«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста

Пустота какая-то образовалась. (А.Н. Толстой. – А. К., О. Л.) в современную жизнь почти не вникал – бросил сухую корку хлеба, прошелся по мукам и умолк. Шолохов начал хорошо, но рано скис. Федин держится особняком и предпочитает срезать острые углы. Фадеев вполне доволен тем, что суслон, хотя и считается моим поклонником. Молодые еще не окрепли, не определились. Они неплохо толкуют о том, что уже могло бы быть, но никак не могут ответить: а почему этого нет. Почему Батмановы и Воропаевы[351] в жизни – редкость, которую днем с огнем надо искать… Гоголь, Некрасов и Щедрин остались совершенно без наследников. Жалко[352].

Признаемся сразу, что слово суслон мы растолковать не смогли. Этимологический словарь, следуя за Далем, называет суслоном снопы, составленные в поле[353]. Данилкин явно имеет в виду какое-то иное значение этого слова.

Михаил Данилкин в отличие от лауреатов Сталинской премии был готов ответить на эти вопросы, но его роман не печатали. Он полагал, что несправедливо.

«Многократное признание литературной одаренности Данилкина, с одной стороны, и упорное нежелание печатать его, дать возможность развернуться его способностям – с другой, не имеют сколько-нибудь удовлетворительных объективных причин, – писал он в обком. – Это результат тех характеристик, которые были созданы весьма важными лицами в разгар борьбы с Дугадко»[354].

Иначе это называлось преследованием за критику.

В текстах 1951–1952 гг. («Ответ моим обвинителям», «Глазами классиков», «Сокровенные мысли», «Разговор с И.В. Сталиным», «Жертва обстоятельств») М.Т. Данилкин открыто излагал свое виденье мира, вольно рассуждал на политические темы, не боялся выйти за пределы, установленные цензурой, партийным протоколом и традициями.

Он писал их большевистским языком, заимствуя слог из партийных постановлений и докладов товарища Сталина: «почтенные учреждения», «политические мерзавцы» и проч., проч., проч. За исключением записной книжки «Сокровенные мысли», все остальные тексты исполнены в жанре памфлета. М.Т. Данилкин тщетно пытался облечь их в иные, более привычные литературные формы. Все его персонажи все равно изъяснялись на одном языке – языке взбунтовавшегося партийного пропагандиста Михаила Данилкина. Так, классики русской литературы собирались у него на «суженное совещание». На нем присутствовали Пушкин, Гоголь, Белинский, Чернышевский и Лермонтов. Один из участников совещания напутствовал своего молодого товарища: «Пусть не чешут языки о нашу душу»[355].

По этим текстам можно реконструировать комплекс политических взглядов, сформировавшихся у Михаила Тихоновича Данилкина под влиянием драматических обстоятельств, которыми изобиловала его жизнь.

Определим исходные моменты. М.Т. Данилкин считал себя марксистом-ленинцем и потому был нацелен на то, чтобы искать классовые корни социальных явлений. Более того, за каждым фактом он обнаруживал тенденцию, как правило, негативную. Считать это свойство личной особенностью автора будет большим преувеличением. Советский язык для обозначения обобщенных отрицательных явлений обогатился множеством слов с суффиксом «изм». Словарь Ушакова (1936–1940 гг.) содержит 415 существительных с этим суффиксом против 79 в «Толковом словаре» Даля[356]. М.Т. Данилкин использует другой суффикс с явно отрицательной окраской, более архаичный – «щина»: дугадковщина, хмелевщина, власовщина. Разве что троцкизм не рискнул переименовать. Здесь мы имеем дело с определенной стилизацией. Данилкин считал себя мастером слова, и, хотя высказывался против злоупотребления формальными приемами («[…] публицистические отступления особенно нужны – прямо, ясно выраженные мнения автора. Без аллегорий, без гипербол и всего остального…»)[357], сам не был чужд некоторой литературной игры. Он и в политике примерял на себя кафтан Стародума и в литературе прибегал к стилю вчерашнего дня – нарочито грубому, неотшлифованному: «А почему же я должен писать дистиллированным языком? Кому он нужен – каменный, холодный? Возможно, для некоторых кандидатов наук?»[358] Язык М. Данилкина насыщен «сильными выражениями» нелитературного свойства. На нем он излагает собственное политическое кредо.

Михаил Данилкин вступил во взрослую жизнь в эпоху строительства великого советского мифа[359]. Клаус Менерт, в начале 1930-х годов имевший в Германии репутацию крупного эксперта по «русскому вопросу», побывал в СССР в качестве постоянного корреспондента, побеседовал с московскими студентами, познакомился с их дневниками и сделал вывод, что в России родился новый миф – миф о сотворении мира человеком. Из капиталистического хаоса Сталин создает в стране гармонию, порядок и справедливость для трудящегося люда. Этика советской молодежи, писал он далее, это мораль бойцов, готовых в жестоких битвах отстаивать новый мир[360].

Космос Михаила Данилкина целиком размещался внутри этого мифа, определившего и горизонты мыслительной деятельности, и, в конечном счете, ее содержание. Более того, он и свое публичное поведение выстраивал по образцам, заданным советским мифом в его первоначальном виде.

Данилкину было свойственно манихейское видение мира, поделенного на светлое и темное полушария.

