«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста

Экспертам были поставлены следующие вопросы: «1. Являются ли вышеуказанные произведения Данилкина или некоторые из них по идейной направленности антипартийными и по содержанию антисоветскими? Если антипартийными и антисоветскими являются некоторые произведения, то какие именно? 2. Если указанные произведения или некоторые из них являются по своей идейной направленности и по содержанию антисоветскими, то что конкретно в этих произведениях является антипартийным и антисоветским и какой характер их антисоветского содержания?»[517]. Иначе говоря, они должны были заново ответить на те же вопросы, что и М.Я. Кокшарова. Причем ее ответы были утверждены бюро Молотовского обкома партии.

Следователь между тем продолжал допросы. 24 января он зачитал Данилкину реплику из его пьесы «Жертва обстоятельств»: «Теперь создаются божества из живых людей» – и потребовал от него показаний «об этом антисоветском измышлении».

Данилкин признал, что это утверждение «по своему содержанию, безусловно, является антисоветским», и тут же пояснил, что антисоветским оно является потому, что «герой пьесы свои субъективные переживания возвел в степень политически неверных обобщений». Следователю такое признание показалось явно недостаточным. И в протокол записали продолжение ответа: «Антисоветским по содержанию это мое утверждение является и потому, что оно дает неправильную оценку истинного настроения народа к своим вождям и руководителям. Раз это так, то и герой пьесы, а вместе с ним и автор встали на ложный клеветнический путь, потеряли чувство реального ощущения действительной жизни, оторвались от жизни».

Дальше следователь процитировал другую работу Данилкина – «о наличии в Советском Союзе подневольного труда», – спросил, считает ли подследственный это утверждение антисоветским. Подследственный согласился: да, считаю. И уточнил, что имел в виду «труд заключенных», а дальше объяснил, почему у него такое мнение: «Этот труд подневольный, а подневольный труд – один из признаков рабства». Фомичев тут же поинтересовался, знает ли бывший работник агитпропа, что буржуазная печать утверждает то же самое и теми же словами. Данилкин тут же согласился: да, знаю, есть такое совпадение. «Что же, по-вашему, делать с заключенными, если они отбывают наказание?» – задал вопрос Фомичев. Ему, по всей видимости, стало интересно. Но Данилкин его разочаровал: «Отбывая наказание, заключенные должны работать». Следователь потребовал квалифицировать суждение о рабском труде как проявление буржуазной идеологии. Данилкин не стал спорить: «Признаю, что мое утверждение о рабском труде в СССР является буржуазной идеологией»[518].

Сделав соответствующую запись об этом, Фомичев на следующем допросе потребовал от него признания в троцкизме. Он действовал по апробированной схеме: процитировал слова Данилкина о двоевластии и потребовал признать их антисоветскими. Здесь подследственный сначала заупрямился. Признав зачем-то, что «сам термин “двоевластие” есть плод моей выдумки и фантазии», Михаил Данилкин вновь изложил свои взгляды на общественно-политическую ситуацию в СССР: «На мой взгляд, в настоящее время у нас Советская власть и партия по форме одно и то же, что и при Ленине, но по существу имеется налицо стремление наполнить советскую форму власти антисоветским содержанием. Отсюда я и делаю вывод, что имеется налицо стремление превратить Советскую власть в ее противоположность, стремление к возникновению другой власти при наличии официальной Советской власти».

Следователь потребовал уточнить, какими фактами оперирует Данилкин, когда так утверждает. Подследственный, видимо, уловил интерес в словах следователя и решил предъявить дополнительные аргументы: «На мой взгляд, фактически имеются в отдельных местах две формы власти, т. е. двоевластие и перерождение Советской власти». Спохватился и уточнил, что «отдельные факты действительного, по-моему, перерождения органов Советской власти на местах, вскрытые за последнее время, я возвел в степень недопустимого, политически вредного, а потому антипартийного обобщения».

Кто-то из следователей (допрашивали на этот раз Данилкина вдвоем – его следователь Фомичев и заместитель начальника Молотовского управления МГБ полковник Федаков) возразил: верно, «отдельные руководящие работники встали на неправильный антипартийный путь, на путь перерождения. Можно ли, исходя из этого, утверждать, что это были факты перерождения Советской власти?». М.Т. Данилкин спохватился, что сказал лишнее, и привел уже проверенную формулировку: «Допустил грубейшую политическую ошибку и проявил политическую незрелость». И тут следователь захлопнул ловушку:

Вам известно, кто из врагов Советского государства пытался клеветнически утверждать о перерождении Советской власти?

Ответ: Да, известно. О перерождении Советской власти утверждали троцкисты.

Вопрос: Признаете ли вы тот факт, что в своей работе «Глазами классиков» вы фактически встали на позиции троцкизма по вопросу о «перерождении» Советской власти?

Ответ: Признаю, что, делая неправильные выводы из отдельных фактов, я дал им неправильную троцкистскую оценку и тем самым, по существу, встал на ту же точку зрения, которую проповедовали троцкисты и которая была осуждена партией и советским народом[519].

На основании первых допросов 31 января 1953 г. М.Т. Данилкину было предъявлено постановление о привлечении его «в качестве обвиняемого, предъявив обвинение в преступлении, предусмотренном статьей 58–10, ч. 1 УК РСФСР, о чем объявить ему под расписку в данном постановлении»[520].

В постановлении утверждалось, что М.Т. Данилкин встал на защиту троцкистской «теории» о «перерождении» Советской власти, утверждает о наличии «двоевластия в Советском Союзе» […], отрицает преимущества советского общественного и государственного строя не только перед капиталистическим, но и перед рабовладельческим строем, возводит клевету на советский народ и советскую действительность, используя для этих целей произведения классиков русской литературы и проводя антисоветские аналогии явлений советской действительности с явлениями помещичье-дворянского строя царской России[521].

Обвиняемого в присутствии помощника областного прокурора в тот же день с постановлением ознакомили. Задали вопрос, признает ли он себя виновным в предъявленном обвинении. М.Т. Данилкин признал. И тут его вынудили фактически слово в слово повторить содержание обвинений от своего имени.

После чего прокурор повторил вопросы: когда были написаны статья «Глазами классиков» и пьеса «Жертва обстоятельств»? Кому они были разосланы? «Какие конкретно факты в своей статье “Глазами классиков” вы признаете по своему содержанию антисоветскими?» М.Т. Данилкин покорно перечислил: рабский труд, сравнение строительства канала Волго-Дон со строительством египетских пирамид и проч. Потом ему задали тот же вопрос, но по пьесе «Жертва обстоятельств» и получили ответ: «Я пытался в антисоветском духе оправдать в наших советских условиях факт самоубийства». Далее он признал, что «отрицал руководящую и направляющую роль Коммунистической партии и отводил эту роль писателям и поэтам»[522].

