«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста

Наша Ставка была вынуждена 16 августа 1941 г. принять самые крайние меры, прибегнуть к высшей форме демократии: каждому воину, вне зависимости от ранга и положения, было предоставлено право расстреливать на месте, по своему личному усмотрению, изменников всех рангов и мастей. Для спасения армии, к неудовольствию буржуазных политиков, срочно ввели институт военных комиссаров[432].

За три месяца до отправки письма Данилкина Сталин произвел перестановку в Министерстве государственной безопасности и потребовал «быстрее покончить с недостатками в работе органов МГБ, навести в них большевистский порядок»[433]. Кажется, М. Данилкин с тов. Сталиным и думали в унисон. Тем не менее диалог не состоялся. Из Березников в Москву по тому же адресу направляется следующее письмо «Белинский и наше время». Нет ответа.

Михаил Данилкин не складывает оружия. Его критическое отношение к советской действительности приобретает более радикальные формы. Он освобождается от старых иллюзий и не спешит обманываться новыми. Приобретает определенность тезис о буржуазном проникновении в советское общество. Иначе оценивается степень этого проникновения. Уходят в тень западные спецслужбы и подрывные радиостанции. М. Данилкин саркастически смеется над теми, кто боится Би-би-си. Назван, наконец, настоящий враг: «иудеи янкели, создавшие идеологию американского образа жизни». Они по своей природе «одновременно космополиты и яркие представители национального чванства и тупоумия»[434].

Возрождение подлинного социализма в стране, а с ним и расширение Советского Союза, «создание нечто похожего на Соединенные штаты» зависят от того, «как быстро будут развенчаны идеи космополитизма и полностью политически обезврежены евреи как живые носители этих идей»[435].

О том, какими способами следует производить эту операцию, Михаил Данилкин ничего не пишет – то ли вследствие очевидности, то ли из осторожности. К слову, тема пока еще «живых носителей» в текстах Михаила Тихоновича слабо артикулирована. Называется мимоходом несколько известных имен: джазового певца Л. Утесова, юмористов Масса и Червинского, партийного публициста Д. Заславского – и все[436]. Причем М. Данилкин перечисляет их в общем ряду с литературным критиком Ермиловым и «модным писателем» Михалковым. Для «последнего и самого рокового иудейского или англо-американского засилья» маловато. Автор ищет выход в грозных пророчествах: придут-де скоро Янкели и всех поработят. Это может случиться завтра. А уже сегодня «[…] во всем чувствуешь еврейский дух – крохоборство, стяжательство, двоедушие»[437]. Именно эти ощущения приводят М. Данилкина к уже упоминавшейся идее двоевластия. Ему кажется, что вторая – иудейская – власть уже победила. Она господствует в печати, в том числе в партийной.

Для отвода глаз неимоверно громкий и неимоверно глупый шум вокруг величия русского народа, вокруг великих строек… Зловреден этот шум потому, что мощь России от этого не возрастает, а авторитет ее подвергается подрыву. И великие стройки были еще во времена египетского фараонства… По своей грандиозности ирригационные сооружения и пирамиды Древнего Египта не чуть не меньше Волго-Дона: и тогда не было ни электричества, ни шагающих экскаваторов, ни землесосных снарядов, ни железобетонных заводов, ни подъемных кранов. Где много хвастовства и шумихи, там обязательно избыток трусости и лжи: мальчишкам всегда хочется выглядеть солидными и сильными. Такая обстановка – питательная среда для лжи и вероломства. И поскольку Гоголей пока нет, то ложь и вероломство орудуют безнаказанно, усугубляя и без того нелегкое положение. Оно, вероломство, орет о равенстве и справедливости, а густая сеть судов, одетых в видимость народности, непрерывно чеканит все новых и новых ораторов, везде и всюду орется о демократии, а фактически избираются только те, кого разрешат органы государственной безопасности. Устраиваются трудности и беззакония; обильно подкармливается слой служилых людей; возникают смешные потуги засекретить все на свете; рождается суеверный страх перед свежей мыслью, перед новым авторитетом, перед зубоскальством заграничных злопыхателей, перед шпионами, террористами – устанавливается зверская цензура, многолюдный и прожорливый карательно-охранный аппарат, растет налоговое бремя, снова зарождается имущественное неравенство и вступает в силу жесточайший закон: «сколько ты имеешь, столько ты и стоишь»[438].

Итак, источником второй власти является еврейский дух. Ее носителем – новая аристократия: какая власть, такая и политика, особенно карательная. Михаил Данилкин старается растолковать своему читателю, что нельзя всю жизнь держать «[…] в зоне политических подозрений так называемых запятнанных людей: бывших кулаков, их сынов и даже внуков, почти всех, отбывших наказание по суду, плюс к этому репатриированных, бывших военнопленных, власовцев и т. д.»[439]. Это политически неправильно: «[…] как же это так получается? Советская власть год от года крепнет, а число ее врагов внутри страны не уменьшается, а возрастает?»[440]. Это также несправедливо и по отношению к этим людям. У них нет возможности исправиться. Данилкин не просто пожалел лагерников, он не увидел социального смысла в их сидении. Из мест лишения свободы человек должен вернуться исправившимся, сознательным строителем социализма, а так не получается. «Тюрьма в советских условиях должна не разрушать, а укреплять человеческое достоинство. Ее роль такая же, как и больниц. Если в больнице устраняют недуги тела, то в тюрьме – недуги души. К сожалению, тюрьма у нас осталась буржуазной. Она один из рассадников воспитания наплевизма и космополитизма»[441].

Михаил Данилкин, однако, на этом не останавливается. Он предлагает повернуть острие карательной политики против «людей, презирающих труд, казнокрадов, расхитителей, зажимщиков критики», иначе говоря, советует произвести своеобразную рокировку: освободить от подозрений и преследований одни группы населения, а взяться за другие; обменять население мест заключения на мирных обывателей. Возможно, Михаил Данилкин хотел таким способом разрушить двоевластие.

Заметим, что М. Данилкин без всякого почтения относился к советским чекистам, милиционерам, прокурорам и судейским работникам. Первых он аттестовал «туповатыми молодцами в фуражках», сытыми и жестокими. Вторых сравнивал со «стражниками и жандармами». Остальных находил «трусливыми, бесчестными, лживыми и продажными»[442]. По его классификации, все они явно обслуживали новую аристократию. Ждать от них коренных изменений в карательной политике было бы не по-марксистски, хотя некоторые иллюзии на их счет Михаил Тихонович сохранял еще долго, вплоть до того времени, пока сам не попал в сети советской правоохранительной системы.

Следующим предметом критики Михаил Данилкин избрал современную культурную политику, прежде всего директивный эстетический принцип бесконфликтности. В послевоенные годы советские писатели исполняли долг, сформулированный в докладе А.А. Жданова: «отбирать лучшие качества и чувства советского человека, раскрывать перед ним завтрашний его день»[443].

Бывший ответственный редактор «Звезды» объяснял местным литераторам: «Изменились и выросли сами советские люди. Это уже не те люди, что были до войны и даже в первые послевоенные годы. Советские люди стали более государственными»[444].

