Бинти

Геру умер. Оло, Реми, Квуга, Нур, Анаяма, Роден и Даллаз были мертвы. Все были мертвы.

Столовая воняла кровью.

Никто из моих родных и близких не хотел, чтобы я поступала в Оозма Уни. Даже мой лучший друг Деле не хотел. И все же вскоре после того, как мне пришло приглашение из университета, и вся моя семья хором сказала «нет», Деле пошутил, что, мол, если я все же полечу туда, мне не будет нужды тревожиться по поводу медуз, потому что на всем корабле я буду одной-единственной химба.

– Даже если они убьют всех остальных, тебя они просто-напросто не заметят, – сказал он. И расхохотался, в полной уверенности, что я в любом случае никуда не полечу.

Теперь я припомнила эти слова. Деле. Я спрятала мысли о нем в дальний угол сознания и не прочла ни одного его сообщения. Я старалась не думать о тех, кого любила, только так я могла продержаться. Когда я узнала, что получила стипендию на обучение в Оозма Уни, я ушла в пустыню и плакала там несколько часов. От радости.

Я мечтала об этом с тех пор, как узнала, что такое «университет», а Оозма Уни был лучшим из лучших. Там обучалось всего пять процентов людей.

Вообразите, что это значило для меня – отправиться туда и оказаться одной из этих пяти процентов; быть среди тех, кто одержим знаниями, творчеством, открытиями. Затем я пришла домой, рассказала все родителям, и снова заплакала. На сей раз от потрясения.

– Ты не можешь уехать, – сказала моя старшая сестра, – ты мастер гармоний. Кто, если не ты, со временем унаследует лавку отца?

– Не будь такой эгоисткой, – рявкнула моя сестра Суум. Она была всего на год старше меня, но все время пыталась командовать мной. – Прекрати гнаться за славой и будь разумной. Ты же не можешь просто вот так полететь через всю Галактику.

Мои братья просто дружно рассмеялись и отмахнулись от меня. Мои родители ничего не сказали, даже не поздравили. Их молчание было достаточно красноречиво. Даже мой лучший друг Деле. Он поздравил меня с тем, что даже Оозма Уни счел меня такой умной, но тоже высмеял.

– Ты не можешь уехать, – сказал он, – мы химба. Бог уже избрал нам наш путь.

Я была первой химба за всю нашу историю, снискавшей честь учиться в Оозма Уни. Оскорбления, угрозы, насмешки и издевательства, которыми осыпали меня кушиты, живущие в моем городе, учили меня скрытности. Но в глубине души я хотела… я должна была… должна была действовать. Желание было таким сильным, что, казалось, поддавалось математическому исчислению. Сидя в пустыне, одна-одинешенька, прислушиваясь к ветру, я видела и ощущала цифры, как бывало, когда я работала в лавке моего отца. И все эти цифры суммировались, подводя итог моей судьбе.

Так что, не сказав никому ни слова, я заполнила и отослала соглашение на обучение. Пустыня – идеальное место для того, чтобы украдкой при помощи астролябии отвечать на университетские запросы. Когда все было улажено, я собрала вещи и села в челнок. Я принадлежала к семье Битолус, мой отец был мастером гармоний, а мне предстояло унаследовать его дело. Мы, Битолус, постигли истинную природу исчислений, мы можем управлять их токами, мы проницаем закономерности. Нас мало, мы довольствуемся тем, что имеем, и не стремимся к оружию и войнам. Но защитить себя мы способны. Как говорит мой отец: «Господь нас ценит».

* * *

Я открыла глаза, все еще прижимая свой эдан к груди. Медуза передо мной была голубой и прозрачной, кроме одного щупальца, которое розовело, как вода в соленом озере подле моей деревни, скрючилось и висело, точно обломанная ветка. Я вытянула руку с эданом, и медуза отпрянула, с шумом выпустив облачко газа и так же громко втянув его обратно. Это страх, подумала я, она боится.

Когда я поняла, что не умру сейчас, я встала. Быстро окинула взглядом огромный зал. Я все еще могла учуять запахи еды, смешанные с острой вонью крови и выдыхаемым медузами газом. Жареное и маринованное мясо, коричневый длиннозерный рис, острая красная подливка, плоский хлеб и густое желе, которое мне так нравилось. Все это еще стояло на большом прилавке, горячие блюда остывали по мере того, как остывали тела, а десерт таял, как таяла мертвая медуза.