Светлое он отождествлял с советским, темное – с антисоветским:

Советское – все то, что практически строит коммунизм, что на деле доказало свое желание и способность защищать Родину с оружием в руках, а антисоветское – все то, что лишь орет о коммунизме, что в годы войны продавало булку хлеба за 200 рублей, а литр водки за 1000, что без стыда и совести грабит и лжет.

Советское – все то, что не боится сказать накипевшее на душе, а антисоветское хитрит, лицемерит. Советское, если его убеждают, а не орут на него, способно признать и исправить любую, пусть даже и тяжелую, ошибку, а антисоветское склонно неправильно грешить и каяться, льстить и безудержно болтать – оно как огня боится правды[361].

Заметим, что Данилкин ограничивает поле борьбы темных и светлых сил границами Советского Союза. То, что находится за его пределами, интересует партийного журналиста мало. Он, разумеется, пишет о происках дельцов с Уолл-стрит, о коварных замыслах империалистов, об их пагубном влиянии на души советских людей. Россия сейчас «переживает последнее и самое роковое засилие – иудейское или англо-американское»[362].

Не сомневается он и в грядущей войне: в ближайшие годы «[…] не на компромисс нам придется пойти с Америкой и Англией, а сталкиваться с ними грудь в грудь»[363]. Но и эту будущую схватку сил добра и зла Михаил Данилкин рассматривает с сугубо национальной точки зрения: «Хорошо, очень хорошо, что у нас есть атомная бомба. Но одной бомбы мало – нужна серьезная идеологическая подготовка, моральная ясность. Крайне важно заранее определить направление, характер грядущей войны: в погонах или же без них целесообразно вступать в войну. Это один из важнейших элементов моральной подготовки». И далее: «Вряд ли можно успешно развить и закончить революционные битвы за коммунизм в погонах»[364].

С миром империализма для партийного журналиста все ясно: он обречен на гибель. Однако далеко не все благополучно и в социалистическом мире.

[…] В каждом городе процветает казнокрадство, взяточничество; спивается масса бывших фронтовиков, защитников Отечества, сокрушивших тиранию Гитлера, – из них прибывают все новые и новые пополнения в тюрьмы и лагеря[365].

И это отнюдь не отдельные недостатки. М.Т. Данилкин видит в так называемых отрицательных явлениях происки обновленных контрреволюционных сил.

Мы ищем врага там, где он был вчера. Контрреволюция слов кончилась, наступила пора контрреволюции действия. Враг бьет по второй статье Конституции. Он маскирует свои действия сверхусердным патриотическим шумом, копанием в темных пятнах чужих биографий, осмеянием наших законов под видом борьбы за законность[366].

Напомним, что вторая статья Конституции СССР 1936 г. утверждала: «Политическую основу СССР составляют Советы депутатов трудящихся, выросшие и окрепшие в результате свержения власти помещиков и капиталистов и завоевания диктатуры пролетариата»[367].

Стало быть, по Михаилу Данилкину, контрреволюционерами являются люди, либо подрывающие власть Советов изнутри, либо создающие параллельные неконституционные властные органы. В его сочинениях можно обнаружить краткий очерк истории внутренней контрреволюции – внутренней по отношению к коммунистической партии. В соответствии с духом и буквой «Краткого курса истории ВКП(б)» Михаил Данилкин начинает с разоблачения оппортунизма Э. Бернштейна, К. Каутского, буквально трактуя партийные формулы об агентуре империалистического капитализма в рабочей среде. Эти люди – на самом деле полицейские агенты, зарабатывающие себе на жизнь провокационной деятельностью, едва ли не шпионством: «Суть дела состояла в том, что лютые, непримиримые враги марксизма хотели под прикрытием вполне революционного слова “социализм” удушить революционную борьбу пролетариата, подчинить ее своим интересам»[368]. Им на смену пришел троцкизм.

Организационно связавшись с большевизмом, он делал отчаянные попытки перекрасить большевизм под свой цвет, сгноить его на корню.

Из этого, как известно, ничего не вышло. После смерти Ленина его верный ученик и соратник – Сталин решительно, до конца развенчал троцкизм и примыкающие к нему другие разновидности враждебных ленинизму течений. Настала пора троцкизму и его побочным проявлениям уйти с исторической арены, открыто признать свою несостоятельность[369].

До этих пор Михаил Данилкин излагал сжатый конспект «Краткого курса…». Дальше полагалось остановиться, прочитав последний абзац: «Таковы основные уроки исторического пути, пройденного большевистской партией» – и хорошо усвоить, что означает слово «Конец», которым завершалась книга[370]. История закончилась. И следовало ждать, когда ЦК ВКП(б) примет решение ее продолжить[371]. М.Т. Данилкин шлагбаум не заметил или не захотел заметить и повествование свое продолжил: троцкизм

[…] ушел под прикрытием так называемой ежовщины. Ежовщина есть не что иное, как стремление продлить жизнь троцкизма под новыми, более изощренными прикрытиями. Сделана серьезная попытка оправдать троцкистскую формулу о так называемом термидоре, наносился удар по руководящим органам партии и государства. Спекулируя на повышенной любви миллионов людей к Советской власти, она, ежовщина, попыталась вконец опорочить значение честного партийного слова, посеять между людей излишнюю подозрительность, убить революционную бдительность и создать по возможности больше лазеек для проникновения вовнутрь нашего государства империалистическим контрразведкам.