На язык эстетики партийное требование переложил В. Ермилов: «Прекрасное – это наша жизнь! И чем реалистичней наша литература, тем она романтичней, – таков закон нашей эстетики»[445]. В советской жизни нет места для масштабных социальных или личностных коллизий. Если и есть конфликты, то они существуют в пределах выбора между хорошим и лучшим. Все персонажи правильных книг на современную советскую тематику – положительные герои, которые успешно решают сугубо производственные задачи в предельно благоприятных условиях.

М.Т. Данилкин усмотрел в теории бесконфликтности идеологическое прикрытие власти новой советской аристократии:

Мужество, честность, непримиримость к недостаткам, наличие собственных мнений совершенно необходимы любому честному гражданину. Именно на эти качества людей, особенно на первое и последнее, покушаются сторонники так называемой теории бесконфликтности. Эта теория есть не что иное, как оправдание праздной жизни вновь родившихся аристократов, как оправдание легкого и несправедливого отношения к человеческой личности. Это – неписаный Закон второй власти. Он убивает мужество: подлость нуждается в трусости, питается ею, как ворон падалью. Он убивает личные мнения (способность и желания человека критиковать открыто, честно, беспощадно и с самыми добрыми намерениями, чтобы развести мрак лжи, соединить теорию с практикой, обещания с действием). Тем и модна, тем и опасна теория бесконфликтности, что она уводит людей от реальной жизни в царство грез, отвлекает их внимание от насущных вопросов жизни и борьбы в сторону второстепенных вопросов, заставляет довольствоваться самообманом и возлагать все свои упования на какую-то сверхъестественную силу. Эта теория утверждает единовластие в развитии линии в пользу противников коммунизма[446].

Такое признание равносильно жизненной катастрофе, разрушению основ мироздания. Мир без героя становится враждебным, ледяным, безжизненным. В таком состоянии трудно дышать. Михаил Данилкин пугается своих мыслей. Он хочет вернуться в привычный миф, где есть надежда на справедливость, вера в вождя. Данилкин ставит над собой смертельный эксперимент. Отправляет по почте свои крамольные тексты Сталину, в Союз писателей, в обком, в МГБ. Может быть, он ошибается. Не все еще потеряно. Его поймут. «Автор решил сделать безумный шаг, – привычно пишет о себе в третьем лице Михаил Данилкин, – приделать к работам клыки, чтобы они смогли прогрызть себе путь к тому, кто способен здраво посмотреть на положение дел, делать из фактов нужные выводы»[447].

Клыков было на самом деле предостаточно, но самый крупный из них – несомненно, тезис о возможности новой революции. В отправленном по инстанции тексте речь идет об ее опасности: «[…] Народное терпение нельзя бесконечно натягивать. В определенный момент, при определенных обстоятельствах оно и лопнуть может. Что тогда?»[448]. В личном дневнике М. Данилкин ставит вопрос о необходимости революции снизу.

Интеллектуальная деятельность М.Т. Данилкина протекала в одиночестве. Выводы, к которым он приходил, продукт собственных усилий. Есть основания полагать, что в некоторых случаях М. Данилкин прислушивался к текстам, озвученным Би-би-си. Слишком часто он упоминает эту радиостанцию в своих текстах. Прослушивание западных передач было делом опасным, но весьма соблазнительным. В редакции «Березниковского рабочего» вместе с Данилкиным работала женщина, имевшая неприятности за то, что в годы войны не только слушала передачи берлинского радио на русском языке, но и охотно пересказывала их содержание своим сослуживцам. «Особенно высказывает свои симпатии к выступлениям немецкого военного обозревателя Дитмара и переведенным на русский язык статьям Геббельса», – сообщал начальник Березниковского горотдела МГБ секретарю горкома[449].

Нужно оговориться. Радиопередачи из Лондона не могли оказать заметного влияния на образ мысли Михаила Тихоновича. Слишком велики были в нем неприятие британской политической культуры и ненависть к британским политическим лидерам.

Михаил Данилкин критиковал сталинский режим слева. У него накопилось много претензий к системе. В их основе лежал, однако, один принцип. Главным пороком режима Михаил Тихонович считал терпимость к имущественным различиям между людьми. «Кто ж тогда коммунисты, если не уравнители? Или на их знамени не написано: каждый – по способностям, каждому – по потребностям?» – записывает он в дневнике[450].

Главная идея Михаила Данилкина – это идея равенства. Равенства в бедности. Все люди, которые заботятся о собственном благополучии, о комфорте, дорого и тепло одеваются, сытно едят, не просто подозрительны по части буржуазности. Они стали перерожденцами, отказались от коммунистических идеалов во имя низменных шкурнических интересов. Они не верят в социализм, не верят советскому государству. Вспомним: «Зачем […] запасы денег, барахла и особняки, если он (человек. – А. К., О. Л.) уверен: советская власть обеспечит меня, не бросит в беде»[451].

Он обрушивался на ранги, погоны, дипломы, чины и звания, поскольку они были зримыми приметами нового, для него нетерпимого социального неравенства.

По своему политическому содержанию его критика близка к платформе левой оппозиции, оформившейся в 1930-е годы. Буржуазное перерождение бюрократии, диктаторский режим в партии, необходимость политической революции для сохранения завоевания социализма, неизбежность войны с империалистическими державами перекликались с тезисами IV Интернационала. Даже личная ненависть М.Т. Данилкина к «наглым казнокрадам и плутам» созвучна психологической установке Л.Д. Троцкого, записавшего как-то в свой дневник: «Нет существа более отвратительного, чем накопляющий мелкий буржуа; никогда не приходилось мне наблюдать этот тип [так] близко, как теперь»[452].

Авторы «Бюллетеня оппозиции» могли бы опознать в т. Данилкине нового борца за социалистические идеалы, выросшего из недр рабочего класса, пришедшего собственным путем к правде большевиков-ленинцев.

Нужно заметить, однако, что сходство это далеко не полное. И дело здесь не только в том, что М. Данилкин, выросший в сталинскую эпоху, видит в троцкистах врагов. Михаил Данилкин опирается в своих рассуждениях на иную политическую традицию. Он не знал ленинских работ, в том числе и тех, которые могли бы усилить его аргументацию, добавить весомость его позиции. Кстати, имя Ленина встречается в его текстах нечасто – либо в перечислениях, либо в ритуальных оборотах. М. Данилкин иной раз вздыхает: если бы воскрес Ленин… «Иногда воображаю… Ну вот встал из могилы Владимир Ильич. Посмотрел на все, послушал… Он или бы только заплакал или же сплюнул бы от досады […]»[453].

Говоря языком его любимых классиков, Данилкин вышел из сталинской шинели. Он смог настроить свой мыслительный аппарат на раннюю сталинскую волну. Историческое время, в которое все время возвращается Данилкин, – 1930-е годы. Точнее, их первая половина. Эпоха строительства социалистического мифа, внутри которого складывался еще один миф о партии. В нем железная когорта самоотверженных борцов сплотилась вокруг вождя «с лицом рабочего, с головой ученого, в одежде простого солдата»[454]. Все они составляют единое братство, живущее по законам Коммуны. Доверие. Бдительность. Принципиальность. Дисциплина. Должности, звания, полномочия не важны. Главное – полная без остатка преданность общему делу, растворение себя в коллективе единомышленников. Частной жизни нет. Есть борьба за социализм. Аскетизм столь же естествен, как партмаксимум. В этом мифе вырос Михаил Данилкин. По молодости лет он едва застал эпоху бури и натиска, показавшуюся ему романтической. Ностальгия по придуманному прошлому помогала Михаилу Данилкину примиряться с настоящим. До поры до времени. После столкновений с действительностью ему хватило смелости увидеть, что от мифа сохранилась пустая оболочка, внутри которой заурядные мещане с партийными билетами обустраивали свое личное благополучие. Этого большевик Данилкин вынести не мог и решился на открытый, но сугубо индивидуальный протест. Сторонник левой оппозиции апеллировал к рабочему классу. М. Данилкин взывал к Сталину.