– Назад! – прошипела я, ткнув эданом в медузу.

Одежда моя шуршала, ножные браслеты звенели. Я уперлась спиной в край стола. Медузы были за мной, и по бокам были медузы, но я сконцентрировалась на той, что стояла передо мной.

– Это убьет тебя, – сказала я так уверенно, как только могла. Я откашлялась и сказала еще громче: – Видишь, что оно сделало с твоим родичем?

Я двинулась к съежившемуся телу в двух футах от меня; шелковистая плоть этой медузы высохла и стала коричневой и мутной. Она пыталась убить меня, а потом что-то убило ее. Пока я говорила, она постепенно рассыпалась в пыль, словно вибрации моего голоса хватало, чтобы потревожить ее останки. Я подхватила свой рюкзачок и скользнула прочь от столика к прилавку с едой. Мозг мой лихорадочно работал. Я видела числа и цветные пятна. Отлично. Я все еще дочь своего отца. Он обучал меня в традициях наших предков, и я была лучшей в семье.

– Я Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба, – прошептала я. Об этом всегда напоминал отец, когда взгляд мой делался пустым и я уносилась по ветвям вычислений. Затем он громко начинал рассказывать мне про астролябии, о том, как они работают, о тонком искусстве их изготовления, о том, как вести торговые сделки, о производстве… Пока я пребывала в этом состоянии, отец передавал мне триста лет устных знаний о дисках, проволоке, металлах, смазке, температуре, электричестве, причудливых цифровых токах и песчаных дюнах.

Так к двенадцати годам я стала мастером гармоний. Я могла беседовать с тонкими потоками и убедить их стать одним потоком. От матери я унаследовала дар математического зрения. Однако она использовала его лишь на благо семьи, а я собиралась отточить его в лучшем университете всей Галактики. если сумею выжить.

– Я Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба, – сказала я вновь.

Разум мой, омываемый уравнениями, очистился, они раздвигали его все шире, усложняя и насыщая… V-E + F = 2, а^2 + b^2 = с^2, подумала я. Теперь я знала, что делать. Я подошла к прилавку с едой и схватила поднос. Навалила на него куриные крылышки, бедро индейки и три говяжьих стейка. Затем несколько лепешек; пресный хлеб дольше остается свежим. А три апельсина, богатых соком и витамином С, и три пластиковые бутылки с водой я сунула в рюкзачок. И наконец поставила на поднос тарелку с этим молочным желе; не знаю, как этот десерт назывался, но ничего вкуснее я в жизни не ела. Каждый кусочек его будет питать мое душевное здоровье. А оно, если я собираюсь выжить, мне особенно потребуется.

Я двигалась быстро, удерживая в руке эдан, выпрямив отягощенную рюкзачком спину и удерживая тяжелый поднос на левой руке. Медузы плыли за мной, их щупальца гладили пол. Глаз у них нет, но насколько мне было известно, на кончиках их щупалец были обонятельные рецепторы. Они видели мой запах.

Коридор, ведущий в наши каюты, был широким, и каждая дверь была обита золотыми пластинами. Мой отец плюнул бы при виде такого расточительства. Золото было информационным проводником, и его математические сигналы необычайно сильны. А тут его тратили на бессмысленную показуху.

Очутившись близ своей каюты, я внезапно вышла из транса и поняла, что понятия не имею, что делать дальше. Я прекратила ветвить, и ясность ума испарилась вместе с уверенностью. Все, на что я оказалась способна, – это позволить двери просканировать мою сетчатку. Она отворилась, и, когда я скользнула внутрь, вновь закрылась с сосущим звуком, запечатав каюту; возможно, пришла в действие аварийная программа.

Я еще успела поставить на кровать поднос с едой и рюкзачок, прежде чем мои ноги подкосились. Я повалилась на прохладный пол подле черного посадочного кресла в дальнем конце каюты. Я на миг прижала к полу потную щеку и вздохнула.

Лица моих друзей, Оло, Реми, Квуги, Нура, Анаямы, Родена, вставали у меня перед глазами. Мне казалось, я слышу, как рядом со мной тихо смеется Геру… Потом я услышала звук, с которым разорвалась его грудная клетка, выплеснув мне в лицо жаркую струйку крови. Я всхлипнула, кусая губу.