Со временем и ежовщина была понята, разоблачена и до некоторой степени обезврежена[372].

Здесь Михаил Данилкин зашел за флажки. О ежовщине в партийных кругах говорили очень недолгое время в 1939 г., говорили, но ничего не читали. Нечего было читать. Ни в партийной прессе, ни в «закрытых письмах» ЦК это слово ни разу не упоминалось. В 1956 г. в г. Березники партийного докладчика спрашивали: «Понес ли ответственность за свои действия бывший наркомвнудел Ежов, и где он теперь находится?». Но ответа не получили. «На все вопросы были даны т. Сарычевым исчерпывающие ответы, за исключением вопроса о Ежове»[373].

Зато слово «ежовщина» часто употреблялось в нацистской пропаганде, предназначенной для военнослужащих РККА и жителей оккупированных территорий[374]. Это было словечко из немецких листовок, с которыми вполне мог познакомиться политрук Данилкин.

К слову, мысль об идейной связи левой оппозиции и террористических практик 1937–1938 гг. была артикулирована в партийных кругах в годы Большого террора. Левые в РКП(б) после 1925 г. говорили и писали о возможности перерождения большевистских кадров под влиянием НЭПа в условиях мелкобуржуазного окружения. Лев Сосновский, виднейший деятель объединенной оппозиции, писал из ссылки об уроках «смоленского коррупционного дела»: «Всякий стопроцентно-монолитно голосующий прохвост мог расточать народное достояние как ему только угодно. Вся современная система отчетности и контроля представляет собой фикцию […] Само собой, иностранная буржуазия, видя, как легко удавалось подточить Донбасс, не имела нужды торопиться с уступками нам. С какой стати? Сегодня уголь, завтра нефть, потом металл. Что тогда останется от соввласти?»[375].

Руководство ЦК отвечало: опасности перерождения нет. Партийные кадры в массе своей являются убежденными приверженцами большевизма, имеют настоящую идейную закалку, пролетарской революции термидор не грозит. И вот в 1937 г. НКВД начинает десятками, сотнями и тысячами истреблять номенклатурных работников по обвинению в измене и в подготовке контрреволюционного переворота.

Если принять весь этот кровавый бред сумасшедшего за чистую монету, то получается массовое перерождение большевистских кадров, массовый отказ от социализма, делу которого они отдали всю свою жизнь, и переход к капитализму, с которым боролись всю свою жизнь, массовое ренегатство. Получается, что троцкизм, выдвинувший 15 лет назад тезис об опасности термидорианского перерождения большевистских кадров, был прав, а Вы и партия, громившие за это троцкизм, были неправы. Но как же можно согласиться с этим? Ведь это значит, надо осудить всю борьбу партии с троцкизмом по этому острейшему вопросу, —

писал Сталину из следственной тюрьмы П.Г. Погожев – партийный историк из казаков[376]. Его через два года расстреляли, но вопрос остался. М.Т. Данилкин решил его очень просто: Ежов – последователь Троцкого. Ежовщина, повторимся, следующее, отнюдь не последнее издание троцкизма.

«Вскоре наши враги были вынуждены открыть и вторую главу – на арену жизни вышла так называемая власовщина. Это явление есть не что иное, как проявление троцкизма – ежовщины в условиях фронта»[377]. Для М.Т. Данилкина «власовщина» – явление политическое, вызванное «крупными пороками в воспитании молодежи», «неумением сочетать единоначалие с бюрократизмом», «однобокостью наших законов, принятых в последнее время» с резким креном «в сторону наказания, репрессий»[378]. В этом истолковании «власовщины» мы не находим социального анализа. Ее корни М.Т. Данилкин видит в сбоях системы управления: много наказывали, плохо воспитывали. Но рассуждать в таком ключе о «кучке изменников из бывших кулаков и уголовников» означало крамольничать, т. е., говоря языком партийным, оправдывать предателей.

Михаил Данилкин сделал следующий шаг:

Но в войну наши враги еще не раскрыли своей главной тайны, не показали своего главного резерва. Эту тайну заставили их обнародовать первый серьезный прорыв кольца капиталистического окружения, сильный рост авторитета Советского Союза и Сталина. Под воздействием этих сил они вынуждены были пустить в дело Тито и титовщину как новую, последнюю, завершающую главу в развитии троцкизма. Что же такое титовщина в ее общем принципиальном виде? Это есть не что иное, как попытка под прикрытием авторитета Советского Союза и коммунистических партий насаждать фашизм[379].

Здесь партийный журналист пересказал своими словами резолюцию информационного бюро коммунистических партий «Югославская компартия во власти убийц и шпионов»:

Шпионская группа Тито, Ранковича, Карделя, Джиласа, Пьяде, Гошняка, Масларича, Беблера, Мразовича, Вукмановича, Коча Поповича, Кидрича, Нешковича, Златича, Велебита, Колишевского и др. является врагом рабочего класса и крестьянства, врагом народов Югославии[380].

«Титовщина» Михаилу Данилкину нужна была для того, чтобы вскрыть опасность, грозящую социалистическому строю в его стране.