11 февраля М.Т. Данилкина допрашивали о пребывании в партии, спросили о партийных взысканиях. Он вспомнил три: «выговор за примиренческое отношение к пропаганде троцкизма» в августе или сентябре 1936 г. Так товарищи по партии квалифицировали его заступничество за курсанта Ивана Плотникова, исключенного из ВКП(б) за троцкизм. Позднее, в 1938 г. его в партии восстановили. «После этого в апреле 1939 г. и с меня было снято взыскание, как необоснованно наложенное». Здесь Михаила Данилкина подвела память. Он перепутал даты. Плотникова восстановили в партии раньше 1938 г.[523]

Другие выговоры он получил «за выпивку и дебош», «за выпивку и компрометацию себя как руководителя ремесленного училища. Это взыскание с меня снято не было, так как об этом я сам вопрос не ставил, считая его малозначительным и не порочащим меня»[524].

Здесь Михаил Данилкин напомнил о существовавшей в номенклатурной среде конвенции: пьянство – нормальная практика, при соблюдении несложных правил отнюдь никого не компрометирующая[525]. С точки зрения строгой партийной этики оно, конечно же, являлось нарушением, но небольшим и простительным. В г. Молотове много пили[526].

Признаться в том, что выпивал, даже дебоширил, Данилкину не было тягостно. Напротив, признание собственных убеждений антисоветскими Михаилу Данилкину далось с большим трудом. Тем более что к началу февраля выяснилось, что выбранная им тактика защиты оказалась неудачной; следователь не принял во внимание все заявления о незрелости ума, о слабом знании теории и проч., а усмотрел во всех его утверждениях только криминальный умысел, не отклонения от партийной линии, а состав уголовного преступления. В результате Данилкин заболел. Его мучили головные боли, добивала бессонница.

Данилкин, по-видимому, неоднократно жаловался на приступы. Его заявления игнорировали. Михаил Тихонович упорствовал. 12 февраля его все же отвели к врачу. Однако тюремный доктор, не слишком утруждая себя осмотром, а тем более беседой с подследственным, тут же признал его практически здоровым и не назначил никакого лечения[527]. Болезненное состояние подследственного подавляло волю к сопротивлению. Позднее врачебная комиссия отметила: «Жалуется только на приступы головных болей и просит ему помочь, так как головная боль мешает ему сосредоточиться и думать»[528].

Длительность допросов колебалась от трех до восьми часов. В период обострения заболевания подследственного с ним работали практически еженощно. По правилам внутреннего распорядка днем заключенному запрещалось спать. В общем, Данилкина подвергли пытке бессонницей.

Наконец, 19 февраля Данилкина направили к психиатрам. Экспертная комиссия имела следующий состав: председатель – главный врач Молотовской психоневрологической больницы Новиков, члены комиссии – врач судебного отдела Князев и врач-докладчик Трампнау. Данилкина спрашивали о семье, о работе, попросили перечислить жалобы, описать, как протекала болезнь.

Врачи не нашли особых отклонений в состоянии здоровья подследственного: «Испытуемый эмоционально напряжен. На вопросы отвечает сразу, правильно, сдержанно, хотя иногда в тоне проскальзывает раздражение. Иногда волнуется, на глазах навертываются слезы». В заключении медики вынесли вердикт: «В настоящее время психического расстройства не обнаруживает и является вменяемым. Как не психически больной, в отношении инкриминируемого ему правонарушения является вменяемым»[529].

Лекарственные средства больному не назначили. Во всяком случае, никаких упоминаний в деле нет. Видимо, Данилкину так и не оказали медицинскую помощь. Читая протокол допроса от 6 марта 1953 г., мы встречаем особенную формулировку: «Допрос прерван в 0 ч 55 мин 7 марта 53 г.»[530]. Данный разговор со следователем имел сравнительно небольшую продолжительность и был явно не закончен. Что послужило причиной? Фомичев, естественно, не дает ответа. Вероятно, Данилкин по какой-то физической причине уже не мог продолжать. Из этого обстоятельства можно сделать предположение, что приступы головной боли и обмороки у подследственного продолжались и после врачебной экспертизы.

После этого начался новый этап допросов. От Данилкина опять потребовали тех же самообвинений, но с дополнительными подробностями по каждому его литературному произведению.

В начале марта в следственный отдел УМГБ поступили результаты литературной экспертизы. В ней говорилось, что тексты М.Т. Данилкина все без исключения являются антипартийными и антисоветскими. а) Данилкин протаскивает и защищает контрреволюционные, фашистские идеи троцкизма о перерождении партийных кадров и Советской власти. Данилкин сравнивает советский режим с аракчеевщиной и деспотизмом царского самодержавного строя в России. Данилкин отрицает руководящую роль Коммунистической партии. Делает чудовищное антисоветское заявление о том, что в нашей стране могут нарождаться Демидовы и Форды. Подделкой под демократизм считает Данилкин выборную систему, имитацией народного единения и активности. б) Данилкин клевещет на товарища Сталина. Данилкин оскорбляет и товарища Сталина и советских тружеников, которые с глубоким патриотизмом, применяя методы социалистического соревнования, трудятся на строительстве коммунизма и с радостью рапортуют о своих достижениях своему любимому вождю. Наконец, Данилкин договаривается до того, что советские люди обожествили Сталина. В работе содержится ряд диких заявлений, обращенных к Сталину: «Вам не суждено дожить до коммунизма». в) Произведения Данилкина пронизаны неверием в победу коммунизма в нашей стране. г) Данилкин отрицает преимущества советского строя перед капиталистическим и, более того, перед феодальным, проповедует фашистские измышления о рабском труде в Советском Союзе. д) Данилкин видит какую-то чужую, совсем не нашу советскую действительность, он порочно все извращает и искажает. е) Данилкин клевещет на все советское общество, видит в нем буржуазное перерождение сверху донизу. ж) Данилкин клевещет на политику Коммунистической партии в вопросах литературы. С гнусным цинизмом Данилкин издевается над лучшими произведениями советских писателей и любимыми героями их книг. з) Данилкин скатывается к мысли о насильственном ниспровержении советского строя[531].