– Я здесь, я здесь, я здесь, – прошептала я. Да, я была здесь, и пути наружу не было. Я плотно зажмурила глаза, и наконец-то пришли слезы. Я свернулась в комочек и замерла.

* * *

Но ненадолго. Я поднесла астролябию к лицу. Я украсила ее корпус золотой песчаной дюной, которую выплавила, слепила и отполировала своими руками. Она была размером с детскую ладонь и превосходила любую астролябию, которую можно купить у лучшего торговца. Я постаралась так сбалансировать ее вес и форму, что она идеально ложилась в руку, наборные диски слушались только моих пальцев, а числовые токи были так идеально рассчитаны, что они, возможно, послужат не только моим будущим детям, но и внукам.

Я сработала эту астролябию несколько месяцев назад специально для этого путешествия, вместо той, что отец сработал для меня, когда мне исполнилось три года.

Я начала было говорить астролябии имя своего рода, но затем прошептала «нет» и умостила ее у себя на животе. Между мной и моими родичами легло расстояние в несколько планет; что они могут сделать, кроме как плакать обо мне. Я дотронулась до кнопки и сказала:

– Аварийная ситуация.

Астролябия в моих руках стала теплой; она тихонько гудела, испуская успокаивающий аромат роз. Затем вновь остыла.

– Аварийная ситуация, – повторила я. На этот раз она даже не потеплела.

– Карта, – сказала я и затаила дыхание. Глянула на дверь. Я читала, что медузы не умеют проходить сквозь стены, но даже я знала, что не все написанное в книгах правда. Особенно когда сведения касаются медуз. Дверь надежно запиралась в случае опасности, но я была химба и сомневалась, что кушиты отвели мне комнату с дополнительной защитой от взлома. Медузы смогут сюда проникнуть, если захотят, вернее, если рискнут жизнью, чтобы разделаться со мной. Может, я и не кушитка… Но я человек, и я на кушитском корабле.

Моя астролябия вновь потеплела и завибрировала.

– Ты находишься в 121 часе полета от пункта твоего назначения в Оозма Уни, – сказала она шепотом. Так что медузы, похоже, были не против того, чтобы я знала, где находится корабль. Проекции созвездий усеяли каюту сияющими каплями – белыми, голубыми, красными, желтыми, оранжевыми – медленно вращающиеся шары размером от мухи до моего кулака. Солнца, планеты, туманности, все уловленные в координатную сеть, которую мне всегда было так легко читать. Корабль наш давно уже покинул Солнечную систему. Мы замедлили ход как раз в сердце того, что было известно как Джунгли. Пилотам корабля следовало бы быть более бдительными. И может, менее самонадеянными, добавила я, ощущая дурноту.

Тем не менее корабль все еще двигался в направлении Оозма Уни, и это несколько обнадеживало. Я закрыла глаза и стала молиться Семерым. Я хотела спросить – «почему вы позволили этому случиться?», но это было бы святотатством. Мы никогда не спрашиваем почему. Такого вопроса задавать нельзя.

Наверное, я тут и умру, на этом корабле.

* * *

Семьдесят два часа спустя я все еще была жива. Но запасы еды подошли к концу, да и воды тоже. Я оставалась наедине со своими мыслями в крохотном помещении, и бежать было некуда. Я больше не плакала – не могла себе позволить понапрасну расходовать воду. Выход в туалетную комнату также был из коридора – мне пришлось использовать для своих нужд контейнер, где я хранила бисерные украшения. Все, что у меня оставалось, – это кувшин с отжизом, необходимым для того, чтобы очищать тело. Я расхаживала из угла в угол, повторяла уравнения и была уверена, что если не умру от голода и жажды, то сгорю в огне числовых токов, которые в возбуждении своем создавала и тут же уничтожала, пытаясь занять таким образом свой мозг.

Я вновь и вновь разглядывала карту; хотя знала, что там увижу, – мы все еще двигались в сторону Оозма Уни. Но почему? – шептала я. Ведь служба безопасности…

Я зажмурилась, вновь и вновь запрещая себе думать об этом. Но на сей раз не удержалась – да и какая разница? Внутренним взором я видела, как с поверхности Оозма Уни вырывается яркий желтый луч и корабль превращается в расширяющееся облако света и огня. Я встала и так, разговаривая сама с собой, вновь стала расхаживать из угла в угол.

– Но медузы же не самоубийцы? Какой во всем этом смысл? Быть может, они не знают, как.