Мы уже отмечали зависимость взглядов и политического стиля М. Данилкина от сталинской традиции. Она проявляется и в содержании взглядов, и в их форме. М. Данилкин по-сталински убежден: все в истории совершается в соответствии с заранее обдуманными планами людей. К. Поппер называл такой подход заговорщической теорией общества[455]. У такого подхода есть следствие, на которое указывает польский исследователь взглядов Сталина Ст. Райнко: «Если результаты не совпадают с планом, а факты отличаются от прогнозов и ожиданий, то в этом всегда виноваты какие-то конкретные люди или группы людей»[456]. Данилкин такой подход разделял полностью. Он мог усомниться в сталинской похвальбе, но никогда – в сталинских обвинениях. Данилкин искал вредителей и заговорщиков сначала в Березниках, а потом уже во всем обществе. Мы уже писали о принципиальном неприятии им ежовщины. Это не значит, что практика 1937 г. не оказала воздействие на политическое миросозерцание партийного пропагандиста. Данилкин поверил в существование скрытых врагов с партбилетами, шпионов и диверсантов, кишащих в советских учреждениях, вредителей с чистенькими анкетами, в таящуюся повсюду измену. Более того, он склонен был считать, что предательство гнездится наверху: среди министров и генералов, партийных бюрократов и директоров заводов. Эти подозрения – прямой продукт сталинской чистки аппарата в период ежовщины.

Ответственность иудеев за обезображенный социализм укладывается в это виденье общества, но не только в него. Еврейская тема изложена М. Данилкиным совсем не сталинским языком. Термины, сюжеты, обвинения почерпнуты из другого источника. Идея еврейского засилья в СССР, к тому же сопряженная с указанием на еврейское господство в Соединенных Штатах и Англии, артикулировалась в нацистской пропаганде[457]. Политработник М. Данилкин по роду службы и из любопытства мог быть знаком с ее продукцией. Сейчас уже не установить, почему антисемитская пропаганда так глубоко на него повлияла. Были ли это последствия штабных разговоров на тему «Евреи – плохие вояки»? Сталин обронил эту фразу в беседе с генералом Сикорским в декабре 1941 г.[458] Или ожили страхи 1937 г.? Среди ежовских орлов в Свердловске было много людей с еврейскими фамилиями. Или жгла обида на редакторов Молотовгиза, требовавших от молодого автора соблюдать правила литературного чистописания? Неизвестно. Нужно подчеркнуть лишь одно: антисемитские настроения были весьма распространены в рабочей среде, в том числе и в г. Березники. Во время избирательной кампании в Верховный Совет РСФСР имели место протесты против одного из кандидатов – профессора Мерцлина: «Мы за еврея голосовать не будем»[459]. Михаил Данилкин мнения рабочих ценил, особенно если они совпадали с его собственным. В своем последовательном антисемитизме он был не одинок. Неприятие бюрократии и обслуживающей ее интеллигенции со стороны значительной части населения создавало почву для подобных настроений – почву, хорошо разрыхленную предшествующей традицией.

Совпадая со Сталиным в способе политического мышления, Михаил Данилкин разошелся с ним в оценке современного состояния общества. Власти представляли современную эпоху праздничной и нарядной[460]. В своей последней книге Сталин писал о колоссальных достижениях Советской власти, о необычайных успехах советского строя[461]. Данилкин же видел нищету, убогость и угрозу социализму. Он жил в предчувствии катастрофы: вот умрет Сталин – и все пойдет прахом.

Ощущение интеллектуального одиночества было сопряжено у него с комплексом непризнанного гения. Человек видел себя Львом Толстым советской эпохи, а его даже не принимали в Союз писателей. Он разоблачил нависшую над социалистическим миром страшную угрозу, а с ним не хотели разговаривать даже в обкомовских кабинетах. Значительные лица кривили губы в усмешке, пожимали плечами, за спиной называли пьяницей и антисоветчиком. Работая в такой ситуации, трудно сохранить последовательность и ясность мысли. Он одновременно ропщет на Сталина и постоянно обращается к нему. Ему не хватало марксистского образования, а может быть, и интеллектуальной смелости, чтобы продумать до конца, что, собственно говоря, он написал. Картина советского мира Михаила Данилкина отнюдь не отличалась ясностью и согласованностью отдельных частей. Из его писаний невозможно понять, жил ли он в советском обществе или уже в буржуазном – антисоветском. К кому он обращался – к ответственным партийным работникам, вышедшим из стен сталинского ЦК, или к аристократам, проникнутым иудейским духом торгашества и мздоимства? Кем, в конце концов, был для него Сталин? Оплотом социализма или предводителем «нахохленных генералов» и министров аракчеевского извода? Стиль партийных постановлений – пункт 1, пункт 2, пункт 3, – которым М. Данилкин профессионально пользовался, очень часто скрывал неясность политической мысли, ее незавершенность.

Протест Михаила Данилкина – бунт сталинца в юнгштурмовке против торжествующего сталинизма, в котором государственность приобрела монументальные, тяжеловесные формы. Под старым знаменем социализма наиболее влиятельные социальные группировки укрепляли и умножали свои привилегии, добивались права на частную жизнь, на личное благополучие. Михаил Данилкин восстал против имущественного и социального неравенства от имени обездоленных и бедных. Новый мир был чужд ему и политически, и эстетически. Его идеалы остались в мифологизированном прошлом, где равенство в бедности питало революционный энтузиазм. Из него он черпал силы для неравной борьбы и против государственной машины, и против ярко выраженной потребности населения в повседневной, обеспеченной жизни. В этой борьбе Михаил Данилкин был обречен на поражение.

Глава 4

«Эта трагикомедия кажется образцом людской глупости и фальшивой бдительности…»

Писатель Иван Иванович Иванов – главный герой пьесы-статьи «Жертва обстоятельств» совершил самоубийство, не вынеся духовного гнета со стороны значительных лиц и критиков-космополитов. По примеру Александра Радищева он принял яд. Его создатель Михаил Тихонович Данилкин в октябре 1952 г. также решил свести счеты с жизнью.

