остановилась в футе от меня, подле металлического выдвижного столика, на котором стояли чемоданы и один из контейнеров с водой.

– В чем ты нуждаешься? – невыразительно спросила она.

Я уставилась на нее, пытаясь понять, правильно ли будет ей ответить, но так и не решила.

– В воде и пище, – сказала я.

Прежде чем я успела что-то добавить, они ушли. Я откинулась на постель, что была напротив иллюминатора, и попыталась не смотреть в наружный мрак. Неподалеку от меня чернела сломанная дверь; тропа моей судьбы вела меня куда-то помимо моей воли. Я вновь улеглась и крепко заснула; так крепко я не спала с тех пор, как покинула Землю.

Меня разбудил запах дыма. На кровати, под самым моим носом стояла тарелка с едой; на ней дымился маленький ломтик жареной рыбы. Рядом стояла кружка с водой.

Я села, все еще крепко сжимая свой эдан. Наклонилась вперед и втянула в себя столько воды, сколько хватило сил. Затем, все еще сжимая эдан, я протянула руки и сжала кусочек рыбы меж запястьями. Затем, поднеся их к лицу и наклонившись, откусила кусок. Подкопченная солоноватая пища богов точно взрывная волна ударила по вкусовым сосочкам. Корабельные коки хорошо кормили рыб, так что те вырастали большими и плодились. Затем они погружали рыб в сон, от которого те никогда не просыпались, и готовили их мясо достаточно быстро, чтобы оно оставалось нежным, и достаточно медленно, чтобы оно успело прожариться. Я знаю, потому что я спрашивала их об этом – каждый химба сделал бы точно так же. Коки все были кушитами, а кушиты не слишком разбираются в том, что они называют «ритуальными суевериями». Но эти повара были студентами Оозма Уни, и они охотно рассказали обо всем, даже показали, как они усыпляют рыб. И это убедило меня в том, что, сделав свой выбор, я не совершила ошибки.

Рыба была вкусной, но очень костлявой. И как раз когда я пыталась языком вытолкнуть застрявшую меж зубов особенно длинную и гибкую, но упрямую кость, я увидела медузу, что нерешительно топталась в дверях. Мне не понадобилось видеть ее скрученное щупальце, чтобы узнать Окву. От удивления я глубоко вздохнула, и едва не подавилась костью. Я уронила остатки рыбы, выплюнула кость и открыла рот, чтобы заговорить, но тут же закрыла его.

Я все еще была жива.

Окву не двинулась и не заговорила, хотя меж нами все еще струились голубые токи. Шли секунды, Окву по-прежнему топталась в дверном проеме, выпуская при каждом дыхании клубы вонючего газа, а я торопливо глотала кусочки рыбы, гадая, не последняя ли в моей жизни это еда. Спустя некоторое время я ухватила последний ломтик рыбы сжатыми запястьями и вновь занялась обедом.

– Знаешь, – сказала я наконец, чтобы заполнить молчание, – в моей деревне есть люди, что несколько поколений живут на краю озера. – Я взглянула на медузу. Никакой реакции. – Они знают все о тамошних рыбах, – продолжала я, – есть рыбы, которых в озере очень много, и они ловят их и коптят, как вот эту. С той только разницей, что мой народ может приготовить их так, что в них не будет костей. Они умеют вынимать их.

Я вновь вытащила застрявшую меж зубов кость.

– Они изучили рыб. Они разработали математический подход. Они знают, где расположена какая кость, независимо от возраста, размера или пола рыбы. А потом они взрезают рыбу и вынимают из нее все кости, не повредив остальные ткани. Это очень вкусно!

Я отставила оставшиеся от рыбы кости.

– Эта тоже была вкусной.

Я заколебалась, а затем все-таки сказала:

– Спасибо.

Окву не пошевелилась, продолжая нервно вдыхать и выдыхать газ. Я встала и пошла в тот угол, где стоял поднос. Я нагнулась и отпила воды из кружки. Все это придало мне сил и бодрости. Когда она заговорила, я даже сумела подпрыгнуть.

– Как бы мне хотелось просто убить тебя.

Я помолчала.

– Как всегда говорит моя мать, нам много чего хочется, – сказала я, касаясь языком последнего кусочка рыбы, застрявшего у меня в зубах.

– Ты не похожа на людей-студентов Оозма Уни, – сказала она, – ты темнее цветом, и ты… – она выдула огромный султан газа, и я с трудом удержалась, чтобы не сморщить нос, – у тебя есть окуоко.

Незнакомое слово заставило меня нахмуриться.

– Что такое окуоко?

И вот тогда она пошевелилась впервые с момента моего пробуждения. Ее длинные щупальца игриво переплелись, и у меня вырвался смешок прежде, чем я успела спохватиться. Она выпустила одно за другим несколько облачков газа и издала низкий трубный звук. Это заставило меня рассмеяться еще сильнее.