Тито – отнюдь не чисто югославское, частное явление, а выражение тех изменений, которые произошли в методах действий наших непримиримых классовых врагов, в подрывной работе буржуазии против коммунизма и нашей советской страны[381].

Тито, объяснял Сталину М. Данилкин, «долго жил на территории СССР, он создал (в основном) и свой террористический, фашистский аппарат также на нашей земле под носом у органов нашей контрразведки». В этом тоже виновата ежовщина. С ее помощью «иностранным разведкам удалось перебить значительное количество опытных и честных кадров: на смену им пришли люди малоподготовленные, а нередко и прямые агенты иностранных разведок. Ежовщина сильно притупила революционную бдительность народа […] Ежовщина спутала самое главное понятие: что же следует считать советским, а что антисоветским на данном этапе развития?»[382].

На основании своих личных наблюдений за событиями и людьми в городе большой химии, в Березниках, Михаил Данилкин установил, что и в СССР «титовщина» пустила свои корни. Он назвал имена, и прежде всего Матвея Дугадко, и пустил в ход новое слово «дугадковщина», объяснив, что это и есть «титовщина в тех местах, где не велась война, которые являются нашим военным потенциалом и арсеналом»[383].

Назвав политическое явление, следовало указать на его характерные черты, что Михаил Данилкин и сделал первоначально в письме к Ф.М. Прассу. Следуя сталинской методе, он перечислил признаки «дугадковщины», предварительно их пронумеровав:

1. Очередная отрыжка подлого троцкизма.

2. Попытка оторванных от народа карьеристов и авантюристов любой ценой выскочить в сверхчеловеки и перебить подлинно большевистские кадры под видом якобы борьбы за какие-то особые коммунистические идеалы.

3. Попытка раздуть самые низменные инстинкты проклятого прошлого – национализм и стремление выскочить в хозяйчики.

4. Попытка сделать космополитизм господствующей идеологией.

5. Попытка посеять в народе страх перед силой власти и всемерно раздуть мистику, упадничество и религиозный фанатизм. […]

Какие очевидные признаки гражданской ветви?

1. Извращать партийную политику в подборе, расстановке и воспитании руководящих кадров. Извращалась эта политика несколькими путями:

а) выдвижение на крупную руководящую работу явных прохвостов и нахалов вроде Дугадко, Семченко и проч.;

б) отстранение под флагом выдвижения молодых и растущих, преданных партии Ленина – Сталина, опытных, закаленных в боях за честь и свободу Родины большевистских кадров, превращение их в Уздечкиных, который очень хорошо показан в романе «Кружилиха»[384];

в) превращение изучения революционной теории в нудное, противное начетничество;

г) всяческое поощрение «теории» служить не принципам, а личностям, проще говоря, развитие подхалимства и угодничества;

д) свирепый зажим критики и самокритики, вплоть до медленного умерщвления честного человека, вплоть до того, что службу в Советской армии стоит считать мерой наказания;

е) унижение достоинства тех, кто честно прошел сквозь испытания минувшей войны.

2. Захватить в свои руки командные высоты в экономике, чтобы постепенно развалить колхозы, раздуть, прикрываясь трудностями войны, массовое хищение общественной социалистической собственности:

а) появились крупные воры в важных чинах – они до самого последнего времени не наказывались;

б) эти крупные воры, чтобы сорвать в сущности борьбу за советскую законность, начали пачками судить и сажать простых людей, что, безусловно, вызвало политическое недовольство.

3. Всемерное развитие местнических тенденций. Это делалось под любопытным прикрытием: просить у правительства то, чего оно при всем желании не может дать при данных обстоятельствах, а потом орать в народе: мы что, мы чуткие и заботливые люди, а вот правительство не идет нам навстречу, и одновременно всячески саботировать решения правительства, особенно по дальнейшему развитию производительных сил страны – проще говоря, по новому строительству.

4. Всяческое принижение роли руководящих парторганов – отрыв их от масс, превращение в придаток хозяйственного руководства, превращение их в бюрократические конторы.

5. Разрыв между словом и делом (основной признак оппортунизма любой окраски), между решением и действием.

6. Создание культа так называемых больших и маленьких людей – попытка «теоретически» оправдать карьеризм.

Отсюда напрашивается общий вывод: вероятно, существовала единая, хорошо замаскированная вражеская организация, стремившаяся в период войны уничтожить нашу советскую страну. И Тито с его бандой янычар лишь кусочек этой организации. И можно предположить, что эта организация еще не до конца раскрыта, что так называемые «серьезные ошибки» Хмелевских совсем не ошибки, а определенная, диаметрально противоположная ленинско-сталинской линии ЦК политическая линия. Ведь все признаки, которые сформулированы выше, мы можем найти в поведении Хмелевского и его банды.

[…] Дайте им волю, они бы рубили башку ничуть не хуже, чем это делают янычары Тито (Фраза в рукописи Данилкина зачеркнута. – А. К., О. Л.)[385].

Заметим, что, начав с характеристики политического явления, Михаил Данилкин тут же приписал все его пагубные черты деятельности заговорщиков – «замаскированной вражеской организации», или «банды Хмелевского», готовой перейти к террору. Логика партийного журналиста вполне соответствовала логике «Краткого курса». Любой отход от генеральной линии вел отступников во вражеский лагерь: наниматься на службу иностранным разведкам, заниматься саботажем и готовить террор против честных партийцев, рабочих и колхозников.