Поздней осенью 1952 г. кризис миросозерцания слушателя областной партийной школы достиг высшей точки. Выводы, к которым М. Данилкин пришел, казались ему самому настолько страшными, что он всерьез думал о самоубийстве. «Жутко жить с такими мыслями», – записал он в дневник 22 октября 1952 г.[462] Данилкин умел политически оценивать высказывания, в том числе и свои собственные. Он понимал, что пишет крамолу, становится антисоветчиком. Это новое состояние партиец с двадцатилетним стажем переживал крайне болезненно. Пытался найти себе оправдание. Нашел целых два. Первое усмотрел в собственной одаренности (на бумагу просится слово «гениальность»), в умении видеть дальше и глубже, чем остальные современники. Второе оправдание было прозаичнее: разочарование во власти после березниковской драмы. Во всяком случае, он вряд ли лукавил, когда объяснял следователю причину возникновения у него антисоветских убеждений:

Несправедливое на протяжении ряда лет отношение ко мне отдельных ответственных должностных лиц выбило меня из нормальной колеи жизни и привело к недовольству всей политикой партии и советского правительства, всей существующей Советской властью, к потере веры в Сталина. Это привело меня также к… антисоветскому выводу, что существующие безобразия в отдельных конкретных случаях поощряются свыше, что искать управу на таких, как Дугадко, Семченко и им подобные, бесполезно, и что кроме неприятности и репрессий это человеку ничего дать не может. Вся предыдущая моя жизнь, все мои усилия и стремления быть по возможности более полезным для Cоветской власти, такой, как я ее понимаю, стали казаться мне ненужными и бессмысленными[463].

В общем, Михаилу Данилкину было очень плохо. Он сочинял по ночам, запершись в комнате общежития областной партийной школы либо в опустевших кабинетах редакции «Звезды». Доверить свои мысли кому бы то ни было он не мог – не видел достойных собеседников: видимо, страшился смутить неокрепшие души политически незрелых людей или попросту боялся доноса. «Ни одну из этих своих работ я сам не читал никому»[464]. Даже жене он не рассказал о своих взглядах. Долго выдерживать интеллектуальную и политическую изоляцию М. Данилкин не мог. Раньше он считал своими единомышленниками товарищей из ЦК, ответственных работников областного комитета. Теперь он был одинок. И вот здесь Михаил Данилкин сделал неожиданный шаг: послал пьесу «Жертва обстоятельств» и очерк «Глазами классиков» в Союз писателей СССР на имя А.А. Фадеева. Копии отправляет по другим адресам: еще два экземпляра пьесы – в Управление Министерства государственной безопасности Молотовской области и лично секретарю Молотовского обкома КПСС; Сталину он направил статью (слово «эссе» он не знал) «Разговор со Сталиным».

Зачем он это сделал? Может быть, по привычке. Михаил Данилкин привык писать вождям партии. Еще в 1951 г. отправил на имя Сталина статьи «Белинский в наше время» и «Ответ моим обвинителям» и ожидал ответа. На следствии он объясняет причину создания статьи «Разговор со Сталиным» так: «Она написана как реакция на то, что я не получил от Сталина ответа на ранее мной посланную статью»[465]. Кроме всего прочего, Михаил Тихонович вел обширную переписку с ЦК ВКП(б), Молотовским обкомом, с секретарями Ф.М. Прассом и И.А. Мельником. Он протестовал против «зажима критики». Во время обыска на квартире Данилкина была изъята «папка переписки с советскими и партийными органами на 99 листах»[466]. Эти письма Данилкин не предназначал для печати и, как мы уже выяснили, никому не показывал. Более того, вся переписка, изъятая при обыске, с его личного согласия была сожжена, как не имеющая отношения к делу.

Может быть, Михаил Данилкин надеялся, что его «сокровенные мысли» являются добросовестным заблуждением. В ЦК остались настоящие большевики. Они прочтут его тексты, поймут его боль и вступят в борьбу с аристократией. Данилкин все еще верил в тов. Сталина и не верил самому себе. Для дела социализма он был готов пожертвовать собой, называл свою акцию самодоносом и даже предсмертным письмом. «Автор не настолько глуп и сер, чтобы не понимать: писать такие работы, тем более посылать их куда-то равнозначно слабоумию»[467]. Слишком велик риск, слишком напоминает этот поступок обдуманное и предусмотренное самоубийство. Видимо, первоначальный замысел в том и состоял: ценой собственной жизни доказать свою правоту – отослать в директивные и карательные органы свои произведения и принять яд. Он так и объяснял авторскую сверхзадачу, решаемую в пьесе «Жертва обстоятельств»:

Подробно, в образах, в конкретной обстановке показать на мой взгляд истинные причины, толкнувшие человека, долго, добросовестно и всерьез работавшего в области литературы, на самоубийство, с тем, чтобы эта пьеса могла помочь и следственным органам в выяснении причин моего самоубийства[468].

Что-то его остановило. Вера в чудо… Воля к жизни… Страх перед смертью… А может быть, вера в магию собственных слов: пока жив Сталин, со мной ничего плохого не случится.

В общем, Михаил Данилкин решил вызвать на дуэль партийных чиновников «хуже Дантеса», а с ними и туповатых молодцов в форменных фуражках.

Экземпляр рукописи «Жертва обстоятельств», отправленной в областное управление МГБ, он дополнил несколькими строчками «для сведения»:

На теперешних, как и на любых филеров (! – О. Л.) надежда плохая. Из усердия к начальству они хотят выслужиться, а потому безбожно врут. Хорошо бы сие донести по начальству в таком виде, как есть. О наказании за дерзость позаботиться есть кому, я за это не беспокоюсь[469].

По всей вероятности, Михаил Данилкин ожидал немедленного заключения под стражу, но его не последовало. Продолжало действовать постановление Политбюро ЦК ВКП(б), предписывающее согласовывать аресты членов партии с руководством партийных комитетов[470]. Органы госбезопасности время от времени игнорировали это постановление: сначала арестовывали партийцев, а потом ставили в известность райком, но поздней осенью 1952 г. люди из МГБ так рисковать не могли. Михаил Данилкин не мог знать, что в июле 1952 г. Политбюро ЦК потребовало от областных партийных органов взять под контроль всю деятельность местных управлений МГБ вплоть до оперативной работы. Управлениям МГБ было предписано знакомить первого секретаря обкома со всей имеющейся у них информацией[471]. Ф.М. Прасс – секретарь Молотовского обкома на партийном собрании сотрудников УМГБ и УМВД грозил навести порядок в этих учреждениях и потребовал от их начальства полного отчета об их действиях:

В парторганизации УМВД, так же как и в УМГБ, развелось немало обюрократившихся, обленившихся, оторвавшихся от коллектива сановников.

Партийная организация очень слабо разоблачает вредные, антипартийные тенденции товарищей, которые под видом секретности не отвечают за свои действия перед партийной организацией.

Это неправильно. Никаких секретов от партии в нашей стране никогда не существовало и не будет существовать[472].