В дверь кто-то мягко постучал, отчего я подпрыгнула чуть ли не до потолка. Затем замерла, прислушиваясь каждой клеточкой своего тела. Все это время, начиная с того ужасного дня, я слышала лишь свой собственный голос.

Стук повторился. Последний звук был таким сильным, что напоминал удар, но не по нижней части двери.

– Я. Оставьте меня в покое! – воскликнула я, хватаясь за свой эдан. Ответом мне была еще одна серия ударов и раздраженное громкое шипение. Я встала на цыпочки и отодвинулась от двери так далеко, как этого позволяли размеры моей комнаты, чуть не свалившись при этом на самый большой из своих чемоданов. Думай, думай, думай. У меня не было никакого оружия, кроме эдана. а я не знала, как он действует.

Все погибли. Мне оставалось сорок восемь часов до спасения – или до распыления в пространстве. Говорят, когда вступаешь в безнадежную схватку, ты и сам понятия не имеешь, как поступишь в следующий момент. Но я всегда знала, что буду бороться до конца. Убить себя или опустить руки – святотатство. Я знала, что готова к смерти. Медузы очень умны, они, конечно, найдут способ убить меня, несмотря на мой эдан.

Тем не менее я не взялась за то, что могло послужить оружием. Я не стану вступать в схватку. Нет, я посмотрю смерти прямо в лицо, а потом. сдамся, как подобает воину. Я села на кровать и стала ждать смерти. Тело мое словно перестало мне принадлежать, я отпустила его. И в этот миг, погруженная в транс, я обратила взгляд к эдану, к его расходящимся, двоящимся, ветвящимся синим фракталам.

И я увидела.

Я в самом деле увидела.

Все, что я могла, это улыбнуться и подумать – и как я раньше не догадалась?

* * *

Я сидела в посадочном кресле у иллюминатора, втирая ладонями отжиз в косички. Я поглядела на окрашенные алым руки, поднесла их к носу, втянула воздух. Маслянистая глина пахла цветами, ветрами пустыни, землей. Домом, подумала я, и глаза наполнились слезами. Не надо было мне уезжать. Я взяла эдан, всматриваясь в то, что увидела однажды. Я поворачивала и поворачивала эдан перед глазами. Синий предмет, чьи выступы я терла, нажимала, разглядывала столько лет, гадая об их назначении.

В дверь вновь забарабанили.

– Оставьте меня в покое, – слабо откликнулась я.

Я нанесла мазок отжиза на ту грань эдана, чьи спирали всегда напоминали мне отпечатки пальца. Потом стала втирать его медленными круговыми движениями. По мере того как я успокаивалась, плечи мои расслаблялись, тогда как измученный голодом и жаждой мозг погрузился в математический транс, точно камень, брошенный в глубокую воду. И я ощутила, как эта вода обволакивает меня, покуда я погружаюсь все ниже, и ниже, и ниже…

Мой затуманенный мозг очистился, и все вокруг застыло в молчании, пальцы мои все еще скользили по эдану. Я вбирала запах дома, слышала, как ветер пустыни шуршит, пересыпая песчинки. Внутри у меня все затрепетало, покуда я погружалась все глубже, а тело делалось чистым, легким, пустым, прозрачным. Эдан отяжелел в моих руках, казалось, он так тяжел, что пройдет сквозь плоть, как сквозь воду.

– Ох, – выдохнула я, поняв, что в центре спирали вдруг обнаружился крохотный выступ. То есть я его увидела – он всегда был там, но сейчас словно притянул к себе взгляд. Я дотронулась до него указательным пальцем, и он ушел в поверхность эдана с мягким звуком «клик», и камень стал мягким, как воск, а мир пошел волнами. Еще раз постучали в дверь – громко. И затем, сквозь самое глубокое молчание, какое я только испытывала, такое полное, что любой тишайший звук разорвал бы его на клочки, я услышала густой маслянистый низкий голос, сказавший:

– Девочка.

Меня вышвырнуло из моего транса; глаза расширены, рот распахнут в молчаливом крике.

– Девочка, – услышала я снова. Я не слышала человеческого голоса после последнего крика тех, кого убили медузы семьдесят два часа назад.

Я огляделась по сторонам. Никого. Медленно-медленно я повернулась и глянула в иллюминатор. Никого и ничего, только чернота космоса.

– Девочка, – медленно повторил голос, – скоро.