Впоследствии Михаил Данилкин самокритично признавался, что «тон и стиль писем крайне неудовлетворителен – много неряшливых, бестактных формулировок. […] Охотно признавая неуклюжесть писем, неловкость их стиля, я даже под страхом смерти не могу отказаться от тех основных положений, которые выдвинуты в письмах. В них поданы крайне важные сигналы. В них делается попытка до конца разобраться в истинном значении “дугадковщины”»[386].

Заметим, что слово «дугадковщина» было выбрано крайне неудачно для описания негативных сторон советской жизни. В нем отчетливо проявлялись личные мотивы разгребателя грязи, выбравшего ничтожного персонажа для характеристики большого политического явления. Заместитель директора завода по ОРС в одном ряду с председателем Реввоенсовета республики, маршалом и главой государства выглядел как-то неприкаянно, даже комично. Михаил Данилкин, по всей вероятности, отдавал себе в этом отчет и потому пытался притянуть на роль главаря заговорщиков секретаря Молотовского обкома, использовал даже термин «хмелевщина», но поднять глаза выше – к кремлевским сидельцам – он пока не решался. Большого Дугадко, равновеликого по должности хотя бы Л.Д. Троцкому, в Москве не искал.

Впрочем, считая себя марксистом, Михаил Данилкин задумался над социальной природой дугадковщины. Рабочая аристократия на Западе породила бернштейнианство и каутскианство, о которых он знал очень немного; мелкая буржуазия вызвала к жизни троцкизм во всех его видах, вплоть до ежовщины. Где та социальная сила, которая нашла себя в дугадковщине и в хмелевщине?

Вначале Михаил Данилкин нашел ее в советском чиновничестве, в людях, «которые ровным счетом не делают ничего полезного, а потребляют очень многое. Эта прослойка уже вскормила и вскармливает явных паразитов и тунеядцев, которые, пользуясь своим пролетарским происхождением, заняли важные руководящие посты, мало чем отличаются по идеологии своей, по методам действий от верной прислуги господ Черчилля и Трумэна. Отсюда, именно отсюда и будут сейчас черпаться кадры шпионов – новые Смушкевичи, Власовы и Тито. Живые образцы этих паразитов назову по фамилиям: Дугадко, Семченко, Хмелевский»[387].

Позднее он использует для их номинации звонкое слово «аристократия», не подозревая, что когда-то подобную эволюцию проделал Жан Поль Марат[388].

В последние годы на крови и горе народа, русского в особенности, вырос огромный паразит, имя которому – аристократия. Приобрел огромный смысл и вес так называемый блат, им модернизированный бизнес. Стремясь к безраздельному могуществу, появившаяся аристократия нарядилась в мундиры, обвешала себя орденами и погонами. Она прячется за высокой стеной самых значительных, самых близких человеческому сердцу понятий: «народ», «демократия», «социализм», «Сталин»[389].

Назвать толпу номенклатурных работников аристократией мог только человек, мало знакомый с историей, почерпнувший знание из наскоро прочитанных художественных текстов – отечественных и французских, из примитивных комментариев к ним. Аристократ для М.Т. Данилкина – это захребетник, который сладко ест и много пьет, всюду ищет выгоду и без зазрения совести пользуется незаслуженными привилегиями, в общем, существо, враждебное народу. Так же и в самом начале Французской революции «слово (аристократ. – А. К., О. Л.) повторялось без разбора»[390].

Новые аристократы, по М. Данилкину, «подлее калмыков и крымских татар. Они противней, трусливей Дантеса!»[391]. Аристократия является опорой нового социалистического абсолютизма. «Ее религия – кастрированный марксизм. Новый бог – Сталин. Новые апостолы – вроде Кагановича и Булганина. Новые Кутузовы в опале – Жуков. В сущности, ничего нового, кроме старинного разгула и разврата, кроме расцветшей жидовской алщности»[392].

К новой аристократии относятся «нахохленные генералы», министры, похожие «на Аракчеева, а не на Ленина»[393].

Данилкин писал Сталину: «Какая-то мелкота, которая торопится побыстрее приобрести себе ранг, напялить мундир с погонами, слепить себе дачу, нарядить свою жену принцессой. Приходят “товарищи-министры”. Ух, как нехорошо! Они и при Вашей жизни творят черт знает что. А что же будет после того, как Вас не станет?»[394].

Новая аристократия, пора напомнить, – это порождение Запада, как бы тот ни назывался капиталистическим окружением, империализмом или цивилизованными странами, – это своего рода троянский конь, почему-то пропущенный в крепость социализма.

Мир Михаила Данилкина был составлен из двух половинок – советской и антисоветской, причем вторая половинка описана им обстоятельно и детально. Ее ядром выступают чиновники и дельцы, называемые им паразитами. Их охраняют «нахохленные, туповатые молодцы в фуражках органов государственной безопасности. Даже я, презирающий смерть, их боюсь, не хочу попасть к ним в лапы»[395].

У них в руках особая власть – не советская, не конституционная, а теневая, договорная, тайная. В официальном «Объяснении», написанном в декабре 1952 г., М. Данилкин утверждал, что в стране сложилось двоевластие.

[…] С одной стороны, официальная советская власть и всесильный, всеобъемлющий иудейский блат. И в народе не зря поговорка уже сложена: “Блат – сильнее Совнаркома”. Первая власть, не получая свежего притока волнующих идей и хороших сил, пухнет, изменяется с внешней стороны: растут, как грибы, ведомства и учреждения, все мешковатей и мешковатей становится аппарат управления. А вторая власть тем временем настойчиво, методично подрывает вторую статью Конституции, усиливает показную шумиху, разрывает еще больше слово с делом и втягивает в орбиту своего влияния все новых и новых любителей поживиться за чужой счет[396].

Он находил его в «многочисленных фактах очковтирательства, казнокрадства и взяточничества», «в политическом распутстве», «в круговой поруке», «в разных дисциплинарных практиках для верхов и низов»[397].

На другом полюсе Данилкин увидел множество простых работящих людей, молодежь, фронтовиков, честных, самоотверженных, угнетенных, подавленных и униженных.

Где, куда подевалась после войны солдатская храбрость, доблесть и дружба? Солдаты священной войны стали походить на кроликов, щиплющих скудный корм. Нередко вижу их, вымаливающих милостыню, вижу их жертвами плутовства прохвостов: на них <нрзб> видимость добропорядочности и правосудия. Нередко вижу их пьяными от горя и несправедливости. Как же это тяжко и горестно[398].

Снова, как в царское время, «улица корчится безъязыкая – ей нечем кричать и разговаривать» (В. Маяковский). Только бессвязно браниться и роптать на судьбу.

«Плач юродивого принял форму тихого стона. Извечная беда России: самодурство у власти, плач и стон народа, терпение до исступления»[399].

Здесь нет борцов, только несчастные люди[400]. Но есть еще Данилкин, срывающий голос в их защиту: «Оранье всегда противно в сравнении со спокойным разговором, а письма эти – крик человека, почуявшего серьезную опасность и пожелавшего привлечь к этой опасности внимание серьезных людей, могущих влиять на ход событий»[401].

«Серьезные люди» здесь – это дань политическому этикету, эвфемизм, чуть-чуть прикрывающий фигуру Сталина.

Сомнения в том, не напрасны ли его усилия, не наивна ли его вера, привели Михаила Данилкина к душевному надлому, запоям, к навязчивым мыслям о самоубийстве. Посмертная судьба Владимира Маяковского давала, однако, надежду на грядущее торжество над врагами. Свои сочинения он искренне считал духовным подвигом, исполнением возложенной на него миссии:

Многие на Руси больны сейчас тяжелой и заразной болезнью иудейского происхождения – правдобоязнью. Некоторые считают правду страшнее топора. Ликвидация этой болезни – одна из важных и трудных задач второй половины ХХ века. Русь всегда была знаменосцем правды. Потому она и смогла стать светочем и надеждой всего человечества. Вот почему Россию нужно хорошенько проветрить сквозняком правды – выгнать из всех углов, заказников ее космополитический смрад[402].

Гонители Михаила Данилкина сильны, они могут бросить его в тюрьму, отправить в каторжные работы, осиротить детей, но этот риск его не останавливал прежде и не остановит впредь: «Сознание ответственности за партбилет, который с честью ношу уже 20 лет, искреннее желание обеспечить нормальную и безопасную жизнь подрастающих детей своих заставляет меня, вопреки самым неблагоприятным репутациям, говорить честно и прямо»[403].

Он заключает «Ответ обвинителям», т. е. пособникам Тито в советской и партийной среде, следующими словами:

«Но я почему-то убежден: пока жив Сталин – ничего плохого не случится – сумею доказать свою правоту»[404].

Действительно, все обличительные речи партийного журналиста, гневные филиппики против дугадковщины, хмелевщины и прочих безобразий обращены к Сталину. С ним он хочет поговорить с глазу на глаз, откровенно, без посредников.

На свете существует весьма ценная и приемлемая для нас мудрость: друг спорит, а недруг поддакивает. Бездумно поддакивать Вам не хочется. Вас нужно уважать по существу. У Вас трудная жизнь, и с точки зрения обывательской в ней нет ничего завидного – хлопоты и хлопоты без конца, думы и думы непрерывно. Вы лишены возможности свободно, без стражи даже погулять там, где хочется, побыть наедине среди природы. Многого Вы лишены, кроме самого главного – ума, доблести и чести. И всего этого не убавится у Вас, если Вы повнимательней прислушаетесь к речам таких людей, как автор этих строк. Они плохого не желали и не желают Вам[405].

«Ум, доблесть и честь» – либо искреннее признание любви к Сталину, либо дань партийной риторике. Во всяком случае, у М. Данилкина появились сомнения поначалу в интеллектуальной силе вождя. По его мнению, Сталин время от времени изрекает глупости. «Или это недуг возраста? Или результат длительной жизни под семью замками? Или голова кружится от успехов?»[406]. Прочтя в газете выступление И.В. Сталина на XIX партийном съезде, журналист вдруг заметил, что тот лжет:

«Никто так не поднимался до высот земного божества, как Сталин последних 10 лет. И никто так тонко не врал, как врет он в последние годы. На словах все правильно, а на деле все наоборот»[407].

Михаил Данилкин тем не менее готов использовать сталинские положения в своей собственной борьбе. О «гоголях и щедриных» речь шла выше. По всей видимости, М. Данилкин отнесся к ним серьезно, в отличие от столичных литераторов[408]. Описывая ситуацию в советском языкознании, Сталин употребил словосочетание «аракчеевский режим»[409]. М. Данилкин тут же распространил эту характеристику на весь советский строй:

«Аракчеевский режим, к сожалению и удивлению, не является привилегией языкознания. Он глубоко проник во все поры жизни. Это я и на собственной шкуре испытал и видел много раз, как испытывают другие и вполне советские люди»[410].

Примерно теми же словами описывал сложившуюся ситуацию в литературоведении возвратившийся из ссылки историк литературы Ю. Оксман:

А ведь людей «с паром вместо души» ужасно много вылезло сейчас на поверхность. Великолепно расправляется с этими людишками И.В. Сталин. Как клопов из сгнившего дивана, вытравляют сейчас аракчеевцев-марристов из всех академических нор. Может быть, дойдет когда-нибудь очередь и до более нам близких участков гуманитарных наук, где вредительства (и объективного, и субъективного) не меньше![411].

Михаил Данилкин здесь явно пытается укрыться в полах шинели вождя, чтобы невозбранно высказать собственные мысли. Это сугубо прагматическая позиция, но не только. Для молотовского газетчика Сталин оставался главным идейным наставником. Михаил Данилкин отдавал себе отчет, что пишет крамолу: «Жутко жить с такими мыслями, их можно высказать разве бумаге или кобыле. Людям говорить этого нельзя: слишком много политиканства и доносничества»[412]. Людям нельзя, но вот Сталину можно – Сталину со старых портретов – человеку, мыслителю, борцу, товарищу[413].

М.Т. Данилкин понимает, однако, что Сталин стал другим: «Сталин-демократ, по-моему, кончился тогда, когда ликвидировал совнарком и восстановил министров, когда устранил военкомов и заставил надеть погоны, когда сам лично напялил мундир генералиссимуса»[414].

Но ему кажется, что не все потеряно, вождя можно переубедить. М.Т. Данилкин пишет Сталину: снимите мундир.

«Не слишком ли большое значение придаете Вы, сын сапожника, этой аккуратной, пестрой, щегольской форме? Вы – заслуженный военачальник, и вряд ли кто может это оспаривать. Но Вам все-таки куда больше подходит прежний костюм – простой, строгий, без галунов и обилия красных полос». Вернитесь к людям труда: «[…] их одежда не только не криклива, но пока и не богата»[415].

Тема одежды в обращении к Сталину имела значение принципиальное. Общественное неравенство в послевоенные годы проявлялось во внешнем виде людей – обуви, носильных вещах, да еще в телосложении. Худые, часто изможденные люди в ватниках, старых армейских шинелях – на одной стороне социального мира; румяные, осанистые, одетые в новое, добротное и чистое – на другой. Все остальные признаки социальных привилегий были скрыты за стенами домов. И нужны были сыскные способности Михаила Данилкина, чтобы разглядеть в квартире начальника ОРСа не просто бачок для подогрева воды, но бачок «оцинкованный»[416].

Сталин, надевший нарядный мундир, – пусть на портретах – становился вождем не людей труда, но новых аристократов.

В текстах М.Т. Данилкина образ вождя становился амбивалентным, двойственным, нечетким. Он, подобно статуе Януса, возвышался на границе между людьми труда и речистыми, шумливыми рыцарями краснобайства, которые «[…] почти ничего не умеют делать практически, явно трусоваты в поступках, в делах. […] бьются за чины и дипломы»[417]. «Доверчивый народ» видит в нем своего избавителя и защитника, уповает на чудо[418]. На деле же он стал предводителем новой аристократии. Вспомним: «Сталин-демократ кончился». Он никого не сможет спасти.

«Я не верю, что Землю сотворил один бог. Не верю и в то, что один человек способен спасти Россию… Не верю и в то, что один человек составляет эпоху. Так могут думать фараоны, а не марксисты»[419].

Здесь М. Данилкин полемизирует с А. Барбюсом, его книгу «Сталин» он читал и даже цитировал в письме к вождю. Читаем у А. Барбюса: «Это человек, который заботится обо всем и обо всех, который создал то, что есть, и создает то, что будет. Он спас. Он спасет»[420].

Тем не менее Михаил Данилкин пишет и пишет Сталину. Пишет и ждет. Вдруг образумится, прислушается к сильному аргументу: задуматься о вечности, подумать, кем он войдет в историю – революционером или заурядным государственным мужем в раззолоченном вицмундире.

Вам, видимо, не суждено будет дожить до коммунизма. И в том нет ничего удивительного и обидного для Вас – Вы не властны избежать извечных законов человеческого бытия. Зато Ваш образ должен прочно войти в коммунизм. И хочется, от души хочется, чтобы он вошел в сознание потомков, явился бы перед их взором не в щегольской позолоте красивого мундира. Эта частность, эта медвежья услуга ваших недалеких и не очень одаренных современников может сильно повредить делу и создать о Вас не совсем точные и справедливые представления среди тех людей, которые, безусловно, сумеют освободиться от тщеславия и множества других пороков и слабостей, свойственных нам, грешным. Сталин-просветитель, Сталин-большевик не очень будет согласовываться с генералиссимусом[421].

