Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.



Главная
Все книги
Назад

    Все книги автора - Олег Леонидович Лейбович

«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста - Олег Леонидович Лейбович на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

Для ур-фашизма нет борьбы за жизнь, а есть жизнь ради борьбы. Раз так, пацифизм однозначен братанию с врагом. Пацифизм предосудителен, поскольку жизнь есть вечная борьба. В то же время имеется и комплекс Страшного Суда. Поскольку враг должен быть – и будет – уничтожен, значит, состоится последний бой, в результате которого данное движение приобретет полный контроль над миром, – таким видел один из признаков фашизма Умберто Эко[575].

Михаил Данилкин грезил о военном столкновении двух миров – социалистического и англо-американского (буржуазного), о последнем и решительном бое под водительством вождя, сбросившего с себя маскарадный костюм генералиссимуса и представшего перед трудящимся народом в своем первозданном революционном обличии. В этой войне плечом к плечу встанут народы Советского Союза, Китая и Германии:

Все будет зависеть от следующего: (1) Как быстро Советская Россия (Россия!) сумеет очиститься от американизированной скверны и плотно объединиться с остальными славянскими народами. (2) Как быстро будут развенчаны идеи космополитизма и полностью политически обезврежены евреи как живые носители этих идей. (3) Как быстро сумеют найти общий язык и всерьез подружиться (дипломатическая дружба отбрасывается) славяне и немцы[576].

«Обезвреженные евреи» – это идея, заимствованная из нацистского репертуара. М. Данилкин был антисемитом, причем, отнюдь не бытовым, а мировоззренческим. Для него евреи – это воплощение буржуазного духа, личного (семейного) эгоизма, антинародности, т. е. всего того, что презирали и ненавидели нацисты.

Предшественники и конкуренты нацизма из круга младоконсерваторов воевали с «внутренней Англией» то с чуждым духовности материализмом, то с эгоизмом, утилитарностью, застоем, привычкой к комфорту[577]. Их наследники истребляли еврейство как расово чуждую и враждебную среду.

В картине Михаила Данилкина Америка заняла место Англии как средоточие буржуазного зла, иначе говоря, еврейского духа.

Мы не знаем, когда он нашел свою отрицательную идентичность в антисемитизме и антиамериканизме – в блиндаже дивизионного политотдела, в редакции газеты «Звезда» или в довоенные времена. Только можем констатировать: когда Михаил Данилкин разоблачал березниковских и молотовских должностных лиц, он был убежденным, последовательным и решительным антисемитом.

Его духовная близость с нацизмом отнюдь не была случайной. В начале 1920-х годов большевистские вожди обращали внимание на внешнее сходство новых фашистских движений с тактикой и символикой коммунистических партий. В официальном докладе XII партийному съезду о работе делегации РКП(б) в Исполкоме Коминтерна читаем:

Характерным для методов фашистской борьбы является то, что они больше, чем какая бы то ни было партия, усвоили себе и применяют на практике опыт русской революции. Если их рассматривать с формальной точки зрения, т. е. с точки зрения техники их политических приемов, то это полное применение большевистской тактики и специально русского большевизма: в смысле быстрого собирания сил, энергичного действия очень крепко сплоченной военной организации, в смысле определенной системы бросания своих сил, «учраспредов» мобилизаций и т. п. и беспощадного уничтожения противника[578].

Тогда это сходство «с формальной точки зрения» можно было объяснить эпигонством. Но далеко идущее сходство в тактике, в организации, в воспитании, в конце концов, отпечатывалось в картине мира партийных активистов, формировало у них сходные личностные черты, что способствовало филиации идей. Вспомним, что именно в это время Сталин настоятельно рекомендовал руководству СЕПГ легализовать бывших нацистов:

Тов. Сталин говорит, что это было бы неплохо. Были же в фашистской партии патриотические элементы. Их надо завербовать на свою сторону. Может быть, взять кого-либо из средних деятелей бывшей нацистской партии или из бывших лидеров. Такие люди, вероятно, есть. […] В фашистской партии было много людей из народа[579].

С точки зрения сложившегося в 1930-е годы политического режима Михаил Данилкин – человек партийной нормы, т. е., воспользуемся интерпретацией М. Фуко, представлял собой «кристаллизацию опыта целого ряда властей»[580].

Отметим, однако, что партийные нормы отнюдь не были лучеобразными, вытянутыми по струнке. В них был предусмотрен коридор возможностей. Иначе говоря, равенство дополнялось ранговыми преимуществами; самоотверженный труд – идеалом зажиточного и культурного быта; аскетизм – легализацией потребительских практик; принцип критики и самокритики – поддержанием авторитета начальства. Иными словами, норма размещалась в интервале между этими полюсами. Власть расставляла акценты, то сужая коридор возможностей, то расширяя его. Так, в 1946 г. Сталин вновь обратился к идее самокритики:

Человек, который не способен сам себя критиковать, проверять свою работу, каждый день к исходу дня не задавать себе вопроса: «А как я сегодня работал?» – такой человек, он не может быть советским человеком, такой человек – трус. Скажу больше. У этого человека нет мужества сказать правду о себе[581].

Утверждать, что М. Данилкин колебался вместе с партийной линией, было бы неверно. Ему случалось попадать в такт властной музыке. В разоблачении космополитизма, например. Или в недоверии к евреям. Разоблачая сионистов, Данилкин не мог знать, что фактически повторяет слова Сталина, записанные на заседании Президиума ЦК КПСС:

Любой еврей-националист – это агент америк[анской] разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов[582].

В этом случае М. Данилкин угадал, в других случаях – нет.

Он всегда находился на самой границе нормы: там, где одобрялся аскетизм, проповедовалось равенство, требовались критика и самокритика, признавались демократические формы социальной организации. Право красноармейцев расстреливать без суда и следствия трусов – командиров, например. В такой ситуации для М. Данилкина всегда существовала опасность оступиться, соскользнуть, перейти невидимую границу и оказаться в лагере врагов партии – троцкистов. Он вряд ли подозревал, что пущенное им в оборот словечко «аристократия» для презрительного обозначения партийных чинуш на самом деле принадлежало Л.Д. Троцкому:

В СССР неравенство не смягчается, а обостряется, притом не по дням, а по часам. Приостановить этот рост социального неравенства невозможно иначе, как революционными мерами против новой аристократии. В этом, и только в этом, суть нашей позиции[583].

Не только в секретных писаниях, но и во вполне легальной работе М.Т. Данилкин придерживался левой позиции. Он взял на себя функцию разгребателя грязи, разоблачителя проделок местной номенклатуры, бесстрашного барабанщика, готового с риском для карьеры подавать сигнал за сигналом союзным властям: и лично Сталину, и уполномоченным вождем лицам. И в этом случае очень тонкая нить отделяла справедливую критику отдельных руководителей от злостной клеветы на партийные и государственные органы. Всю свою жизнь М.Т. Данилкин ходил по краю, пока не выпал из нормативного поля. Дело было даже не в его позиции. Власти чуть-чуть сдвинули границы: от аскетизма к благосостоянию, от уравнительности – к имущественному расслоению в зависимости от результатов труда, а на самом деле от ранговых полномочий. Граница сдвинулась, а Данилкин остался на том же месте, но уже за пределами дозволенного. Он почувствовал, что мир изменился, и попытался остановить его движение в сторону от столбового пути к социализму.

Противоборство М. Данилкина с властью имело под собой глубокие основания. На исходе сталинской эпохи он сумел увидеть, как под покровом социалистической культуры складывается совсем иное общество с глубоким имущественным расслоением, со взаимным обособлением социальных групп – общество, в котором постепенно приобретает самостоятельное значение частная жизнь людей, отчужденных от политики, социалистических идеалов и революционных традиций. Частная жизнь развивалась по правилам и нормам, сложившимся в буржуазном обществе. Социализм все более теряет свое жизнеутверждающее начало, превращается в обряд, в привычный и бессмысленный ритуал.

М. Данилкин заметил также, что инициатором этих процессов выступает советское чиновничество, умело использующее социалистические властные функции для собственных частных интересов. Именно эта корпорация на деле являлась ферментом, разлагающим большую социалистическую общину на отдельные социальные группировки и автономные жизненные сферы. Чиновники культивировали буржуазные модели поведения и делали их эталонными для других групп населения. Они оберегали свои статусные позиции при помощи дипломов, рангов, чинов. В конце концов, они видоизменяли образ общества, его зримую оболочку в согласии со своими эстетическими представлениями сугубо буржуазного толка.

Иначе говоря, Михаил Данилкин не только разглядел эрозию социалистического общества, но и угадал отдаленную перспективу. Угадавши, ужаснулся. На горизонте проглядывали черты ненавистного ему буржуазного мира с его делением на маленьких и больших людей, с нищетой низов и крепким кулацким бытом верхов. В силу не очень большой образованности он не заметил, что его критика советской жизни все более уподоблялась оценочным суждениям знаменитого и лично ненавистного ему эмигранта о социальной структуре СССР:

Действительные прослойки советского общества, которые должно и можно было бы без труда выявить при помощи честной переписи, таковы: верхи бюрократии, специалисты и проч., живущие в буржуазных условиях существования; средний и низший слои – на уровне мелкой буржуазии; рабочая и колхозная аристократия – примерно на том же уровне; средняя рабочая масса; средние слои колхозников; крестьяне и кустари-единоличники; низшие рабочие и крестьянские слои, переходящие в люмпен-пролетариат; беспризорные, проститутки и проч.[584]

И когда Данилкин писал о бездомной старухе, потерявшей на фронтах всех своих детей и мыкавшейся в поисках жилья по разным конторам и службам, он покушался на главный миф последнего сталинского десятилетия – миф о счастливой и зажиточной жизни всех без исключения советских людей.

Нарушителей общепринятой нормы, как правило, подвергают процедуре дисциплинирования – в данном случае во Владимирской тюрьме, а тех, кто осмеливается покушаться на миф, извергают из общества – все в ту же Владимирскую тюрьму.

Либерализация системы в послесталинскую эпоху укрепила убеждение Михаила Данилкина в том, что общество сбилось с правильного пути. Вернее, его увели с него недобросовестные и близорукие правители. Он вновь и вновь пытался открыть им глаза. Тщетно. И тогда он отвернулся от них.

Михаил Тихонович жил мечтой о прошлом. Он не щадил сил для того, чтобы вернуть людей в героическую эпоху создания нового мира. В новом времени Михаил Данилкин стал изгоем, не понимаемым ни ближайшим окружением, ни далекой, но вездесущей властью.

Литературные тексты

Подготовка к изданию текстов М.Т. Данилкина сделана по следующим правилам. Легенды (поисковые данные документов) указаны в сокращенном виде (без ссылки на название архива ПермГАСПИ). Легенда включает номер тома, номера листов дела, способ воспроизведения. Передача текста осуществлена в соответствии с «Правилами издания исторических документов» (М., 1990). Тексты опубликованы с сохранением их стилистических особенностей, но в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации. Орфографические ошибки и явные описки, не имеющие смыслового значения, устранены в тексте без оговорок. Вставки, приписки, сделанные автором, даны как продолжение текста документа независимо от их месторасположения в авторском тексте.

Авторские подчеркивания отдельных слов и предложений в тексте сохранены. Сокращенно написанные слова, если они не являются общепринятыми сокращениями, воспроизведены полностью. Восстановленные части слов заключены в квадратные скобки. Отточие без скобок – отточие документа.

В конце каждого текста Данилкина приведены наши комментарии (обозначены сносками 1) и т. д. – А. К., О. Л.).

Ответ моим обвинителям[585]

На протяжении последних четырех лет я живу в круговороте серьезных политических событий, имя мое находится под подозрением, меня настойчиво пытаются обвинить в крамоле. Настала пора объясниться и бросить в лицо моим обвинителям несколько жестоких и горьких истин, мимо которых они почему-то проходят, отворачиваясь.

Не из-за отсутствия скромности, а по необходимости вынужден по ходу дела, часто прибегать к местоимению «Я»1), ложную скромность отвергаю, как наивысшую, самую утонченную подлость, как игру, недостойную почетного звания – Человек! Кто же я такой, что знаю о самом себе? Что знаю, то и скажу.

Я входил в большую жизнь под призыв Сталина: молодежь – наша будущность, наша надежда, товарищи2). Еще мальчишкой был на первых хлебозаготовках, участвовал в коллективизации и раскулачивании, был селькором в ту пору, когда это являлось подвигом, постоянно грозило смертью. Побывал и на лесах новых строек в первую пятилетку, и в окопах минувшей войны. Люблю жизнь и презираю смерть.

Я всерьез, с отроческих лет полюбил грозную поэзию Маяковского и до сей поры являюсь одним из искренних и надежных его поклонников. Пусть мною не написано «сто томов моих партийных книжек»3), но и я написал и способен еще написать нечто значительное, достойное нашей великой и сложной эпохи.

Я всерьез, по велению души воспринял близко к сердцу и к повседневному руководству указания В.И. Ленина: каждый коммунист должен быть чекистом4). Не раз схватывался и побеждал врагов моих личных и моей партии. На моей совести нет ни одного оклеветанного, даже в непонятное, путаное время 1936–1938 гг.

Я на четырнадцатом году вступил в комсомол и на восемнадцатом – в партию большевиков. Хоть это и не ценится в наши дни, но это кое-что значит для меня.

Вот и все, что я знаю о себе. Теперь поговорим о том деле, о тех принципах, которые я по мере моих сил отстаивал и отстаиваю. В своих действиях, в своем поведении я неуклонно руководствовался следующими положениями товарища Сталина:

– Настоящий революционер не может быть догматиком и начетчиком: он обязан творчески воспринимать марксизм-ленинизм, а не заучивать его положения, уметь претворять положения теории на практике5).

– До тех пор, пока не ликвидировано капиталистическое окружение, нельзя считать победу социализма в нашей стране окончательной6): будет висеть угроза реставрации капитализма, враг будет делать одну попытку за другой, чтобы уничтожить советское государство.

– По мере нашего продвижения вперед будут непрерывно меняться тактика врага, средства его маскировки, те силы внутри страны, на которые он делает свою ставку7).

– Советское по форме при определенных условиях может становиться антисоветским по содержанию8).

– Беда наша состоит в том, что многие руководящие кадры все еще слабо подкованы политически, они пока не могут решать вопросы управления страной без серьезных ошибок, как зрелые марксисты-ленинцы.

Руководствуясь этими положениями, я и наблюдал за жизнью, находил и оценивал факты, принимал активное участие в происходящих событиях. Какие же факты и явления привлекли мое внимание, какое о них мнение сложилось у меня?

Совсем недавно, года три тому назад вся наша печать помещала портреты и славословила на все лады некоего Тито9). А теперь та самая печать о том же самом Тито помещает карикатуры и пишет как о самом отпетом мерзавце: он справедливо приравнивается к таким шакалам из стаи капиталистических хищников, как Черчилль10), Трумэн11), Франко12).

Вполне естественно, что любой честный, способный хоть немножко мыслить человек не может не спросить: что же это такое – роковая случайность или же историческая закономерность? У меня лично на этот счет сложился вполне ясный ответ: не слепая случайность, а историческая закономерность; Тито – отнюдь не чисто югославское, частное явление, а выражение тех изменений, которые произошли в методах действий наших непримиримых классовых врагов, в подрывной работе буржуазии против коммунизма и нашей советской страны.

Чтобы понять это, нужно сделать небольшой исторический экскурс. В эпоху, когда только-только появился на исторической арене марксизм, буржуазия (еще бодрая, не исчерпавшая возможностей для роста) уже начала прибегать к услугам слова «социализм», намереваясь с его помощью затуманить мозги простым людям, затушевать кричащие противоречия капиталистической системы, отвлечь внимание пролетариата от политической, революционной борьбы в сторону реформизма и парламентаризма. Бернштейнианство13) и каутскианство14) были прямой противоположностью марксизма, злейшим врагом его. Суть дела состояла в том, что лютые, непримиримые враги марксизма хотели под прикрытием вполне революционного слова «социализм» удушить революционную борьбу пролетариата, подчинить ее своим интересам.

Вскоре центр революционной борьбы переместился с запада на восток – в Россию. Сюда стали проникать не только марксизм, но и оппортунизм, реформизм – бернштейнианство. Он получил название: «экономизм». И ленинизм, как новая ступень в развитии марксизма, рождался и утверждался в жестокой, непримиримой борьбе с экономизмом15). Когда экономизм был развенчан, а ленинизм (большевизм – как практически его проявление) утвердился в жизни, появился новый враг – троцкизм. Суть его та же самая, что и каутскианства, но методы действий, способы маскировки уже иные.

Троцкизм первого (дореволюционного) периода был нагл и криклив. Прикрываясь звонкой революционной фразой, заигрывая с мелкобуржуазными массами, спекулируя на их численном весе и частнособственнических инстинктах, он делал ставку на то, чтобы предотвратить грядущую революцию, доказывая невозможность победы революции в одной стране. В непримиримой (открытой, жестокой) борьбе с троцкизмом рос, становясь ведущей политической силой, большевизм, креп гений Ленина.

Когда революция стала фактом, когда большевизм одержал свою первую историческую победу, когда была разорвана единая цепь империализма в самом слабом ее звене, иным стал и троцкизм – не по смысловой сути своей, а по методам действия. Он стал еще более крикливым и наглым. Организационно связавшись с большевизмом, он делал отчаянные попытки перекрасить большевизм под свой цвет, сгноить его на корню.

Из этого, как известно, ничего не вышло. После смерти Ленина его верный ученик и соратник – Сталин решительно, до конца развенчал троцкизм и примыкающие к нему другие разновидности враждебных ленинизму течений. Настала пора троцкизму и его побочным проявлениям уйти с исторической арены, открыто признать свою несостоятельность.

И он ушел, но не мирно, а с тяжелым боем, где были пущены в ход все коварства, накопленные политиканами в эпоху капитализма. Он ушел под прикрытием так называемой ежовщины. Ежовщина есть не что иное, как стремление продлить жизнь троцкизма под новыми, более изощренными прикрытиями. Сделана серьезная попытка оправдать троцкистскую формулу о так называемом термидоре16), наносился удар по руководящим органам партии и государства. Спекулируя на повышенной любви миллионов людей к Советской власти, она, ежовщина, попыталась вконец опорочить значение честного партийного слова, посеять между людей излишнюю подозрительность, убить революционную бдительность и создать по возможности больше лазеек для проникновения вовнутрь нашего государства империалистическим контрразведкам.

Со временем и ежовщина была понята, разоблачена и до некоторой степени обезврежена. Мы вынуждены говорить «до некоторой степени» лишь потому, что у нас не хватило времени во всем хорошенько разобраться: началась война, было не до этого.

Война, в первоначальный ее период, дала возможность наглядно увидеть и понять вред ежовщины, она заставила империалистические контрразведки выказать нам и свои кадры, и свои замыслы, и изменения в методах своих подрывных действий. Ведь если бы кто-то до начала войны сказал: широко прославленные, украшенные множествами орденов лица (Смушкевич17), Павлов18) и др.) – мерзавцы и предатели; у нас будут измены генералов и важных должностных лиц, которые заняли большое общественное положение под прикрытием ежовщины; у нас будут массовые сдачи в плен, паническое бегство целых армий, и в последующем появится белая армия из числа бывших красноармейцев19), – то такого смельчака наверняка бы признали врагом народа и расправились с ним по всем правилам науки о расправах.

Но история есть история, а факты есть факты. Их, так же как и музы, нельзя насильничать. Появились у нас (для всех неожиданно) крупные и черные измены, массовая сдача в плен, паническое бегство. Наша Ставка была вынуждена 16 августа 1941 года принять самые крайние меры, прибегнуть к высшей форме демократии: каждому воину, вне зависимости от ранга и положения, было предоставлено право расстреливать на месте, по своему личному усмотрению, изменников всех рангов и мастей20). Для спасения армии, к неудовольствию буржуазных политиков, срочно ввели институт военных комиссаров.

Так в общих чертах выглядит первая глава той тайной книги, которую мы называем «Подрывные действия иностранных разведок»21). Вскоре наши враги были вынуждены открыть и вторую главу – на арену жизни вышла так называемая власовщина. Это явление есть не что иное, как проявление троцкизма – ежовщины в условиях фронта. В большинстве своем молодые парни, потенциально способные быть честными людьми и совершать такие же подвиги, как и подвиг Александра Матросова, начали с остервенением, не хуже, чем белогвардейцы времен Гражданской войны, воевать против нашей армии, против своей Родины.

В чем тут дело? Почему удалось нашим врагам сколотить эту армию и заставить ее воевать? Дало о себе знать механическое подчинение, которое стало усиленно насаждаться после войны с Финляндией: приказ начальника нужно выполнять безоговорочно и без рассуждений, начальник всегда и во всем прав22). Этой лазейкой, которая возникла в результате неумения сочетать единоначалие с демократизмом нашей системы, приказ с убеждением, великолепно воспользовались наши враги. Дали о себе знать и крупные пороки в воспитании молодежи: суть этих пороков хорошо вскрыл М. Бубеннов23) в романе «Белая береза» в образе Владимира Лозневого. Дала о себе знать и однобокость наших законов, принятых в последнее время, – был сделан резкий крен в сторону наказания, репрессий.

Но в войну наши враги еще не раскрыли своей главной тайны, не показали своего главного резерва. Эту тайну заставили их обнародовать первый серьезный прорыв кольца капиталистического окружения, сильный рост авторитета Советского Союза и Сталина. Под воздействием этих сил они вынуждены были пустить в дело Тито и титовщину как новую, последнюю, завершающую главу в развитии троцкизма.

Что же такое титовщина в ее общем принципиальном виде? Это есть не что иное, как попытка под прикрытием авторитета Советского Союза и коммунистических партий насаждать фашизм. Способ, коим пользовался Гитлер, уже во многих отношениях устарел: словом «социализм» трудно теперь спекулировать – уже получен реальный опыт практического построения социализма в СССР. Нужны иные способы, иные средства прикрытия.

Тито и вылез на арену под личиной друга Советского Союза, друга Сталина, руководителя одной из важных коммунистических партий. Для нас, большевиков, весьма печально и поучительно это обстоятельство. Ведь Тито долго жил на территории СССР, он создал (в основном) и свой террористический, фашистский аппарат также на нашей земле под носом у органов нашей контрразведки. Воспользовавшись теми благоприятными условиями, которые создал для него Ежов24). В чем же состоят эти условия?

С помощью ежовщины иностранным разведкам удалось перебить значительное количество опытных и честных кадров; на смену им пришли люди малоподготовленные, а нередко и прямые агенты иностранных разведок. Ежовщина сильно притупила революционную бдительность народа, создав обстановку излишней подозрительности: все надежды стали возлагаться только на сильно увеличенный аппарат работников органов государственной безопасности, решающую роль в оценке политической благонадежности человека стали играть справки этих органов, которые, как правило, носят формальный характер и не разгадывают человека по существу. Ежовщина спутала крайне важное понятие: что же следует считать советским, а что антисоветским на данном этапе развития? По-прежнему решающее значение придается не делам, не поступкам человека, а его анкетным данным и словам. И совсем не редкость в наши дни, когда честный человек за опрометчиво сказанное слово попадает в число подозрительных, а явный мерзавец по фактическим действиям своим, но умеющий фарисействовать, говорить по конспектам, составленным из газет, с подозрительным усердием употребляющий имя товарища Сталина, сходит за преданного и надежного советского человека.

В итоге получается печальная картина. У нас год от года все возрастает и возрастает число неблагонадежных и подозрительных, а органам нашей контрразведки просто-напросто не хватает времени заниматься своими делами по существу – им впору наводить бесчисленные справки о подозрительных и держать их под наблюдением. Вполне естественно, что у любого честного советского человека возникает вопрос: как же это так получается – Советская власть год от года крепнет, а число ее врагов внутри страны не уменьшается, а возрастает? Тут одно из двух: или народ стал хуже, или мелкие трусливые и невежественные типы зачисляют людей в неблагонадежные и подозрительные. Мы искусственно отрезаем многим людям, в свое время допустившим серьезные ошибки, путь к исправлению, нередко лишаем их возможности доказать свою преданность Советской власти. Мы ищем врага там, где он был вчера, и не понимаем совершенно простой истины: время (внутри нашей страны) контрреволюции слов кончилось – настало время (под прикрытием правильных, патриотических, нередко архипатриотических слов) контрреволюции действием. Подкрепим этот вывод некоторой детализацией.

Мы держим в зоне политических подозрений немало так называемых запятнанных людей: бывших кулаков, их сынов и даже внуков, почти всех, отбывавших наказание по суду, плюс к этому репатриированных, бывших военнопленных, власовцев и т. д. Нами почему-то до сей поры не считаются социально опасными отпетые бандиты, люди, презирающие труд, казнокрады, злостные расхитители социалистической собственности. Действия этих элементов почему-то, как и в первый период НЭПа, считаются простой уголовщиной. А чем, собственно, бандит на нашей земле отличается от бандита американского, который состоит в фашистских отрядах и с легким сердцем выполняет роль мучителя, палача?

У нас нередко попадает под наблюдение и подвергается политическому недоверию человек, посмевший честно и прямо высказаться о неполадках и безобразиях, которых совсем немало встречается в повседневной жизни, которые сильно мешают нашему успешному продвижению вперед. Вместе с тем под политическое подозрение не попадают лица, которые черными путями, чисто буржуазными методами хапают огромные суммы денег, обзаводятся множеством вещей, строят дачи и особняки. Разве человек, верящий в крепость Советской власти, способен на такие действия? Нет, конечно. Зачем ему запасы денег, барахла и особняки, если он уверен: Советская власть обеспечит меня, не бросит в беде. И к тому же надо иметь в виду: первый Демидов25), первый Форд26) были совсем уж не плохими, сами трудились, а что получилось из их потомков, всем хорошо известно. Ведь первоначальное накопление богатства всегда достигается темными способами; незаконное обогащение в условиях советского строя есть не что иное, как попытка возродить эксплуататорские тенденции – это новая, более подлая, потому и более опасная форма эксплуатации человека человеком.

Вот как понимается нами смысловое значение титовщины, те перемены, которые внесла жизнь в классовую борьбу, те недостатки, которые притупляют у нас революционную бдительность, которые на руку лишь нашим врагам. Я, как коммунист, советский гражданин, поставил перед собой трудную и дерзкую цель: попытаться вскрыть это заблуждение, попытаться сказать и доказать.

Методы борьбы с Советской властью сильно изменились, надо привести в соответствие с современной обстановкой понятия о советском и антисоветском. Надо же иметь в виду, что с момента сплошной коллективизации и раскулачивания прошло уже более 20 лет. Что же получилось из этой попытки?

Я вел, работая с 1947 года в качестве собственного корреспондента, свои наблюдения за жизнью в г. Березниках. Этот крупный индустриальный центр, созданный в годы Советской власти, выгоден для серьезных наблюдений со многих точек зрения. В нем имеются все представители, все типы нашего современного общества. Отсюда очень хорошо просвечивается толща жизни, вплоть до самой Москвы. Березники – заглавная буква отечественной химии, что крайне важно, если ясно понимать роль химии в современной жизни. Они поэтому не могут не стоять в центре внимания иностранных разведок, и эти разведки не могут равнодушно относиться к дальнейшему развитию столь важного индустриального пункта, не могут не способствовать нарушению здесь всех советских, большевистских порядков. Поэтому-то я убежден: сведения, добытые в Березниках, могут иметь и имеют совсем не местное, частное значение. Мою жизнь, мои действия можно назвать серьезной разведкой боем.

Этот бой начался после того, как пришлось лоб в лоб столкнуться с явлением, которое условно назовем дугадковщиной. Что за штука эта дугадковщина, не имеет ли она сходство с титовщиной?

Человек моих лет, ровным счетом ничего не сделавший во имя Советской власти, ничем лично не пожертвовавший в трудные времена нашей жизни, в период войны приобрел такой вес, какого в ту пору не имел местный горком партии. Он в короткие сроки стал капиталистом средней руки по уровню материальной жизни, а по методам действий ничем не отличался от таких хищников, как любой делец буржуазного толка. Он нагло (не на словах, а на деле) насмехался над всем советским, до крайности возмущая честных советских людей: вас беспощадно судят и садят за самый пустяк, а я ворую возами, десятками тысяч, и мне ничего за это не было и не будет – на моей стороне и прокурор, и руководители весьма почтенных организаций. Дугадко считали в ту пору серьезной властью, и к нему боялись приступиться. Он был заправилой среди крупных жуликов и казнокрадов, преимущественно из числа евреев.

Пришлось набраться смелости и 4 апреля 1948 года выступить с фельетоном в «Звезде» – «Дугадко процветает». Можно без преувеличения утверждать: это выступление было праздником для тысяч честных советских людей, фельетон сразу же встал в центр общественного внимания.

Тут нужно искать самое главное. На защиту Дугадко (негласно) встали многие важные должностные лица – в городе, в области и министерстве: директор завода (бывший первый секретарь горкома), бывший первый секретарь Молотовского обкома, заместители министра химической промышленности. Прохвосту помогли благополучно уехать из Березников. Лишь через 8 месяцев с большим трудом, после вмешательства ЦК ВКП(б) удалось поймать его, посадить на скамью подсудимых и судить открытым процессом в Березниках. Этот процесс, если к нему относиться строго, был ядовитой, наглой насмешкой над нашим правосудием, над нашими законами: следствие проведено кое-как, статья подобрана самая легкая, сообщники найдены курам на смех. Однако и этот куцый процесс сыграл свою огромную положительную роль: люди воочию убедились в том, что «не так страшен черт, как его малюют».

Но не в этом состоит самое главное. Человека, посмевшего поднять руку на Дугадко, быстро зачислили в число политически неблагонадежных, его хотели в качестве наказания отправить служить в ряды Советской Армии, его вскоре после процесса убрали из редакции, как не внушающего политического доверия. Кто же всем этим занимался, кто зачислил его в разряд врагов Советской власти? Бывший первый секретарь обкома партии. Дико и странно. Заметим попутно: в ту пору областной отдел МГБ возглавлял человек, крайне неприглядно показавший себя во время денежной реформы27).

Для меня стало ясно, что дело не только и не столько в Дугадко, что он орудовал с благословения влиятельных должностных лиц, что он игрушка в чьих-то руках, что существует определенная, несоветская система, что совершается гнусный политический обман. Пришлось бить тревогу перед ЦК. Разобравшись в обстановке, ЦК в конце 1949 года всерьез занялся делами в Молотовской области, принял суровое и справедливое постановление, сняв с поста первого секретаря обкома. Что же получилось в конце концов? В лице Дугадко советские люди, несмотря на противодействие важных должностных лиц, почуяли своего опасного, коварного врага и искренне порадовались краху его благополучия. Те же люди решительно отвернулись и от Хмелевского, бывшего секретаря обкома. Постановление ЦК было встречено с исключительным единодушием.

Так выглядит первый этап. Кульминационным пунктом этого этапа следует считать заседание бюро обкома от 22 октября 1948 года. Процесс над Дугадко в январе 1949 года, изгнание Данилкина из «Звезды» в феврале 1949 года. На нем, этом этапе, никак нельзя было остановиться. Требовалось выявить взаимосвязь явлений и событий. Тем более это нужно было сделать, что даже через убогий процесс над Дугадко отчетливо прошли три важных должностных лица – Семченко, Хмелевский и бывший министр химической промышленности Первухин28). Если в первый период стала вполне ясна политическая физиономия Дугадко и Хмелевского, то осталась в тени важная фигура – Семченко. Требовалось выполнить самую трудную и сложную часть поставленной задачи: показать истинное лицо Семченко и тех, кто его выдвинул на важнейший руководящий пост, кто его тщательно охраняет. Трудность состояла в том, что внешние (анкетные) данные Семченко вполне благополучны и не вызывают никаких подозрений. Он, в отличие от Дугадко, совсем непонятен массе людей. Пренебрегая этой трудностью, желая до конца довести начатое дело, я решил выступить и выступил в печати с серьезной корреспонденцией – «На кого опирается и почему отмалчивается т. Семченко?» («Звезда» за 21 апреля 1950 года). Кульминационным пунктом этого периода следует считать выступление с корреспонденцией в «Правде» 13 мая 1951 года против бюрократизма в Министерстве химической промышленности. Каким будет финал и когда он наступит, я пока не знаю. В промежутке между выступлением в «Звезде» и в «Правде» мной написана серия секретных писем на имя первого секретаря обкома т. Прасс[а]29), в ЦК и в «Правду».

Делаю существенную оговорку: тон и стиль писем крайне неудовлетворителен – много неряшливых, бестактных формулировок, которые вполне могут порождать неприятное впечатление об их авторе. В связи с этим нужно сделать пояснения. Тон писем объясняется тремя совсем немаловажными обстоятельствами. 1. Тем, что они писались в моменты сильного нервного напряжения – автор хорошо понимает, что с точки зрения личной безопасности такие письма писать совсем невыгодно, он их не переделывал и не шлифовал стилистически, чтобы сделать удобоваримыми и дипломатически неуязвимыми; они – черновики, интересны как документы человеческого настроения; 2. Автор знал, что пишет не в пансионы благородных девиц, а в важные руководящие органы и письма будут читать зрелые люди, способные отвеять мякину слов от зерен истины, он (возможно, это непростительная наивность) поэтому и не гнался за гладкими словами, не заменял резких, бестактных выражений удобоваримыми; 3. Оранье всегда противно в сравнении со спокойным разговором, а письма эти – крик человека, почуявшего серьезную опасность и пожелавшего привлечь к этой опасности внимание серьезных людей, могущих влиять на ход событий. Охотно признавая неуклюжесть писем, неловкость их стиля, я даже под страхом смерти не могу отказаться от тех основных положений, которые выдвинуты в письмах. В них поданы крайне важные сигналы. В них делается попытка до конца разобраться в истинном значении дугадковщины.

Как же я понимаю эту самую дугадковщину? Она есть не что иное, как новая форма классовой борьбы, как антисоветчина действием, как попытка спекулировать на патриотических чувствах советских людей, как стремление (Советской власти и партии большевиков совершенно ненужное) вбить клин между массами и руководящими органами, чтобы подорвать авторитет этих органов, оторвать их от масс. Кому же это на пользу? Только не партии, только не Сталину. Процветанию Дугадок, активной поддержке их, гонению таких, как Данилкин, могут обрадоваться лишь иностранные разведки. Это титовщина в тех местах, где не велась война, которые являются нашим военным потенциалом и арсеналом. На этом выводе я настаивал и буду настаивать – нет у меня реальных фактов, чтобы отказаться от него.

Дорого, крайне дорого достался мне этот вывод. Я не буду перечислять всех передряг и невзгод, сосредоточу внимание на самом главном. Мне привесили ярлык антисоветчика, имя мое все еще находится в рубрике по меньшей мере политически сомнительных людей. Сие длится вот уже почти четыре года. Если рассуждать по-человечески, то совсем не легко таскать такое ярмо. Таскаю его не по любви, а по острой партийной необходимости.

Таскаю и думаю вот о чем: в горькие и опасные периоды минувшей войны, когда наши войска отступали, допустив врага к самой Волге, честные советские люди, одетые в военное, нередко спрашивали: до каких же пор это продлится? Им отвечали бодрыми, патетическими словами: «Ничего! Страна наша велика и богата. Нам все нипочем». Это политическое кощунство длилось до той поры, пока товарищ Сталин не издал в 1942 году свой знаменитый приказ № 227. В приказе сказано ясно и прямо: хватит болтать о безграничности нашей тeppитории, о несметности наших богатств. Мы многое потеряли и стали уже слабее врага. У нас меньше, чем у него, угля, металла, хлеба. Пора, по опыту наших предков, всерьез учиться у врага30). В это время в «Правде» была опубликована пьеса Корнейчука «Фронт»31), в которой с беспощадной резкостью бичуется горловщина – пустоголовое генеральское самодурство и самодовольство. С этой поры и начался резкий перелом в настроении множества людей, а вслед за этим и перемены в ходе самой войны. Вряд ли мы выиграли бы битву за Сталинград без приказа № 227 и пьесы «Фронт» – без серьезной идеологической подготовки масс, без честного признания своих ошибок и слабостей.

Когда меня обвиняют сейчас в антисоветчине, в том, что я мрачно смотрю на советскую действительность, замечая только черный цвет, я обязательно вспоминаю приказ Сталина № 227 и говорю:

– Я так же непохож на антисоветчика, как Дугадко на большевика. Я мрачно смотрю не на советскую действительность, а на безответственное политическое фразерство, на безобразия, которые искусственно портят и оскверняют советскую жизнь, на дугадковщину-хмелевщину. Кто же мне может запретить мрачно смотреть на все это и по мере сил бороться с явными уродствами?

Сознание ответственности за партбилет, который с честью ношу уже 20 лет, искреннее желание обеспечить нормальную и безопасную жизнь подрастающих детей своих заставляют меня, вопреки самым неблагоприятным репутациям, говорить честно и прямо:

– Нельзя пышными словами прикрывать крайне существенные безобразия, которые обедняют нашу советскую жизнь, которые на руку только нашим лютым врагам, которые сильно снижают нашу мобилизационную готовность, больно бьют по настроению так называемых простых людей. Осмелюсь тезисно перечислить все эти безобразия.

1. У нас очень велика прослойка чиновничества – людей, которые ровным счетом не делают ничего полезного, а потребляют очень многое. Эта прослойка уже вскормила и вскармливает явных парази тов и тунеядцев, которые, пользуясь своим пролетарским происхождением, заняли важные руководящие посты, мало чем отличаются по идеологии своей, по методам действий от верной прислуги господ Черчилля и Трумэна. Отсюда, именно отсюда, и будут сейчас черпаться кадры шпионов – новые Смушкевичи, Власовы32) и Тито. Живые образцы этих паразитов назову по фамилиям: Дугадко, Семченко, Хмелевский. Следовало бы решительно сократить чиновничью прослойку, а среди руководителей насадить боязнь не только вышестоящего начальства, а массы людей – тружеников, коими они руководят. Пора уже приравнять бюрократизм, подхалимаж, карьеризм к одним из самых серьезных и опасных антисоветских явлений.

2. Все еще неладно, очень неладно у нас поставлено дело с правосудием: слишком много судят, зачастую несправедливо судят. И результат: среди молодежи появилось немало таких, которые уже не боятся ни суда, ни тюрьмы, – смотрят на них сквозь пальцы.

3. Неладно, совсем неладно поставлено у нас и воспитание детей. Разделение школы на женскую и мужскую ничего, кроме вреда, не приносит33). Почти полный отказ от детской демократии, от участия самих детей (по блестящему педагогическому опыту Макаренко34)) в делах школы порождает массу нездоровых процессов – сеет вражду между учениками и учителем, превращает учителя из старшего друга-воспитателя в хмурого, раздражительного начальника. Ничего не случится в жизни плохого, если школой заняться так же пристально, как мы занялись литературой, физиологией и языкознанием.

4. Крайне низка у нас стала организующая роль низовых органов власти – сельсовета, райисполкома, горсовета. Они фактически отделываются только обещаниями. Сейчас принято успокаивать людей частой сменой руководителей низовых властей. Но настанет время, когда в эту смену они перестанут верить. На наш взгляд, в данное время укрепление низовых органов власти – одна из животрепещущих проблем государственного строительства.

5. Пора уже как следует взяться за претворение в жизнь формулы товарища Сталина: самый ценный капитал на земле – люди, кадры35). Надо получше посмотреть состояние больниц, заинтересоваться материальным положением врачей, пересмотреть распределение имеющегося жилого фонда, наличие и состояние низовых клубов и кинотеатров, резко снизить цены на местные газеты, на билеты в театры и кино. Мы, экономя, в сущности, гроши, теряем миллиарды – искусственно создаем благоприятные условия для усиления влияния церковников, уголовников, гадалок и прочей мрази.

6. Совсем нелишне по-человечески вникнуть в состояние материальной жизни кадров, призванных отстаивать советский уклад жизни, воспитывать массы в духе большевизма, – избачей36), председателей сельсоветов, низовых газетчиков, лекторов, пропагандистов, прокурорских и судебных работников. За счет решительного сокращения штата чиновников в областном и центральном звеньях аппарата вполне возможно укрепить низовой аппарат и улучшить условия жизни низовых работников. Разве это дело, когда председатель сельсовета получает зарплату в 300 рублей.

7. Обстановка требует всерьез взяться за повышение революционной бдительности. Сейчас главная форма притупления бдительности – боязнь критики, зажим ее, гонение за нее. Нелишне приравнять гонение за критику к 10-му пункту 58-й статьи Уголовного кодекса37). Отсутствие у нас серьезной критики на руку лишь нашим врагам. Это воспитывает безответственность и очковтирательство в наших низовых руководящих органах, крайне затрудняет вскрытие и ликвидацию безобразий, порождает разрыв между словом и делом.

Да хватит же нам обманывать самих себя политически безответственными утешениями, хватит быть умными задним числом, хватит искупать отсутствие серьезных забот о повышении политической зоркости все новыми и новыми жертвами. Ведь от потери крови может слабеть не только отдельный человек, но и целый народ. Ежовщина, власовщина, титовщина должны же научить нас чему-то. Прежде всего они учат не смотреть сквозь пальцы на таких, как Дугадко – Семченко – Хмелевский, учат искать врага не там, где он был вчера, а там, где он может гнездиться сегодня и завтра.

Вот и все, что я могу ответить моим обвинителям. Сталин уже в приличных годах, и пора с этим по-человечески считаться людям, которые не на словах, а на деле любят Сталина и желают искренне бороться за его идеи, за его дело. Нам не нужны ни черные, ни розовые краски. Мы желаем видеть действительность такой, какой она есть на самом деле. Скрытие недостатков и пороков, стремление равнодушно проходить мимо них никогда не считалось достоинством большевиков. Что толку от похвал в адрес Советской власти и Сталина от таких, как Дугадко и Семченко? Похвалы нужны им лишь для того, чтобы побольше хапнуть, прикрыть свою духовную нищету и мерзкие буржуазные действия. Уж лучше послушать матерщину честного человека, чем эти похвалы.

Чем же вы, мои обвинители, можете опровергнуть меня? Неужели лишь общими фразами и голословными обвинениями? Не боюсь их! Нужны не фразы, а факты. Я не настолько глуп и наивен, чтобы переоценивать свои силы и недооценивать ваши. Вы вольны сделать со мной что угодно – исключить из партии, посадить в тюрьму, четвертовать. Мир от этой потери не померкнет: все так же люди будут что-то делать, чего-то желать, есть и пить, размножаться и умирать, все так же будут сменяться осень зимой, ночь днем. Осмелюсь сказать большее: вы бы не чувствовали больших неудобств и от того, если бы забыть, что на нашей земле жили Ломоносов и Суворов, Пушкин и Лермонтов, Белинский и Чернышевский, Гоголь и Толстой, Горький и Маяковский, Дзержинский и Фрунзе, Киров и Калинин, наконец, Ленин. Вам бы, кажется, было бы гораздо удобнее жить – никто бы не стыдил, не только в лицо, но и со страниц книг, за барство, за паразитизм, за двоедушие, за пренебрежение к нуждам и думам «маленького» человека – того самого человека, который сеет и жнет, варит сталь и копает уголь, делает кирпич и строит дома, дрогнет в окопах и страдает от тяжелых ран. И я убежден: вы бы не прочь изъять из обращения труды великих и честных людей, чтобы они не мешали вам изображать из себя полубожков и фюреров, ибо вы слишком любите самих себя и не желаете ровно ничем пожертвовать во имя благополучия других людей. У вас иные идеи, иные взгляды на мир – какое-то уродливое понимание коммунизма. Вы тяготеете к Тито, а не к Ленину и Сталину.

Ну что ж, живите, как можете! Видно, нам с вами не по пути. Время нас рассудит, подрастающие поколения, новые молодогвардейцы вынесут свой приговор.

И под конец – не для убеждения вас, а для успокоения и ободрения самого себя я повторю слова юноши Олега Кошевого: «Что может страшить меня? Смерть? Мучения? Я смогу вынести это… Я даже не изведал всего счастья, какое было отпущено мне. И все равно я счастлив! Счастлив, что не пресмыкался, как червь, – я боролся… Пусть моя смерть будет так же чиста, как моя жизнь, – я не стыжусь сказать себе это».

Но я почему-то убежден: пока жив Сталин – ничего плохого не случится – сумею доказать свою правоту!

11 октября 1951 г. гор. Березники ПРИМЕЧАНИЯ

1)…прибегать к местоимению «Я»…

В политической культуре 1930–1950-х годов было не принято подчеркивать личностное начало. Сталин предпочитал собственную позицию маркировать знаком ЦК партии, или генеральной линии, отнюдь не личным мнением. Школьников учили: «я» – последняя буква алфавита. В ходу был клеймящий неологизм – «отсебятина». Здесь М. Данилкин отступает от риторического канона, осознает это и стремится оправдаться.

2) Я входил в большую жизнь под призыв Сталина: молодежь – наша будущность, наша надежда, товарищи.

Данилкин, по всей видимости, по памяти воспроизводит и усиливает слова Сталина, произнесенные на V Всесоюзной конференции ВЛКСМ: «Комсомол всегда шел у нас в первых рядах наших борцов…Я не сомневаюсь, что комсомол и теперь в вопросе проведения в жизнь социалистической рационализации займет подобающее ему место» (Сталин И. О комсомоле. М.: Молодая гвардия, 1929. С. 39, 45).

3) …«сто томов моих партийных книжек»…



Поделиться книгой:



Регистрация