Далее следует резюме:

Произведения Данилкина, представленные на экспертизу, являются антипартийным, антисоветским пасквилем на советский народ, на Советскую власть, на Коммунистическую партию. У нас есть много недостатков, партия настойчиво призывает искоренять их, есть еще фальшивые люди-бюрократы, есть и «изверги человеческого рода», убийцы и шпионы, с которыми советский народ, руководимый Коммунистической партией и тов. Сталиным, ведет борьбу. Эти ошибки, недостатки и болезненные явления надо критиковать. Оружием борьбы может быть и должна быть художественная литература и публицистика, но у Данилкина в рассматриваемых выше произведениях – не критика пороков, недостатков, болезненных явлений и отдельных людей, а злобные выпады против Коммунистической партии и ее вождя, против советского государственного аппарата, против советских людей, против всего образа жизни в Советском Союзе[532].

Эксперты аккуратно произвели удаление контекста, в котором только и имели смысл высказывания М.Т. Данилкина. Из убежденного борца за социальное равенство они сделали чучело антисоветчика, клеветника и злопыхателя – убежденного врага Советской власти. Отнюдь не антисемита. Сделали вид, что не заметили рассуждений о «жидовском духе». Видимо, не знали, как к этому отнестись. Вдруг М.Т. Данилкин пишет о евреях резко, но правильно. А может, так писать нельзя. Так что лучше промолчать, не заметить. Присутствие в экспертной комиссии писателя никак не проявилось в тексте «Заключения». Язык использовался газетный, стертый. Эпитеты – устойчивые: если выпады – то злобные; если цинизм – то, естественно, гнусный. В последних строках документа мы находим ссылку на злобу дня: «изверги человеческого рода» – это фигуранты «дела врачей»[533]. От политических писем М.Т. Данилкина заключение отличается гладкописью, отсутствием ударных слов. Перечень преступлений, оснащенный индексами от а) до з), не спасает дела. Впрочем, эксперты с должным усердием выполнили полученное задание. Они сделали важное дело: изготовили резолютивную часть судебного приговора, оснастив нужными цитатами и будущее обвинительное заключение, и речь прокурора.

К 5 марта 1953 г. следствие можно было считать завершенным. Данилкин в присутствии прокурора виновным себя признал; было получено и экспертное заключение об антисоветском и антипартийном содержании всех его произведений. С ним подследственный тоже согласился: «Заключение экспертов принципиально правильно и не расходится с моими показаниями на следствии»[534]. Тем не менее допросы продолжались. Старший лейтенант Фомичев изо дня в день выяснял у подследственного, что антисоветского содержится в тех или иных записях его дневника «Сокровенные мысли»: «Дайте показания по существу ваших антисоветских измышлений». Поначалу Михаил Данилкин пытался сопротивляться: «Я не помню на память, есть ли что в моей записной книжке антисоветского», но потом уступал[535]. Этот диалог происходил поздним вечером в день смерти Сталина, о чем следователь знал, а арестант, скорее всего, нет. И в следующие дни у Данилкина требовали разъяснений по пронумерованным записям в дневнике: «Я признаю также антисоветскими по своему содержанию, или полностью, или в той или иной мере, записи за 1941–1950-е годы – № 220; за 1951 год – № 37, 117, 118, 154…» и далее общим числом – 33[536]. Следователь, как представляется, просто затягивал время. Заканчивать следствие раньше срока в 1953 г., по всей видимости, уже не считалось достижением. И только 15 марта Фомичев решил переломить ситуацию.

Он задал вопрос: что привело подследственного к антисоветским убеждениям? Михаил Данилкин ответил: «Значительная перемена в моих политических убеждениях произошла вследствие неправильного, антисоветского ко мне отношения со стороны ряда должностных лиц на протяжении последних пяти лет, о чем я изложил в моей статье “Ответ моим обвинителям” и в некоторых записях книги “Сокровенные мысли”. Ничего другого к этому я добавить не могу»[537].

По всей видимости, следователь был удивлен, услышав от во всем сознавшегося и сломленного арестанта заявление подобного рода, и немедленно перешел в наступление: «Следствие предлагает дать откровенный ответ на вопрос, почему вы встали на путь антисоветской деятельности». М. Данилкин ответил, что «на путь антисоветской деятельности я не вставал, и речь идет только о моих антисоветских убеждениях». Следователь не согласился: «Вы не только имеете антисоветские убеждения, но и распространяли эти убеждения в своих произведениях и излагали в записях, что является антисоветской деятельностью»[538].

Допрос продолжался восемь часов. Видимо, прошло много времени, пока М.Т. Данилкин согласился признать свою литературную работу антисоветским действием. Взамен он подробно изложил причины, почему он «встал на путь антисоветской деятельности», фактически повторив тезисы своей статьи «Ответ моим обвинителям»:

были игнорированы, сведены на нет мои политически правильные и с фактической стороны достоверные высказывания в печати о Дугадко, Семченко, Левине, Когане, Ванштейне, Сандлере, прокурорах г. Березники и облпрокуратуры; по-моему, были проигнорированы мои сигналы об антисоветских действиях директора РУ № 22 Акулова и зав. учебной частью Шибанова, по-моему, были игнорированы мои письма в обком КПСС о вредительстве в Березниках, гонении за критику и наличии там антисоветских организаций […] Я потерял веру во все[539].

И тут же получил отпор: «Ваши показания по вопросу мотивов антисоветской деятельности необъективны и недостоверны, ибо вы не знаете, принимались или не принимались меры по вопросу ваших сигналов о тех или иных недостатках и антигосударственных действиях конкретных лиц, также не можете утверждать и то, что ваши сигналы игнорировались». К тому же следователь не увидел связи между безобразным поведением Дугадко и нападками на Сталина и весь советский народ. Данилкин попытался объясниться: он-де пришел к «неправильному антисоветскому выводу», что «искать управу на таких, как Дугадко, Семченко и им подобные, бесполезно, и что, кроме неприятности и репрессий, это человеку ничего дать не может»[540]. Заметим, что полемика между следователем и подследственным, случившаяся 15 марта 1953 г., менее всего напоминает допрос. Стороны обмениваются аргументами, стараются убедить друг друга уже после того, как следователю удалось добиться желаемого признания в «антисоветских действиях». К слову, выяснилось, что М.Т. Данилкин не отказался от собственных убеждений и настаивал на прежней своей правоте: я разоблачил заговор в Березниках, судя по фамилиям заговорщиков, еврейский, а должностные лица спустили дело на тормозах. И следователь, к слову сказать, не заинтересовался подробностями или не внес их в протокол.

В ходе следствия были сделаны попытки найти состав преступления по другим частям 58-й статьи. Например, обвинить М. Данилкина в организации вооруженного восстания. Мерой пресечения в таком случае был бы расстрел. Данилкин признал, что говорил о возможности вооруженного восстания в СССР. Однако себя из организаторов он категорически исключил, заявив следующее:

Да, признаю, что само по себе это утверждение о возможности вооруженного восстания в советских условиях является антисоветским, но что эта возможность, по моему мнению, существует в реальной жизни и ни в какой мере не зависит от моей записи[541].

Помимо этого, были попытки приписать Данилкину создание группы, на что также получили решительный отпор: «Свои антисоветские убеждения, о которых идет речь на следствии, я никому не высказывал и ни с кем о них не говорил»[542]. Это обстоятельство подтвердили все свидетели.

В качестве свидетелей были привлечены некоторые сослуживцы Данилкина. М.Н. Лоскутов работал вместе с ним в специальном ремесленном училище № 22. Он подтвердил: «С ним по вопросу его литературной деятельности никогда не беседовал. В разговорах с Данилкиным каких-либо антисоветских суждений с его стороны не замечал и об этом ни от кого слышать не приходилось»[543]. Так же отвечал и А.И. Акулов: «Что-либо предосудительного о политических убеждениях Данилкина я сказать ничего не могу. Каких-либо фактов антисоветских проявлений, в том числе антисоветских высказываний, с его стороны в моем присутствии не было»[544].

Подобные ответы вовсе не означали хорошее отношение к Михаилу Тихоновичу. Свидетели говорили о недостатках, порой вспоминали старые обиды: «он всегда выставлял себя больше всех знающим и всех поучающим, считал других малограмотными»[545]. Засвидетельствовать же свою осведомленность об антисоветских взглядах Данилкина было равнозначно признанию в преступлении. Знал и не сказал – все равно, что сделал сам. Статья 58–12 УК РСФСР о недонесении не предусматривала верхней границы наказания.

Необычным можно назвать, скорее всего, тот факт, что следователь и не настаивал на показаниях о принадлежности подследственного к какой-либо антисоветской организации ни на допросах Данилкина, ни на допросах свидетелей. Старший лейтенант Фомичев, конечно, проверял его на предмет присутствия в его действиях преступлений, относящихся к иным пунктам 58-й статьи Уголовного кодекса, однако совсем не настойчиво, больше для проформы. Концепция следствия просматривается достаточно ясно. Михаил Данилкин – преступник-одиночка. Свои преследуемые по закону деяния творил тайком, никого в них не вовлекал. Как только приступил к открытым действиям, был политически разоблачен и обезврежен. Любые иные версии противоречили интересам партийного руководства области. И в этой ситуации им приходилось отвечать на неудобные вопросы. Зачем держали на ответственной работе матерого антисоветчика? Почему не смогли раскрыть его подлинное лицо перед центральными инстанциями? Если объявить о заговоре, о подпольной троцкистской организации, то нужно было держать ответ перед Москвой. Что здесь имело место: политическая слепота или прямое соучастие высокопоставленных партийцев и местных чекистов? На фоне «дела врачей» такие следственные действия представляли собой смертельный риск. По этой причине следователь игнорировал все заявления М. Данилкина об антисоветских организациях в г. Березники. Данилкин партийным комитетом признан клеветником – и потому его обвинения беспочвенны и необъективны.

«Лиц, скомпрометированных показаниями обвиняемого Данилкина Михаила Тихоновича, в спецделе № 1540 не имеется», – удостоверяет соответствующая справка[546].

Областная номенклатура не хотела и боялась второго издания ежовщины, а потому всеми силами противилась возобновлению террора против своих. Данилкин был чужим. С ним не церемонились.

Время от времени Данилкин спорил со следователем. Пытаясь оправдаться, доказывал правоту своих убеждений. Смягчал формулировки. Порой даже оставался при своем мнении, хотя и в дипломатичной форме.

Следственные органы работали по всем правилам. Дневник «Сокровенные мысли» не имел подписи. Авторство подтвердила графическая экспертиза.

Следствие закончилось 24 марта 1953 г. Обвинительное заключение по обвинению Данилкина М.Т в преступлении, предусмотренном ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР, подписал заместитель начальника УМГБ по Молотовской области полковник А.Ф. Федаков и утвердил заместитель прокурора по специальным делам И.И. Буканов. Вновь были перечислены преступления бывшего партийного журналиста:

[…] протаскивает и защищает контрреволюционные, фашистские теории троцкизма о перерождении партийных кадров и Советской власти, утверждает наличие двоевластия в Советском Союзе, клевещет на советских и партийных руководителей, на реальное выполнение лозунгов партии по вопросам кадров и на советскую демократию.

Клевещет на одного из руководителей партии и советского правительства, не признает за ним роль вождя, лживо обедняет его образ как организатора революционных побед, дает антисоветскую оценку его последним работам и направлению коммунистической пропаганды этих работ.

Возводит злобную клевету на взаимоотношения одного из руководителей партии и советского правительства с советским народом, подвергает ревизии его отеческое отношение к простым советским людям и издевается над искренней любовью к нему советского народа.

Произведения Данилкина пронизаны неверием в победу коммунизма в нашей стране. Великим стройкам коммунизма он противопоставляет египетские пирамиды, дискредитируя политику партии по созданию материально-технической базы коммунизма.

[…]

В своих произведениях Данилкин отрицает также превосходство советского общественного и государственного строя не только перед капиталистическим, но и перед феодальным и даже рабовладельческим строем, труд самого свободного в мире советского народа сравнивает с рабским трудом рабов древнего мира, проповедует фашистские измышления о рабском труде в Советском Союзе.

Встав на враждебный путь оценки советской действительности, Данилкин порочно извращает и искажает эту действительность. […]

Клевещет на все советское общество, видит в нем буржуазное перерождение сверху донизу, характерной чертой советского общества считает «папскую непогрешимость», которая была сторожевым псом абсолютизма.

[…]

Данилкин скатывается к мысли о насильственном ниспровержении советского строя, заявляя, что «народное терпение нельзя бесконечно натягивать», ибо оно может «перерасти в революцию снизу против существующего советского правительства».

Будучи допрошенным по существу предъявленного обвинения, Данилкин виновным себя признал.

В преступной деятельности изобличается вещественными доказательствами – литературными работами и записями антисоветского содержания, заключением экспертов и материалами графической экспертизы.

На основании изложенного обвиняется Данилкин Михаил Тихонович – 1914 года рождения, уроженец дер. Каменец, Спас-Деменского р-на, Калужской области, русский, гр-н СССР, из крестьян-бедняков-отходников, исключенный из членов КПСС за антипартийные и антисоветские взгляды, со средним образованием, до ареста проживал в г. Молотове, – в том, что на почве своих антисоветских взглядов и выражая свое недовольство Советской властью, политикой Коммунистической партии и советского правительства, на протяжении 1950–1953 гг. вел дневник – записную книгу, в 1951–1952 гг. написал и распространил ряд литературно-критических и публицистических произведений, которые по своей идейной направленности являются антипартийными и по содержанию антисоветскими, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 5810 ч. 1 УК РСФСР.

Руководствуясь ст. 208 УПК РСФСР, следственное дело 6540 по обвинению Данилкина Михаила Тихоновича через прокурора Молотовской области направить на рассмотрение в Молотовский областной суд[547].

Следствие довели до суда офицеры органов УМГБ. Это неудивительно. Слияние двух министерств – МВД и МГБ, задуманное Берией весной 1953 г., не было доведено до областного звена.

В марте произошло еще одно событие государственного масштаба. 27 марта 1953 г. Президиум Верховного Совета СССР по инициативе Берии объявил амнистию для лиц, осужденных на срок до 5 лет лишения свободы включительно, для стариков, беременных женщин, женщин, имеющих малолетних детей, а также для заключенных, страдающих неизлечимым недугом. Осужденным на более длительные сроки лишения свободы наказание было снижено наполовину. Пункт 7 Указа запрещал амнистировать лиц, осужденных на срок свыше 5 лет за контрреволюционные преступления, крупные хищения, бандитизм и умышленное убийство[548]. Таким образом, дело Данилкина в тот момент не подпадало под амнистию. Все пошло своим чередом.

Молотовский областной суд на закрытом заседании в городе Молотове 31 марта 1953 г. рассмотрел дело Данилкина Михаила Тихоновича, обвиняемого по ст. 58–10 УК РСФСР. В Уголовном кодексе 1926 г. ст. 58 описывала государственные преступления. Она состояла из 14 пунктов. Пункт 10 звучал так: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58-2 – 58-9 настоящего Кодекса), а равно и распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой лишение свободы на срок не ниже шести месяцев»[549]. Верхнего предела ст. 58–10 не предусматривала. Как правило, по ней суды в начале 1950-х годов выписывали от 8 до 10 лет лишения свободы.

Председательствующей была председатель областного суда В.Я. Хлопина, народными заседателями – Некрасова и Егоров, секретарем – Потапов. Сторону обвинения представлял прокурор И.И. Буканов. Защиту поддерживал адвокат О.Е. Теслер.

Суд длился недолго. Зачитали обвинительное заключение: «В преступной деятельности изобличается вещественными доказательствами – литературными работами и записями антисоветского содержания, заключением экспертов и материалами графической экспертизы»[550].

Данилкин признал себя виновным, но с оговорками. «Формально, юридически я признаю себя виновным, но следствие не разобралось в причинах, побудивших меня писать работы антисоветского содержания»[551]. Далее он их изложил: «После разоблачения Дугадко начались на меня гонения и притеснения. […] я наблюдал, что имеется вредительство на заводах, помощи в разоблачении вредителей мне не оказывали. Когда я критиковал неправильную работу секретаря обкома Хмелевского, то меня еще больше стали преследовать и даже открыто называли антисоветчиком, фашиствующим молодчиком и т. д. Все эти причины сбили меня с правильного пути, озлобили, и я писал свои работы в антисоветском духе». На вопрос защиты Данилкин ответил, что «одним из поводов к озлоблению было то, что мне отказывали в выпуске моего романа “Новоселье”». На предположение суда, что свои антисоветские произведения он сочинял в пьяном виде, обидевшийся Данилкин решительно заявил: «Писал я всегда трезвый»[552].

На протяжении всего судебного заседания Данилкин пытался смягчить приговор. На один из вопросов суда он ответил, что «не все вредно в его работах». Напомнил о своем раскаянии и помощи следствию: «Во время следствия я продумал все, осознал свои ошибки и дал следствию подробные показания»[553].

Прения сторон были непродолжительными. Государственный обвинитель, сославшись на обвинительное заключение, нашел состав преступления по ст. 58–10 доказанным и попросил суд определить наказание в 10 лет лишения свободы. Защитник согласился с классификацией преступления, но попросил смягчить наказание, сославшись на фронтовое прошлое подсудимого. Оскар Ефимович Теслер был, несмотря на свою молодость, блестящим судебным оратором. Иван Иванович Буканов уступал своему оппоненту по всем статьям. Словесная дуэль между прокурором и адвокатом, однако, не состоялась. По спецделам она вообще не предусматривалась ни правилами, ни традицией. К тому же О.Е. Теслер чувствовал себя на этом процессе крайне неуверенно. Ему явно не импонировали антисемитские убеждения подзащитного. В областной коллегии адвокатов в это время разворачивается кампания против еврейского засилья – кампания, инициированная юной комсомолкой. Партийная комиссия обкома в это время занималась персональным делом О.Е. Теслера. Предметом партийного разбирательства было машинописное пособие для выступлений в суде. Теслера обвиняли в том, что в этом пособии обильно цитировались дореволюционные и зарубежные юристы.

Рецензируемая работа является политически вредной, т. к. в ней искажаются принципы применения норм Советского уголовного и процессуального права, она пестрит высказываниями буржуазных юристов, в которых изложена враждебная нам идеология. В работе не ставятся остро, по-партийному вопросы борьбы с преступностью и роли советской адвокатуры в этой борьбе, – читаем в рецензии работника областной прокуратуры[554].

Дело явно грозит исключением из партии, увольнением из адвокатуры, вполне возможно, последующим арестом. Все обошлось строгим выговором с занесением в учетную карточку[555]. Через год взыскание снимут. Заступится М.В. Яковлев – областной прокурор[556]. За Данилкина заступаться было некому.

В своем последнем слове Михаил Данилкин просил учесть, что он литератор, и гибель такого человека – ущерб государству, что антисоветские мысли и настроения появились под влиянием антисоветских действий отдельных лиц… Прошу учесть семейное положение, двое детей, которых будут упрекать детьми контрреволюционера, а это у нас вошло в моду. Прошу учесть, что я не настоящий контрреволюционер, а человек заблудившийся[557].

Суд, однако, не счел нужным смягчить приговор. Он нашел вину Данилкина в контрреволюционном преступлении доказанной. Был вынесен приговор следующего содержания:

Признать виновным Данилкина Михаила Тихоновича по ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР и подвергнуть его лишению свободы сроком на десять лет с последующим лишением в избирательных правах в силу ст. 31 п. «а» УК на пять лет. Зачесть осужденному в порядке ст. 29 УК предварительное заключение с 16 января 1953 г. Меру пресечения ему оставить содержание под стражей. Приговор может быть обжалован в Верховном Суде РСФСР в 72 часа с момента вручения копии приговора осужденному на руки[558].

Осужденный обратился в Верховный Суд с кассационной жалобой, отправленной 3 апреля 1953 г., в последний день предусмотренного законодательством срока. Как правило, жалобу составляет адвокат. Михаил Тихонович Оскару Ефимовичу не доверял. Очень уж тот подходил под образ политически опасного иудея. Молод, карьерист, образование высшее, юрист к тому же. Данилкин исполнил эту работу сам. Впрочем, позиция адвоката на суде не позволила бы ему взять под защиту взгляды Данилкина. Между тем в кассационной жалобе Михаил Данилкин не просто оправдывал свои поступки, он вновь попытался отстоять свои взгляды:

Вина моя во много раз преувеличена. Дело было так. После нескольких лет систематической, злостной антисоветской травли, которую учинили надо мной еврейские буржуазные националисты и их пособники, я был доведен до отчаяния, до стремлений покончить жизнь самоубийством. В этот критический в моей жизни период я и написал статью «Глазами классиков» (сент. 1952 г.) и пьесу «Жертва обстоятельств» (окт. 1952 г.). В этих произведениях я в образной форме рассказал об антисоветских действиях еврейских националистов, о пагубных последствиях этих действий для отдельных людей русской национальности, а также и для Советской власти в целом. В некоторых выводах на этот счет мною допущены те самые ошибки, которые явились основанием для исключения меня из рядов КПСС, ареста и суда. […] И за эту простоту душевную я и влип в беду. Выходит, что меня осудили за ошибочные мысли, за честность, за стремление получить нужную помощь и призвать к порядку враждебные элементы, парализовать их подрывные действия. Странно и нелепо!

Мои чистосердечные признания легли в основу обвинения и приговора суда. Воистину получается: «Сладок будешь – расклюют, горек будешь – расплюют».

К сожалению, финал этой упорной тяжелой борьбы получился такой, какого ждали и всеми способами добивались заклятые враги Советской власти, холуи англо-американского капитализма. Печально, но это факт.

На первый взгляд может показаться, что у меня имеется слепая, животная ненависть к евреям вообще. Нет у меня ее! Это подтверждается тем фактом, что моим адвокатом на суде выступил еврей.

[…]

Я убедительно прошу прекратить уголовное преследование меня за мысли и выводы, искренне осужденные мною на следствии и на суде[559].

Данилкин написал кассационную жалобу в своем обычном экспрессивном стиле. Несмотря на нервное напряжение и плохое самочувствие, форму он отнюдь не потерял. Не удалось сразиться с прокурором, помешал адвокат-еврей, не выслушал областной суд, тогда он снова – как в былые времена – обратится к верхам, на этот раз к судебным. Может быть, в Москве поймут, что он боролся с еврейским заговором, но их подручными был брошен в тюрьму и осужден.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 11 апреля 1953 г. приняла решение не удовлетворять жалобу М.Т. Данилкина, сославшись на то, что осужденный свою вину признал и на следствии, и на судебном заседании. Приговор остался в силе[560].

Кроме кассационной грамоты Данилкин направляет еще одно письмо секретарям обкома КПСС:

Надеюсь, что мое имя еще не успело выветриться из Вашей памяти, поэтому еще раз, вероятно, последний, побеспокою Вас. К Вам имеется две просьбы:

Я боюсь, что начнут притеснять мою семью, которая ровно никакого отношения не имеет к моим делам. Оградите семью от притеснений: хватит и того, что оплеван и изжеван я лично. 26 марта с/г я подвел итог своей 5-летней работы собкором «Звезды» по г. Березникам. Думается, что Вам совсем нелишне познакомиться с этим. Что касается лично себя, то я ни о чем не прошу, ни на что всерьез не надеюсь. Сначала горько переживал, а теперь эта трагикомедия кажется образцом людской глупости и фальшивой бдительности. Я же, будучи в заключении, пришел к твердому выводу: ст. 58–10 пока служит против Советской власти, в угоду еврейским националистам, а органы МГБ хватают тех, кто сам лезет к ним в руки.

Как печальный отзвук печального 1937 года, прочно сложилась нехитрая, примитивная и весьма вредная «диалектика» борьбы с «контрреволюцией»:

а) работники МГБ непогрешимы. Раз попал к ним в руки, то обязательно будешь виновным по ст. 58;

б) дело обязательно попадет в суд, и непременно будешь осужден;

в) раз тебя судят по ст. 58, то ты непременно получишь на всю катушку, применяется только максимальная мера наказания.

Все делается по принципу: лишь бы человек был по форме виноват… Показатель перестраховки и дикости легкого отношения к судьбе людей. Должности, должности! Куда же подевались люди?[561].

Письмо датировано 5 апреля 1953 г. О реабилитации кремлевских врачей днем раньше М.Т. Данилкин не знал. А если бы прочитал в газете, в их невиновность все равно не поверил бы. Ему хорошо было известно, насколько влиятельны и опасны сионисты.

После следствия и суда Данилкин заново выстраивал линию защиты: я боролся с еврейскими националистами, ими же и был повержен. Но оружие не сложил и продолжу разоблачать еврейское засилье в органах МГБ. То, что это министерство уже упразднено, ему также не было известно.

4 мая 1953 г. прокурор области и заместитель начальника УМВД утвердили постановление о направлении осужденного М.Т. Данилкина в общий лагерь МВД СССР[562]. На самом деле просто перевели из следственной тюрьмы УВД в лагерный пункт в центре г. Молотова. Спустя какое-то время перебросили в колонию на северо-восточной оконечности города – на строительство Камской ГЭС.

Попав в лагерь, Михаил Тихонович начал новый раунд борьбы за свое освобождение. Он продолжал искать правду. В очередном заключении по архивно-следственному делу № 25749 от 17 декабря 1954 г. читаем: «Данилкин М.Т. не прекратил своей враждебной контр революционной деятельности»[563]. Данилкин, находясь в заключении, написал 16 писем в адрес руководителей партии и правительства. Писал во все инстанции. Даже маршалу Г.К. Жукову отправил письмо в октябре 1954 г. От своих взглядов не отказался. «Меня арестовали, осудили, опозорили только за то, что я любил и люблю свою Россию», – пишет он Жукову, далее высказывает резкие антисоветские измышления и просит прекратить в отношении его уголовное дело[564]. В лагере Михаил Данилкин продолжает заниматься литературным трудом. Присматривающие за ним оперативники ведут счет написанному и изъятому: два тома рукописей всевозможных произведений на 277 листах.