В такой ситуации руководство УМГБ по Молотовской области приняло решение действовать по всем правилам, т. е. передать компрометирующие материалы (рукописи пьесы «Жертва обстоятельств» и большого фельетона «Глазами классиков») на члена КПСС М.Т. Данилкина в обком партии. Ф.М. Прасс поручил провести партийное расследование заведующей отделом пропаганды и агитации Марии Яковлевне Кокшаровой – недавней выпускнице Академии общественных наук при ЦК ВКП(б), сверстнице М.Т. Данилкина[473]. У нее был не только диплом о высшем образовании, но и степень кандидата наук, т. е. все то, что так претило партийному журналисту. Из материалов дела не ясно, как в ее распоряжении оказалась рукопись фельетона «Глазами классиков». Возможно, затребовала у М.Т. Данилкина, возможно, переслали из секретариата А.А. Фадеева, возможно, копию почтового отправления сняли в местном управлении МГБ[474]. М.Я. Кокшарова подошла к делу ответственно, тексты прочла, пометила крамольные места, вызвала к себе М.Т. Данилкина и передала ему распросный лист: пусть объяснит, что он имел в виду, когда писал: «О писателях гибнущих и процветающих, или модных»; «что выражают слова, сказанные модному литератору: “Для таких, как вы, слава куется в Кремле”?», что за утверждение «О двоевластии», «о странных сравнениях великих строек коммунизма с египетскими пирамидами»? «Как понять выражение: лозунг “Нам нужны Гоголи и Щедрины” может повиснуть в воздухе, как и лозунг “Кадры решают все”? Кому давал читать свою “крамолу”?»[475].

Возможно, что вопросы были заданы в иной редакции, но именно так их воспринял Михаил Данилкин, представивший пространные объяснения. Прежде чем ответить на них, он изложил свое кредо. Представился крупным советским писателем – автором романов и повестей. Что касается пьесы и фельетона – это не более чем маргиналии на полях большого партийного текста, написанные второпях «в порывах нервного возбуждения»[476].

В каком состоянии писались «Глазами классиков» и «Жертва обстоятельств», расскажет письмо, случайно сохранившееся на имя тов. Мельник. Их практическая цель: поговорить начистоту, поставить все точки над «и», сделать последнюю попытку внести ясность по самому существенному вопросу: что же сейчас советское, а что антисоветское, с какой стороны грозит нам опасность? Чтобы понять автора в полную меру, надо, хотя бы умозрительно, поставить себя в его положение, хотя бы бегло пережить то, что он пережил[477].

Данилкин вновь напомнил о том, как вел «непримиримую, но малоуспешную борьбу с группой явных прохвостов типа Дугадко»[478]. Очень много претерпел от них, но победу не одержал и задумался об основных вопросах современной жизни: «Что же в данное время надо считать советским, а что антисоветским, в чем суть революционной бдительности не на словах, а на деле?»[479].

Далее Михаил Данилкин на нескольких страницах пытался доказать, что в своих неуклюжих формулировках он тем не менее следует за сталинской мыслью, что какие-то положения он специально огрублял, понимая, что по гладкописи пробегут глазами и не увидят тревоги за судьбу партии и страны, пропустят важную для автора фразу: «Но иначе бы она затерялась в ряду других фраз и на нее не обратили бы внимания»[480].

Никому он свои писания не показывал, отправлял в ЦК, в обком, лично И.В. Сталину и А.А. Фадееву. И если есть в этих текстах неудачные формулировки, то они никого не оскорбляют и основы государственной безопасности отнюдь не потрясают.

М.Т. Данилкин предполагал, что его могут привлечь к ответственности:

Я отлично понимал и понимаю до сих пор, что дал повод, предоставил юридическое право применить ко мне самые жестокие и строгие меры… Ну, что ж! Если это нужно, полезно для дела, то применяйте[481].

Но автор хотел остаться в партии и на свободе: «Нельзя же, черт побери, на основании нескольких фраз, выхваченных из контекста, доказывать, что автор большой и честно выполненной работы – крамольник, потрясатель основ советского строя»[482].

На каторгу, тоже упомянутую в «Объяснении», он не спешил; мысли о самоубийстве Данилкина, скорее всего, покинули. «Объяснения» представляют собой странную смесь самооправданий, нарочитой наивности (может, я и ошибаюсь, пусть старшие по уму и опыту товарищи мне разъяснят), демонстрацию полной искренности («Я не хитрил, не хитрю и хитрить перед партией не буду»[483]), и сознательных умолчаний – даже антисемитизм свой сжал до одной фразы: «А все-таки истинных врагов Советской власти нужно искать среди Дугадок и Левиных!»[484], но одновременно упорства в собственных взглядах («Не одобряя форму выражения этой мысли, не могу отказаться от нее даже под страхом самой мучительной смерти»[485]) и полное отсутствие самокритики. Складывается впечатление, что старый большевик вычеркнул из памяти обязательный партийный ритуал: признай свои поступки и взгляды ошибочными, вскрой перед товарищами их корни, объяви, что больше никогда так делать не будешь. И тогда, возможно, простят: «Ну, поздравили меня с воскресением: / Залепили строгача с занесением! Ой, ой, ой»[486]. Впрочем, песенка эта была написана и пропета много позже.

По всей видимости, М.Т. Данилкин свои объяснения передал лично М.Я. Кокшаровой, увидел ее отчуждение, возможно, услышал, что не такого объяснения от него ждали, все понял и на следующий день написал еще несколько отчаянных строк:

Знаю, что не по рангу мыслю и понимаю суть окружающих явлений.

«Черт меня дернул родиться с душой и талантом…» Проклятое время.

Кто-то должен сидеть в тюрьме – или Дугадко или Данилкин. Раз выпустили Дугадко, то садите Данилкина, компромисс здесь неуместен, преступен, противоречит духу ленинизма. В мире ничего не изменится, если число арестантов пополнится еще одной душой, а число сирот увеличится на 2. Среди многозначных цифр, которыми сейчас жонглируют унылые проповедники идиллий, это ровным счетом ничего не значит. Протрите глаза. И не забывайте, что на русской земле жил и похоронен Ленин. Уверяю, он бы не стал щадить Дугадко – Левина и расправляться с Данилкиным. Сознание этого и поддерживает силы души моей, не убивает веру в правду.

У меня все! Делайте, что хотите!

«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»[487].

Не исключено, что «дополнение к самоприговору» было написано человеком нетрезвым. В конце 1952 г. М.Т. Данилкин много пил; от запоев, как в прошлые годы, в обкомовской больнице не лечился. Врачи диагностировали хронический алкоголизм[488].

М.Я. Кокшарова получила тексты Данилкина, его объяснения, внимательно ознакомилась и составила подробную справку на имя секретаря Ф.М. Прасса «Об антипартийных взглядах и антисоветских утверждениях в произведениях М. Данилкина»:

По своей идейной направленности статьи и пьеса М. Данилкина являются антипартийными, глубоко порочными произведениями, проникнутыми пессимизмом и неверием в победу нашего дела. Читая их, приходишь к выводу, что автор поставил себе задачу во что бы то ни стало показать советскую действительность в самом мрачном свете, охаять созидательный труд советских людей, показать их забитыми, отсталыми, слепо идущими, как выражается М. Данилкин, за своими правителями. М. Данилкину не нравится тот факт, что руководящей и направляющей силой советского общества является Коммунистическая партия. Эту роль он отводит писателям и поэтам, в том числе и себе, заявляя, что его задача состоит в том, чтобы «быть беспристрастным строгим судьей своего века», «выступать добросовестным судьей между народом и теми, кто управляет им» («Жертва обстоятельств», стр. 16, 17). Порывая с принципом партийности в литературе, М. Данилкин пишет: «Русский человек! С тобой сейчас играют злую шутку – усыпляют тебя лживыми похвалами. Не верь фарисеям, а прислушивайся к голосу своих поэтов» (там же, стр. 48). Данилкин прямо выступает против руководителей партии и правительства, утверждая, что «теперь люди создают божества из живых людей – это так называемые вожди» (там же, стр. 47). Будучи недоволен существующими порядками и взяв на себя роль новоявленного пророка, М. Данилкин восклицает: «Люди, вы слышите меня! Или вы оглохли от грохота аплодисментов, ослепли от разноцветных ракетных огней, устали от диких плясок вокруг нового бога, что начинаете терять здравый смысл, человеческий разум» (там же, стр. 59–60)[489].