Я услышала еще голоса, но они были слишком низкими и потому за пределами понимания.

– Страдание противно пути. Дай нам закончить тебя.

Меня так и подбросило – а кровь в висках стучала так, что я едва не упала в обморок. Вместо этого я болезненно приземлилась на колени, все еще сжимая в руках эдан. Вновь раздался стук в дверь.

– Отвори, – потребовал тот же голос.

Руки у меня затряслись, но я не выронила эдан. Он стал теплым и светился ярким синим светом. Цифровые токи струились в нем так мощно, что руку свело судорогой. Но и тогда я сумела его удержать.

– Не открою, – процедила я сквозь стиснутые зубы, – лучше уж я умру здесь, на моих условиях.

Стук прекратился. Затем я услышала все сразу. Шорох у двери, но он не приближался, а удалялся. Испуганные стоны и жалобные крики. Голоса. Несколько голосов.

– Это зло!

– Это скверна, – сказал другой голос. Тот самый, что я услышала первым, выше остальных, почти женский. – Скверна в ней притворяется, что умеет говорить.

– Нет… для этого нужен разум, – сказал другой голос.

– Зло! Дайте мне дезактивировать дверь, и я убью это.

– Окву, ты умрешь, если.

– Я убью это, – прорычала та, что звалась Окву, – и умру с честью! Мы уже слишком близко, мы не можем.

– Эй, ты! – крикнула я внезапно. – О. Окву!

Так странно было называть эту тварь по имени, обращаться к ней напрямую. Я поднялась с пола.

– Окву, почему ты мне не отвечаешь?

Я глянула на свои скрюченные руки. Из них, из зажатого в них эдана, струились сильнейшие токи, которые я когда-либо испускала, они росли, ветвились, распускались сверкающими синими побегами. Они медленно ощупали запертую дверь, просочились сквозь нее – двигаясь и меняя форму, но не теряя своей неразрывной связи. Коснулись медуз. Соединили их со мной. И хотя я породила эти токи, контролировать их я не могла. Мне хотелось кричать, плакать. Но сперва нужно было спасти свою жизнь.

– Я с вами говорю, – сказала я. – Эй, вы! Молчание.

Я медленно встала, сердце отчаянно колотилось. Я добрела до закрытой двери на дрожащих, ноющих ногах. Органическая сталь, из которой была сработана дверь, была такой тонкой – но притом мало что на моей планете могло сравниться с ней по прочности. Когда токи коснулись ее, тонкие зеленые листья развернулись. Я постаралась сосредоточиться на них, а не на том факте, что на двери было золотое покрытие – а золото лучший информационный проводник. И не на том факте, что там, за дверью, были медузы.

Я услышала шорох, и вся моя сила ушла на то, чтобы не отшатнуться от двери. При взгляде на эдан ноздри мои раздулись. Волосы успокаивающе легли на плечи; отжиз дополнительно утяжелял их: удача и сила моего народа, который сейчас был так далеко.

Грохот заставил меня вскрикнуть – в двери колотили чем-то тяжелым и массивным. Но я осталась на месте.

– Порождение зла, – сказала та, которую звали Окву. Из всех голосов я узнавала лишь ее голос. Он был самым раздраженным – и самым испуганным. И он звучал на самом деле, а не у меня в голове. Я слышала вибрации «з» в слове «зло», и тяжелый, трудный выдох «ж» в слове «порождение». У них что, имеются рты?

– Я не зло, – сказала я.

Я услышала перешептывание и шорох за дверью. Затем тот голос, что больше всего походил на женский, сказал:

– Открой дверь.

– Нет!

Они вновь стали перешептываться. Шли минуты. Я сползла на пол, прислонившись плечом к двери. Голубое свечение ушло вместе со мной, просачиваясь сквозь дверь на уровне плеча; зеленые листья распускались еще и еще, некоторые упали с плеча мне на колени. Хрупкие зеленые листья хрупкой зеленой жизни… А я так близка к смерти! У меня вырвался нервный смех, пустой желудок чуть не вывернуло, а мышцы живота откликнулись болью.

Затем, тихо и спокойно:

– Ты нас понимаешь?

Тот самый голос, что назвал меня злом. Окву.

– Да, – сказала я.

– Люди понимают только насилие.

Я закрыла глаза и ощутила, как расслабляется мое измученное тело. Я вздохнула и сказала: