«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста

На пленуме Молотовского областного комитета партии высокопоставленный чиновник из ЦК ВКП(б) Д.Г. Смирнов, перечисляя собравшимся политические ошибки их первого секретаря, указал на его неправильное отношение к критике: «Корреспондент областной газеты “Звезда” в гор. Березники, член ВКП(б) тов. Данилкин считался одним из лучших корреспондентов газеты, но после того, как он стал писать критические корреспонденции в областную газету, писать письма в обком и ЦК ВКП(б) о недостатках партийных, советских и хозяйственных организаций и лично тов. Хмелевского, отношение к нему обкома и редактора областной газеты резко изменилось. В октябре 1948 г. по согласию тов. Хмелевского Данилкин под предлогом выдвижения был направлен в армию для использования на газетной работе, хотя в этом не было никакой надобности. После поданного им заявления в ЦК ВКП(б) о том, что мобилизацией в армию хотят от него избавиться, обком отозвал тов. Данилкина из армии, но гонение на него продолжалось»[270]. Тогда Кузьма Михайлович Хмелевский с критикой согласился: «В своем докладе тов. Смирнов совершенно верно приводил пример, как поступили с корреспондентом “Звезды” тов. Данилкиным. Тов. Данилкин правильно критиковал недостатки Березниковского горкома и некоторых работников обкома. Вместо того чтобы его поддержать, я не реагировал на его освобождение»[271]. К этому моменту ЦК ВКП(б) уже освободил от должности самого Хмелевского как «зажимщика критики», насаждавшего «небольшевистские нравы», подбиравшего кадры «по принципу знакомства и угодничества»[272]. Члены пленума единогласно это решение одобрили. «Не могу я уходить в могилу с таким клеймом. Оно оскорбительно, гнетет меня», – писал спустя годы К.М. Хмелевский Б.Н. Назаровскому[273].

По всей вероятности, М.Т. Данилкин узнал о своем триумфе не сразу. На пленум, решавший организационные вопросы, посторонних не звали. Да и вообще, в большие собрания Михаила Тихоновича старались не пускать – и не только потому, что ходил в каких-то обносках, выделяясь даже из послевоенной бедно и скудно одетой толпы своим «неопрятным видом»[274], но главным образом из-за его особого пристрастия к горячительным напиткам. «Когда он пьян, то бывает очень неспокойным»[275]. В официальной «Cправке о работе в редакции газеты “Звезда” члена ВКП(б) тов. Данилкина М.Т.» упоминается инцидент на совещании редакторов газет в Молотовском горкоме партии, когда пьяного и буйного собкора по Березникам товарищи по профессии силой выводили из зала[276]. Чтобы освободиться от алкогольной зависимости или хотя бы ослабить на время ее влияние, Михаил Тихонович после запоев ложился на реабилитацию, как Фадеев, в спецбольницу для номенклатурных работников. Через 10 дней после пленума Данилкин был госпитализирован с диагнозом «алкогольная интоксикация», так что, скорее всего, 13 января он уже не был полностью дееспособным[277]. О высокой поддержке, однако же, ему рассказали. В своих новых письмах по инстанциям журналист иной раз на высказывания Д.Г. Смирнова ссылался и время от времени увольнение К.М. Хмелевского ставил себе в заслугу. Здесь он, скорее всего, ошибался. На секретаря обкома в ЦК жаловались многие. Часто без подписи. Писали, что он пьет с подчиненными, заступается за негодных людей, не прислушивается к критике. Анонимов разыскивали. Если получалось, брали с них объяснения:

По отношению первого секретаря обкома ВКП(б) тов. Хмелевского и председателя облисполкома тов. Швецова, что они пьянствуют совместно, и неудовлетворительного руководства областью я просто не обдумал, грубо выразился, признаю ошибку, что это неправильно поступил. Те случаи выпивки Швецова, Хмелевского после сессии облисполкома в 1945 и 1946 гг. в Нижней Курье, в день отдыха летом 1945 г., второй раз под осень 1945 г. не давали мне основания писать, что они часто пьют, и это может привести к неудовлетворительному руководству области. Такой вывод я сделал лишь потому, что тов. Швецов очень грубо лично ко мне относился, и особенно за последнее время предложил немедленно меня выселить из квартиры по ул. Луначарского, 32, кв. 19…[278].