Возможность писать в лагере, да еще так много, на первый взгляд кажется необычной. Она объясняется только дезорганизацией лагерного режима в 1953 г. – после смерти Сталина, амнистии 27 марта, ареста Берии. Разрешили одежду «вольного» образца. Прекратили принудительную стрижку «под ноль». В лагере появилась возможность питаться не лагерной баландой, а нормальной человеческой пищей. Посылки, в том числе и книжные, можно было получать без ограничений. Начальство кое-где обращалось к заключенным: «Товарищи!». Все эти вольности коснулись и Данилкина, хотя и в малой мере. Он боролся, а не ходатайствовал. С ним и поступали соответственно. Рукописи конфисковали. Данилкина этапировали в лагерь, расположенный в Архангельской области.

Наряду с амнистиями власти приступили к реабилитации. Пересмотром дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, занимались специальные комиссии. Подобная Областная комиссия рассматривала 24 декабря 1954 г. уголовное дело М.Т. Данилкина. Комиссия дала неутешительное для Михаила Тихоновича заключение: «Приговор вынесен правильно, в пересмотре дела отказать»[565].

Данилкин продолжал писать заявления «антисоветского содержания», за что был снова наказан. Из архангельского лагеря его перевели во Владимирскую тюрьму № 2 с резким ужесточением режима.

Переломным моментом в реабилитации стал доклад Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС в феврале 1956 г., посвященный злоупотреблениям властью в период культа личности Сталина.

Михаил Данилкин обратился с письмом к новому секретарю Молотовского обкома:

Думаю, что мне не надо рекомендоваться Вам – кто я, за что посажен и осужден. Вы, кажется, присутствовали на заседании того бюро обкома, где меня изгоняли из рядов партии после того, как я с честью и достоинством пробыл в ней 21 год из 38 прожитых к этому времени. Вас, безусловно, может интересовать не мое прошлое, а мое настоящее. Что я могу сказать Вам о нем? Нахожусь в лютой неволе вот уже четвертый год. Поведение мое в течение этого времени не отличалось ни рабской угодливостью, ни подлостями. Мне кажется, что при весьма сложных условиях я вел себя достойно русского человека и коммуниста, воспитанного на идеях Ленина. Вполне возможно, что официальные характеристики обо мне не так уж приятны. Признаюсь Вам чистосердечно: я не заботился о том, чтобы заслужить хорошие характеристики. Для этого у меня было вполне достаточно оснований. Во-первых, у меня нет преступлений, за которые следует нести суровейшее уголовное наказание. Во-вторых, за мной не было и нет пороков, которые требуется исправлять с помощью так называемых исправительно-трудовых лагерей. В-третьих, обстановка в лагерях в эти годы не походила на такую, которую можно назвать нормальной, советской. В течение этого времени меня по поводу и без повода безжалостно томили в штрафных изоляторах, перебрасывали с места на место, и я 6 раз вынужден был держать голодовку. […] Сейчас, после XX съезда, делегатом которого Вы были, мне стало особенно ясно, что мое поведение и до ареста, и после ареста было принципиально правильным, оно органически вытекало из сложившейся в стране обстановки и было направлено к тому, чтобы способствовать изменению этой гадкой и опасной для исторических судеб нашей Родины обстановки в лучшую сторону. Понимание этого и возбудило у меня желание написать Вам.

Я прошу Вас:

Поставить перед соответствующими органами вопрос о необходимости срочного и внимательного, в свете теперешней обстановки, пересмотра моего дела.

Вызволить из органов мои показания следователю Фомичеву от 27 марта 1953 года и самым серьезным образом разобраться с ними.

Выяснить истинные причины моего непокорного поведения в лагерях, ибо я лично считаю эти причины важными, имеющими государственный смысл.

Поинтересоваться, наконец, судьбой рукописи моего романа «Новоселье» и истинными причинами, сорвавшими выпуск романа в свет.

Уведомите, ради бога, о получении данного письма[566].

Через месяц заместитель прокурора РСФСР А. Узунов подписал «Протест в порядке надзора», где предлагал снизить меру наказания Данилкину М.Т. до пяти лет лишения свободы, без поражения в правах и на основании ст. 1 и 6 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» освободить Данилкина М.Т. из-под стражи со снятием судимости. Мотивация была совсем несложной:

Пьеса «Жертва обстоятельств» и статьи «Глазами классиков» и «Разговор с И.В. Сталиным» по своему содержанию не являются контрреволюционными. В дневнике «Сокровенные мысли» имеются отдельные записи контрреволюционного содержания. Однако, учитывая, что эти записи в дневнике не получили никакого распространения, считаю возможным снизить Данилкину меру наказания»[567].

Президиум Верховного Суда РСФСР с прокурором на этот раз не согласился и вынес решение о реабилитации. В постановлении Президиума Верховного Суда от 11 мая 1956 г. указывалось:

В произведениях Данилкина отсутствуют призывы к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений.

При таких обстоятельствах Данилкин осужден неосновательно, так как в его действиях отсутствует состав преступления.

И далее следовало:

Приговор отменить, дело прекратить из-за отсутствия состава преступления. Данилкина М.Т. из-под стражи освободить[568].

23 мая 1956 г. Данилкин был освобожден. Он пробыл в заключении около трех с половиной лет. Столько же, сколько Дугадко, выпущенный на свободу поздней осенью 1952 г.

Михаил Тихонович Данилкин вернулся в Березники к семье. В газетную работу путь ему был закрыт. После тюрьмы он был вынужден устроиться электрослесарем горного цеха Березниковского калийного комбината. Суд его реабилитировал. Не простила партия. Данилкину не вернули партбилет. Первый раз Михаил Данилкин обращается с апелляцией о восстановлении его в партии в феврале 1957 г. Комитет партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС подтвердил решение Пермского обкома КПСС от 16 января 1953 г. об исключении за политически недостойное поведение.

После этого Данилкин неоднократно писал в адрес ЦК КПСС просьбы о восстановлении его в рядах членов партии. И регулярно получал отказы. Опять он не мог найти правду. В сентябре 1958 г. он отправил письмо всем членам Президиума ЦК КПСС. Очередное произведение Данилкина написано в виде вопросов, или, как он их называет, «недоумений».