Ничего не происходит. Сталин не откликается. Он отвечает через «Правду» экономистам, высказывает свои соображения по поводу языкознания. Тема титовщины в советских условиях его не занимает. Молчит ЦК. Не заявляют о себе органы, подвергнутые новой чистке. Молчание Кремля – еще одно, решающее, свидетельство общего неблагополучия. М. Данилкин заносит в дневник: «Как же плохо, что между Сталиным и народом, который его любит, кем-то проложена толстая изоляционная прослойка бюрократизма, лицемерия, подхалимажа»[422].

Новая аристократия задушила его в своих объятиях. По мнению Михаила Данилкина, и обожествление Сталина – это происки новой аристократии, воспользовавшейся некоторыми чертами характера старого и усталого большевика. «А Сталину я не завидую. Много сделал человек – титан, борец. В благодарность двуличные <нрзб> нудные похвалы казенных моралистов, плевки льстецов, полное лишение свободы. Он – затворник и мученик, достойный не сострадания, а искреннего удивления и сочувствия»[423].

Но дело не только в бюрократии. Сталин сделал свой выбор, «[…] перестал быть народным. За его спиной прячутся мерзость и об_{ман»[424]}.

Разочарование в Сталине в конце концов привело Михаила Данилкина к сомнениям по поводу коммунистической перспективы: «Мы бежим к коммунизму, а он убегает от нас»[425].

Для того чтобы вернуться к социализму, размышлял на бумаге М.Т. Данилкин, может потребоваться новая революция: «Если так пойдет дальше, то понадобится еще одна революция, потребуется свергать новую паразитическую знать и сдирать опять погоны с нахохленных генералов»[426].

Идея «второй» революции составляет конечный, итоговый результат размышлений Михаила Данилкина над судьбами сталинского социализма.

Но расставшись со Сталиным политически, Михаил Данилкин оставался прикованным к нему идейно. Он пользовался сталинским языком: «советское» и «антисоветское», «вражеские заговорщические организации», «троцкизм». Более того, он научился у Сталина писать о себе в третьем лице, выказывать унижение паче гордости: «некий Данилкин», «[…] силой авторитета обкома не ахти как трудно опорочить не только одного, а нескольких Данилкиных. Ясно и другое: при желании с ним нетрудно расправиться самым бесшабашным образом»[427]. Сталин тоже мог при случае сказать о себе: «Да что Сталин, Сталин – человек маленький»[428].

Такое совпадение в мелочах выглядело пародийно и в чем-то вызывающе. Он додумывал за Сталина его же слогом, теми же самыми формулами. Здесь не было полной идентичности. Мысли излагались более топорно. Автор путался в падежах. Не знал правописания слова «термидор», писал его через два «е», видимо, поймал на слух во время лекции в партшколе. Его тексты переполнены личными переживаниями глубоко обиженного человека. Все так, но по смыслу и по стилю, по свободе обращения с фактами – это сталинский текст.

Логика М.Т. Данилкина вполне совпадала с логикой «Краткого курса истории ВКП(б)». Демонология тоже. Он верил в заговоры, не сомневался в измене И.Б. Тито и советских военачальников. Про «ленинградское дело» он, по-видимому, ничего не знал. Когда писал о сложившемся двоевластии, ссылался на фельетоны в столичной печати, но отнюдь не на разоблачения «вельможных чиновников»[429]. Для аргументации он мог бы сослаться на чистку партийных кадров в 1937 г., разоблачал же он троцкистов с мандатом ЦК в романе «Новоселье». Но в своих потаенных текстах он этого не сделал. Более того, заклеймил чистку ежовщиной – троцкизмом в действии. В этой оценке явно ощущалась какая-то недоговоренность. Николай Иванович Ежов – троцкист, т. е. лицо, подчиненное изгнанному врагу народа и агенту гестапо, международному авантюристу Л.Д. Троцкому. Однако нарком внутренних дел был членом «почтенных учреждений» – советского правительства, ЦК ВКП(б), работал в тесном сотрудничестве с партийными аппаратами, подчинялся соответствующим директивам. Не было ли у него покровителя на самом верху? Кто награждал его орденами, одобрял и поощрял? Кто был настоящим Троцким?

Может быть, троцкизм в этом контексте – пустая идеологическая формула, дань традиции, привычное обозначение внутреннего врага? Учил в те годы А. Фадеев своего товарища по перу: не увлекайся критикой, помни, что «есть у писателя в современной обстановке более опасный враг, ибо он господствует во всех странах, кроме стран нашего блока, а у нас чаще всего выступает троцкизмом»[430]. Под троцкизм подверстать можно было любые слова и дела, расходящиеся с партийным курсом. В 1946 г. комиссия ЦК обвинила министра госбезопасности В.Н. Меркулова в том, что «во время войны было прекращено преследование троцкистов»[431].

Вполне возможно, что и для М.Т. Данилкина троцкизм не был пропагандистским фантомом, но реальной враждебной политической силой, остановить которую мог только террор.

Вот только в органы, специально для репрессивных операций предназначенные, он нисколько не верил. Одобрял террор против врагов демократический – снизу, а не сверху, не по циркулярам, а самочинно, ссылаясь при этом на военный опыт.