Процитированный отрывок весь испещрен пометами, сделанными карандашом: «галочками», вопросительными знаками, подчеркиваниями. Видно, что адресат докладной записки внимательно ее читал. Маргиналии такого рода разбросаны по всему тексту.

Заметим, что М.Я. Кокшарова активно использовала признание М.Т. Данилкина, что главный герой пьесы «Жертва обстоятельств» является автопортретом сочинителя. Высказывания Ивана Иванова приписала Михаилу Данилкину, с чем он, впрочем, заранее согласился.

Мария Кокшарова добросовестно перечислила множество иных крамольных высказываний автора от лица Льва Толстого, Михаила Лермонтова и других персонажей рукописи «Глазами классиков», расставила соответствующие оценки: «чудовищное утверждение», «троцкистская клевета», «гнусная мысль», «разглагольствования», «злобная клевета буржуазного писаки», «злопыхатель и клеветник»[490]. Антисемитские выпады М.Т. Данилкина были оставлены без внимания.

В конце концов она сформулировала выводы:

Все приведенное выше выходит за рамки простых упражнений незадачливого автора, а предназначено для печати. Данилкин, ни капельки не смущаясь тем, что каждая строка его «сочинений» наполнена антисоветским содержанием, настойчиво добивается их опубликования, стремится довести свои гнусные мысли до читателя. В этом отношении показательно рассуждение писателя Иванова – главного персонажа пьесы Данилкина «Жертва обстоятельств», которая является автобиографической. «Согласен разделить участь Николая Коперника, но при одном непременном условии, – говорит Иванов – Данилкин, – пусть дойдут до народа мои думы. Они в таких моих работах, как “Ответы на вопросы сына”, “Мысли о Кружилихе”, “Глухариные песни литературного критика”, “Под одной крышей”, “Глазами классиков”, “Русская душа”, “Белинский и наше время” и “Ответ моим обвинителям”».

Вывод:

1) Произведения М. Данилкина являются идейно-порочными, глубоко антипартийными произведениями, наполненными антисоветским содержанием, о чем свидетельствуют приведенные выше выдержки из его статей и пьесы «Жертва обстоятельств».

2) Гнусные мысли, которые автор настойчиво стремится довести до сведения читателя, не являются ошибкой Данилкина, заблуждением, а протаскиваются вполне сознательно, о чем свидетельствует объяснение Данилкина, прилагаемое к этой справке.

Учитывая все это, прошу Вас внести на рассмотрение бюро обкома КПСС вопрос об антипартийных и антисоветских утверждениях в произведениях М. Данилкина[491].

Внизу на машинописном листе от руки написано карандашом: «Примечание: Докладная [нрзб] приложена к протоколу бюро обкома КПСС № 21 от 16/I – 53 г.»[492].

Бюро Молотовского обкома КПСС исключило Данилкина из партии 16 января 1953 г. Доклад по вопросу «О т. Данилкине» – двенадцатому в повестке дня – сделала все та же М.Я. Кокшарова. В принятом единогласно постановлении бюро обкома объявило

…произведения Данилкина М.Т. «Жертва обстоятельств», «Глазами классиков» и другие, написанные им в 1952 г., по своей идейной направленности антипартийными, глубоко порочными произведениями. В своих произведениях Данилкин М.Т. порывает с принципом партийности в литературе, скатывается до отрицания руководящей роли партии, огульно охаивает руководящие кадры партии и советского государства, ревизует политику партии по всем вопросам хозяйственного и культурного строительства. Данилкин М.Т. договаривается до троцкистских утверждений о перерождении Советской власти, о применении подневольного труда в СССР, о наличии аракчеевского режима в общественной и политической жизни советского общества.

В статье «Глазами классиков» и пьесе «Жертва обстоятельств», которые являются пасквилем на советскую действительность, Данилкин М.Т. клевещет на советских людей, обвиняя их в трусости, правдобоязни, холопстве, приспособленчестве, рисует картину разложения советского общества, материальной необеспеченности и страданий простого народа. Бюро обкома КПСС постановляет за антипартийные и антисоветские взгляды и утверждения, высказанные в идейно-порочных произведениях «Глазами классиков» и «Жертва обстоятельств» и др., члена партии с 1932 г., партийный билет № 2168985, Данилкина Михаила Тихоновича как злопыхателя и клеветника из членов партии исключить[493].

До принятия решения члены бюро, что называется, отвели душу. Как вспоминал М.Т. Данилкин на допросе 11 февраля, «выступавшие на заседании бюро характеризовали меня как троцкистское охвостье, космополита, нигилиста, беспробудную бездарность, беспросветную невежду и лодыря»[494]. Заметим на полях, что беспробудных бездарностей в природе не замечено. Обычно говорят о беспробудных пьяницах, но Михаил Данилкин сумел – сознательно или нет – переформулировать обвинения в собственный адрес.

Обидные высказывания руководящих партийцев произвели на М.Т. Данилкина гнетущее впечатление. Он не заметил, что члены бюро сделали то, что не захотели сделать его товарищи по профессии: признали его писателем, в качестве «злопыхателя и клеветника» равновеликим Михаилу Зощенко. Его потрясло, что в стенах обкома никто не захотел слушать его обвинения против жуликов и космополитов, еврейских националистов и их покровителей. Об антисемитских высказываниях М.Т. Данилкина в постановлении бюро также не было сказано ни слова. Руководители Молотовской области обошли молчанием опасную тему. После исключения из партии М.Т. Данилкина у местных органов МГБ были развязаны руки. По одной из версий, Михаил Тихонович не успел сделать и несколько шагов, выйдя из здания обкома, как был арестован[495]. Точнее, задержан[496]. Официально арест был произведен на следующий день – 17 января 1953 г. Постановление на арест Данилкина М.Т., «исключенного из членов КПСС за антипартийные и антисоветские взгляды», было подписано начальником 5-го отдела Управления МГБ СССР по Молотовской области подполковником госбезопасности Лоханиным, утверждено начальником УМГБ подполковником Кремлевым и санкционировано прокурором Молотовской области Яковлевым 17 января 1953 г. Оно повторяло обвинения, сформулированные М.Я. Кокшаровой: «Работы Данилкина являются антипартийными, глубоко порочными и по содержанию резко антисоветскими. В них Данилкин охаивает созидательный труд советских людей, показывает их забитыми, отсталыми, слепо идущими, как он выражается, за своими правителями» и т. д.[497] Если в «постановлении на арест» и есть какие-то различия с докладной запиской партийного работника, то они очень незначительны. Ясно, что начальник 5-го отдела подполковник МГБ Лоханин просто переписал выданный ему партийный документ.