Данилкин так и не смог приспособиться к новой политической и социальной ситуации. У него сохранились старые идеалы, неколебимая вера в уравнительные принципы. Он не смог понять,

почему так неприятно и тяжело жить в наше время правдивому и честному человеку, почему после Ленина правдивость и честность являются наивысшим несчастьем людей? Почему идеология блата (это же бизнес) стала господствующей идеологией в повседневной жизни? Почему Совнарком и совнархозы все еще не стали сильнее блата? Почему наряду со стремлением догнать Америку в экономическом отношении мы более усердно догоняем ее в вопросах морали и нравственности, что наиболее ярко проявляется в так называемой «звездной болезни», жертвой которой стали знаменитые футболисты? Почему все еще продолжается американизация нравов в нашей стране, особенно среди молодежи? Почему так усилился у нас страх перед честным словом, почему после «Не хлебом единым» литературу нашу снова мобилизовали писать «Выбранные места из переписки с друзьями», тогда как нам дозарезу нужна литература вроде «Ревизора» и «Письма Белинского к Гоголю»? Почему в высказываниях последнего времени «ученые мужи» предпочитают придерживаться основного тезиса философии Гегеля «Все действительное – разумно», но не основного тезиса марксистско-ленинской философии – «только разумное действительно»?[569].

Письмо переправили в Пермский обком партии. Ваш коммунист, хоть и бывший, вот с ним и разбирайтесь.

Работники отдела пропаганды и агитации нашли, что в письме Данилкин упорствует в своих старых взглядах, опять «чернит и опошляет нашу советскую действительность».

«Сущность же всех этих вопросов сводится к тому, что Данилкин ничего не понял из прежних решений обкома КПСС и КПК при ЦК КПСС и до сих пор стоит на прежних своих клеветнических и злопыхательских позициях, за что был исключен из КПСС в 1953 г.», – написано в справке к заседанию бюро обкома, рассматривавшего апелляцию М. Данилкина[570].

Бюро Пермского обкома КПСС приняло решение: Данилкина в партии не восстанавливать, через год вернуться к этому вопросу[571].

К.М. Хмелевский написал по этому поводу старому товарищу Б. Назаровскому:

Товарищи из КПК передали мне, что небезызвестный тебе Данилкин пытался восстановиться в партии. Ему отказали. Он и на этот раз прибег к демагогии и пытался оклеветать меня. Вот тип! Я его никогда не только не преследовал, но даже поддерживал, хотя он этого и не заслужил (по твоей просьбе даже от призыва в армию добился освобождения через УралВО, а он на меня льет грязь).

Впрочем, наплевать. Его никто не слушает и не верит. Такими методами теперь «в дамки» не проскочишь. Не те времена[572].

Впрочем, что времена уже не те, понял вскоре и М.Т. Данилкин. «Это уже был больной, сломленный всем случившимся человек с потухшими печальными глазами, как он сам теперь себя называл “чокнутый”, – вспоминал Григорий Гросланд, когда-то работавший с Данилкиным в одной газете. – Он и теперь не был лишен гражданских, общественных интересов, но к литературной работе не вернулся»[573]. В КПСС М.Т. Данилкина так и не восстановили. Свою тяжбу с партийными инстанциями он проиграл.

Заключение

Михаил Данилкин как-то назвал себя в письме к секретарю обкома продуктом и гордостью Советской власти. Адресат, скорее всего, поморщился или усмехнулся, прочтя эти слова. Партийный этикет, давно сложившийся и к тому времени окостеневший, осуждал личную нескромность и не допускал подобной самооценки. Эти слова казались напыщенными и глупыми. Между тем следует признать их обоснованность, может быть, уточнив, что Советская власть в этом суждении является синонимом сталинского режима. На самом деле по своей биографии, по освоенным ценностям, по мыслительным горизонтам Михаил Данилкин был едва ли не идеальным воплощением человека нового типа, зачатого в ретортах культурной революции и закаленного в политических кампаниях 1930-х годов.

Выходец из маргинальных слоев доколхозной деревни, учившийся мало и несистематически, имевший за плечами опыт беспризорничества и мелкого криминала, он в юные годы принадлежал к партийным новобранцам, сменившим за считанные месяцы кельму бетонщика на дерматиновый портфель комсомольского чиновника, работу в котловане под открытым небом – на бесчисленные заседания в продымленных кабинетах, живое пролетарское косноязычие – на омертвелый большевистский язык, рабочую среду – на клуб номенклатурных работников. До поры до времени биография Данилкина укладывалась в схему. Его новое мировоззрение собиралось из передовиц «Правды», резолюций партийных собраний и, самое главное, из докладов Сталина. Именно Сталин был несущей конструкцией, на которой держался жизненный мир Михаила Данилкина. Партийный журналист то приближался к Сталину вплотную, повторяя логику его рассуждений в собственных текстах, написанных к тому же сталинским слогом, то удалялся от него, недоумевая, даже браня, то вновь возвращался, сокращая дистанцию с вождем до воображаемого разговора с глазу на глаз. Но Сталин всегда оставался для Данилкина не просто высшим авторитетом, но оплотом его жизненного мира, защитником и покровителем. Когда же вера в Сталина колебалась, Данилкин переживал тяжелый духовный кризис, хотел убить себя, уходил в запой.

Данилкин навсегда усвоил простые истины, укорененные в большевистском языке первых пятилеток: преданность вождю, идею классовой борьбы против буржуазного мира, страх перед оборотнями (перед врагами под личиной друзей), эгалитаризм, недоверие к образованным людям, аскетизм, доходящий до отрицания упорядоченного быта; жгучую ненависть к мещанству и мещанам. Быть большевиком, даже просто лояльным гражданином, означало для него быть бойцом: бдительным, неустрашимым, лишенным каких-либо предрассудков. Работы Ленина Михаил Данилкин знал плохо, но твердо запомнил, что коммунист должен быть обязательно чекистом. В партийные ряды это ленинское требование пробивалось с трудом. В декабре 1925 г. в полемике на XIV партийном съезде ретивый сторонник большинства С. Гусев еще должен был вразумлять своего оппонента:

Фальшивишь ты, Бакаич, фальшивишь, поверь мне. Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т. е. смотреть и доносить. Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК в партии, есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить[574].

При всем своем неприятии ежовщины Михаил Данилкин твердо уяснил себе: большевик должен всегда быть начеку, уметь разоблачать врага, в том числе с партбилетом, сигнализировать о своих подозрениях соответствующим органам и добиваться того, чтобы враг был обезврежен.

Иначе говоря, с точки зрения насаждавшейся политической культуры Михаил Данилкин был живым воплощением сталинской нормы, образцовым солдатом партии.

Следует заметить, однако, что в своих представлениях о мире и о себе большевик Михаил Данилкин очень похож на своего политического антипода. Мы имеем в виду нациста – старого бойца, пришедшего в НСДАП до 1933 г., участника уличных боев, презиравшего всякого рода умников, ненавидящего национальных предателей, нанесших некогда «удар в спину»: большевиков и евреев, тяготеющего к братству однополчан – суровых и честных мужчин, равных и перед смертью, и перед вождем, самоотверженных и прямодушных.