17 января произвели обыск в общежитии по улице Большевистской, где делил комнату с другими слушателями областной партийной школы Михаил Данилкин. Там были изъяты немногочисленные личные вещи: одежда, чемодан, тетради и книги. Места в комнате было мало. Понятно, что летнюю одежду он хранил дома – в Березниках. Однако и в этом случае опись вещей поражает скудостью:

Одни ношеные брюки, одна нательная рубашка, одна пара носков, три полотенца… [498].

Другой обыск на его квартире в Березниках дал больше материалов следствию. Кроме медалей и документов, были обнаружены «личная переписка в количестве 61 письмо, переписка с издательствами и редакциями газет в количестве 79 пакетов, личные записи в блокнотах в кол. 12 блокнотов и записных книжек, папка переписки с советскими и партийными органами на 99 листах, папка рукописей на 286 листах»[499]. Обыск продолжался в течение двух часов. Квартира была небольшая, и документы никто не прятал.

Арест, по всей видимости, нельзя назвать полной неожиданностью для Михаила Данилкина. Слишком часто он писал ранее, что его могут посадить в тюрьму. Может быть, надеялся так отговориться от гнетущей перспективы. Во всяком случае, к аресту он не готовился, иначе бы уничтожил свою записную книжку – «Сокровенные мысли», содержащую множество крамольных высказываний, не известных ни партийным инквизиторам, ни чинам госбезопасности.

Так или иначе, за одни сутки он потерял партийный билет и свободу. Данилкина препроводили в тюрьму, где с ним случился приступ белой горячки. На языке медиков – «абортивный алкогольный делирий»[500]. Проще говоря, этот 40-летний мужчина, лишенный привычной дозы спиртного, переживал мучительную ломку.

Здесь необходимо пояснение. Абортивный алкогольный делирий, как толкует его медицинский справочник, сопровождается обычно состоянием спутанности сознания. Он характеризуется нарушением ориентировки больного в месте и во времени при одновременной сохранности ощущения собственной личности. На фоне измененного сознания отмечаются разнообразные галлюцинации, чаще всего зловещего содержания, аффективные и двигательные расстройства. Настроение отличается крайней неустойчивостью с преобладанием тревоги, страха, ужаса. Постоянная бессонница[501].

Данилкин почувствовал усиление приступов головных болей сразу после ареста. Иногда эти приступы вынуждали его лечь, иначе он боялся, что может упасть. С ним трижды случались обмороки. Дня через два после ареста начались галлюцинации. Он видел «страшные рожи». Ему казалось, что где-то «за стеной кричат галки»[502]. Галлюцинации исчезли примерно в конце января. Но головные боли не прекратились. Именно в это время с Михаилом Тихоновичем начали проводить долговременные ночные допросы.

В состоянии тревоги, потери ориентации, в ситуации психического расстройства его на следующий день вызвали для первого допроса. Такая практика была не совсем обычной для МГБ. Если не было чрезвычайных обстоятельств, подследственного полагалось некоторое время «выдержать» в камере, запугать неизвестностью, подвергнуть жесточайшему психологическому давлению со стороны других заключенных, заставить вспомнить все свои действительные и мнимые преступления, измучить подозрениями в адрес близких и дальних, в общем, сделать более податливым. По этой же причине большинство допросов проводилось ночью или поздним вечером. С Данилкиным поступили иначе. Допрашивали, естественно, по ночам. Однако торопились. Ждать не стали. Следствие полагалось закончить в срок, в течение двух месяцев. За это время Михаила Данилкина допрашивали 19 раз. Очень часто – ежедневно, правильнее написать еженощно, иногда через день. Были недельные паузы во второй – третьей декаде февраля, вызванные болезненным состоянием подследственного и проведением медицинской экспертизы, затем допросы возобновились.

Первый допрос проводил младший лейтенант Болотов, он потребовал от арестанта личных данных о социальном происхождении, о репрессированных родственниках, об образовании. Следователю полагалось заполнить соответствующую анкету. Через час, получив ответы, отправил подследственного в камеру. Тема образования младшего лейтенанта не заинтересовала. А вот социальное происхождение решили проверить. Спустя месяц калужские чекисты допросили односельчанина Михаила Тихоновича. Их интересовало имущественное положение скончавшегося в 1921 г. отца Данилкина: не облагался ли «твердым заданием», «не эксплуатировал ли наемный труд». Тот факт, что твердые задания ввели через семь лет после смерти Тихона Данилкина, чиновников не остановил[503]. Односельчанин кривить душой не стал, рассказал все, как было: «Отец Данилкина имел специальность шорника и плотника, ходил по деревням на заработки, твердым заданием не облагался»[504].

Следующий допрос был 19 января; вел его другой следователь – более высокого ранга. Вопросы задавал старший лейтенант госбезопасности, заместитель начальника отделения Следственного отдела УМГБ Фомичев. В дальнейшем именно он работал над делом М.Т. Данилкина и готовил постановление о предъявлении обвинения. Продолжалось выяснение обстоятельств трудовой и литературной карьеры подследственного. Допрос в соответствии с традициями органов госбезопасности начался поздним вечером, закончился почти в три часа ночи и продолжался четыре с половиной часа. Михаила Данилкина спрашивали о его литературном творчестве: что опубликовано, где именно, что не напечатано. Подследственный сознался, что «напечатанных крупных произведений у меня нет»[505]. Зато готовых к печати рукописей много: сборник очерков «Хозяева жизни», роман «Новоселье» – «был в плане издательства к изданию в 1951 и 1952 годах, но не напечатан»[506].

Затем Фомичев задал вопрос: «Какие еще у вас есть законченные, но не напечатанные произведения?».

Данилкин ответил: «Из законченных, но не напечатанных, в связи с тем что они не предназначались для печати, у меня имеются статьи “Белинский и наше время”, “Ответ моим обвинителям”, “Глазами классиков”, пьеса “Жертва обстоятельств”».

Фомичев продолжал: «Какие вы имеете наброски?».

Данилкин сделал вид, что смысл вопроса не понял, и сообщил, что у него есть черновики новых томов «Новоселья», большой повести «Зрелость» и т. п.[507] На этом допрос закончился.

Михаил Данилкин объяснил, что свои крамольные тексты он публиковать не собирался: ни пьесу, ни фельетоны, т. е., иными словами, «глубоко порочные, антипартийные и резко антисоветские» тексты не предназначались им для распространения и, стало быть, для контрреволюционной агитации, предусмотренной п. 10 ст. 58 УК РСФСР. Он не хотел сидеть в тюрьме.

В следующую ночь допрос был продолжен. Продолжался он около пяти часов: от 22 ч 15 мин до 3 ч 05 мин. Протокол его, исполненный на готовых бланках от руки крупным разборчивым почерком следователя Фомичева, составил 9 листов – 2 листа на час. Ясно, что в протокольную запись попало не все, о чем говорилось в следственной камере. Сперва Фомичев выяснял, «когда и с какой целью были написаны произведения, не предназначенные к печати». Данилкин отвечал, пользуясь при этом самыми обтекаемыми «каучуковыми» формулировками: «Эта статья была написана с целью высказать свое отношение по ряду важных политических вопросов и получить авторитетное замечание о правильности тех или иных моих суждений по этим вопросам. Эта статья предназначалась для Сталина, или для тех лиц, которые по его поручению будут рассматривать мою статью». Тем самым подследственный журналист обозначил линию защиты: у меня, как у коммуниста, возникли некоторые вопросы о текущей политике, и я в соответствии с уставом партии обратился к секретарю ЦК за разъяснениями. В этом моем поступке нет ни грана контрреволюционного умысла, ни какой бы то ни было попытки вести антисоветскую агитацию. Не Сталина же он пытался распропагандировать.

Следователь еще раз потребовал уточнить: «Когда и кому вы разослали эти работы?». Данилкин повторил: Сталину, Фадееву, в Молотовское УМГБ – «и один экземпляр, примерно 18 октября 1952 г. сдал лично секретарю Молотовского обкома партию Мельник».

В конце концов Фомичев перешел к главной теме, потребовав от Данилкина «рассказать об антисоветских измышлениях, изложенных в его работах»[508]. Судя по протоколу, Данилкин не сопротивлялся:

Признаю, что в статье «Глазами классиков» и в пьесе «Жертва обстоятельств» я действительно изложил свои антисоветские измышления. Так, в статье «Глазами классиков» я допустил примешивание к литературным репликам, правильным по своей сути с литературной точки зрения, своих неправильных и вредных антисоветских политических выводов, которые у меня в некоторых местах даже не сообразуются с общим тоном диалогов. В частности, в монологе Чернышевского я изложил свой антисоветский взгляд на труд в советских условиях и идею применения в Советском Союзе – наряду со свободным трудом – «рабского» труда заключенных. Я допустил также антисоветское сравнение строительства египетских пирамид со строительством канала Волго-Дон с целью показать, что «нечего хвалиться этим строительством, и до вас строили» […] Целый ряд антисоветских измышлений я изложил в заключительной главе этой статьи устами участников совещания классиков, и особенно в реплике Некрасова: «Я напишу в новом варианте “Размышление у парадного подъезда” и “Кому живется весело, вольготно на Руси”». […] Кроме того, я признаю, что в реплике Иванова модному литератору: «Таким, как ты, слава куется в Кремле» – мною заложена антисоветская мысль, ибо модный литератор, выведенный мной в пьесе, это тип антисоветский, и, безусловно, утверждение о том, что антисоветскому типу слава куется в Кремле, есть антисоветское утверждение. В этой же пьесе в монологе Иванова о русском народе изложено преувеличенное, болезненное мнение о якобы неправильном отношении к одаренным людям русской национальности. В этом монологе я частный случай с Ивановым возвел в степень политически неправильного и вредного обобщения. Должен признать также, что в сопроводительной записке к этой пьесе в адрес Фадеева, написанной мной в одном экземпляре, я провел абсолютно вредную и неправильную, следовательно, антисоветскую, аналогию нравов нашего времени с нравами времен Екатерины II[509].

Иными словами, Михаил Данилкин не стал оспаривать резолюцию бюро областного партийного комитета, признавшую его сочинения антисоветскими. Здесь он прибег к приему, давно освоенному членами ВКП(б) – КПСС: всегда признавать правильными любые решения, принятые партийными инстанциями, ничем не выдавать свое несогласие с ними. Квалифицировало бюро обкома несколько произведений писателя Данилкина антисоветскими – стало быть, ему надо с ним согласиться даже в кабинете следователя, тем самым снова продемонстрировать свою полную партийную лояльность. Тем более, что он еще до исключения из партии называл именно эти тексты «крайне дерзкими и пугающими»[510]. На сторонний взгляд – даже крамольными: «Все остальные произведения (кроме “Жертва обстоятельств” и “Глазами классиков”. – О. Л., А. К.) “крамольными” не считаю»[511]. Или: «вычеркните крамольные (явно, притом) фразы и выражения»[512].

Признав то, что от него хотел следователь, Михаил Данилкин тут же решил объясниться, почему он совершил такие «абсурдные действия, приведшие его в мир преступников», назвав слабость характера:

Я не смог отделаться от самообольщения, потерял чувство меры в своих поступках и разучился по-партийному пользоваться орудием критики и самокритики. Увлекшись чтением Белинского, Гоголя, Чернышевского, Писарева и Толстого, я не сумел по-марксистски зрело воспринять их идеи, их творческий метод, в силу чего и допустил вредные исторические аналогии и убогие по своим выводам мысли, что, в конце концов, и породило на протяжении второй половины 1952 года и в начале 1953 года целую цепь путаных и вредных антисоветских мыслей, диких поступков и выходок, не достойных звания коммуниста[513].

Здесь Михаил Данилкин попытался сыграть по правилам, предложенным ему следователем. По делам о контрреволюционных преступлениях в практике органов НКВД – МГБ одним из доказательств вины считалось признание подследственного. Данилкин, писавший о ежовщине, по всей вероятности, об этом знал. И следователь мог ему объяснить, что запирательство не поможет, поскольку является продолжением в новых условиях борьбы партии и советского государства. Так поступают только закоренелые преступники. Данилкин мог согласиться с такой логикой и пойти навстречу следователю: вам необходимо признание – что ж, получите его. Только примите во внимание: поступал я преступно по глупости и неразумению, по необразованности и слабости характера. И очень недолго: полгода – не больше. Упоминание про январь 1953 г. здесь отнюдь не случайно. Фомичев напомнил, что в распоряжении следствия находится дневник Данилкина «Сокровенные мысли», хотя в протоколе о нем не сказано ни слова. В записях, помеченных январем 1953 г., он вовсю крамольничал:

Шум вокруг новых работ Сталина очень похож на бурю в стакане воды. Это – образец фарисейства, очень уж похожи на иконы. Русь, Русь!! Куда же, обезумевшая, несешься ты? Или у матерей и отцов нет детей? Или не будет «завтра»? Или и на самом деле удалось обрести спасительные философские камни? Или работать будут неграмотные и арестанты, а остальные – летать и каркать от удовольствия? Уры! Уры! Уры! Глупо и пошло. Пошло и глупо.

И последняя запись перед арестом:

Имена, имена… Все переименовано: города, улицы, поселки, колхозы, заводы, железные дороги… Остаются лишь не переименованы рестораны, кабачки, да общественные уборные. Соблазнительная же штука – мания величия[514].

Впрочем, это заболевание было отнюдь не чуждо и Данилкину. В протокол допроса было записано, что «главный вред, причиненный интересам советского государства, состоит в том», что подследственный «вывел из строя активных работников – себя»[515]. Заметим, что такое признание во многом обесценивало его оправдательную аргументацию, что-де дурные поступки сделаны были человечком маленьким, неразумным и раскаявшимся.

На первом этапе допросов, до предъявления обвинения, время от времени присутствовали, кроме принявшего к производству дела следователя, заместитель начальника УМГБ Молотовской области полковник госбезопасности Федаков и помощник прокурора по специальным делам Рожков.

Следствием была заказана экспертиза литературно-критических и публицистических произведений Данилкина Михаила Тихоновича. Экспертами были назначены профессионалы – член Союза советских писателей, заведующий кафедрой русской литературы педагогического института, старший преподаватель кафедры марксизма-ленинизма университета. Им передали рукописи и машинописные тексты М.Т. Данилкина: пьесу «Жертва обстоятельств», статью «Глазами классиков», статью «Разговор со Сталиным», статью «Ответ моим обвинителям», статью «Трактат о человеческом величии»[516].