На смену одним жалобщикам приходили другие. Надо было давать объяснения в ЦК:

Далее в анонимном письме содержится утверждение, что Горовой заявил, будто секретарь обкома ВКП(б) тов. Хмелевский незаконно получил себе диплом об окончании университета. Горового сейчас в Молотове нет, и поэтому мы не смогли спросить его, говорил ли он. Но независимо от этого мы можем твердо заявить, что это утверждение является клеветническим, т. к. тов. Хмелевский никакого диплома об окончании университета не получал[279].

Обвинения М.Т. Данилкина были использованы секретарем ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым, чтобы затеять очередное областное дело, на этот раз Молотовское. К.М. Хмелевский писал позднее: «Никаких объективных оснований для избиения кадров и оплевывания работы обкома не было. Показатели были хорошими, руководители честными, и без преувеличения можно сказать – неплохими организаторами. Вся эта свистопляска была инспирирована, потому что я несколько раз поспорил с Маленковым, обратился через его голову к Сталину с жалобой, и он (Маленков) получил тогда замечание. В этом собака зарыта. Все же остальное – чепуха. Была дана команда – и нас сожрали»[280].

Михаила Данилкина бывший секретарь обкома трактовал «типом» и «проходимцем», который «ловко спекулируя на лозунге самокритики, кое-кого ввел в заблуждение»[281].

Михаил Данилкин после пленума к работе приступил не сразу. До февраля 1950 г. он находился в больнице, где лечился от алкоголизма с диагнозом «реактивный невроз, сопровождаемый головными болями, зрительными и слуховыми галлюцинациями и обморочным состоянием»[282].

Едва выйдя из больницы, он обращается с письмом в адрес нового секретаря обкома Ф.М. Прасса:

Вы совсем еще недавно вышли из стен Сталинского ЦК. Вас послали в одну из крупнейших индустриальных областей Советского Союза для того, чтобы Вы с честью выполнили волю ЦК. С Вами можно говорить откровенно. Настала пора говорить так – во весь голос, по примеру Владимира Владимировича Маяковского. Наберитесь терпения и выслушайте внимательно.

После этого вступления Михаил Данилкин пространно объясняет, почему он не антисоветчик, расписывает свои злоключения и излагает свое политическое кредо:

Я враг – опасный и непримиримый. Но для кого? Для Дугадко – Семченко – Хмелевского, для тех, кто глумился и продолжает еще глумиться над святыми для любого большевика принципами марксизма-ленинизма. Кто, по недоброму примеру Тито и его банды, пытался и пытается опорочить, разрушить уклад советской жизни, политически озлобить наших, советских людей.

Задав эти и подобные им вопросы, собкор «Звезды» тут же сделал предложения:

Привлечь к строжайшей партийной ответственности людей, травивших коммуниста Данилкина как бешеного волка, как «антисоветчика».

В конце концов М. Данилкин поделился личными проблемами:

У меня в связи (сами поймите) с крупными передрягами страшно обветшало тело – кажется, достукался до полового бессилия, до того, что в ближайшее время могу стать алкоголиком. Если нужен я партии, то спасите.

Для спасения Михаил Тихонович попросил материальную помощь, чтобы «не подохнуть с голоду», и творческий отпуск для завершения «партийного романа»[283].

Ф.М. Прасс пропустил мимо ушей политические филиппики не совсем физически здорового журналиста, но человеку помог. Молотовское книжное издательство заключило договор с молодым автором и приступило к регулярным выплатам аванса за неоконченный роман «Новоселье». В 1950 г. М. Данилкин получил 9945 руб. – сумму по тем временам весьма приличную[284]. В июне того же года Михаила Тихоновича снова направили в больницу – долечиваться.

Прежде чем принять курс лечения, Михаил Данилкин послал Ф.М. Прассу еще два письма. В первом из них собкор «Звезды» сообщил о «тревожном, крайне опасном положении на азотно-туковом заводе» – результате «вредительства» со стороны директора завода Семченко и его «ставленников». Он потребовал направить в Березники

[…] авторитетную комиссию, и пусть она установит: наличие множества фактов грубейшего зажима критики; наличие фактов расправы с коммунистами за то, что они коммунисты; наличие фактов избиения наших, большевистских руководящих кадров самыми подлыми, чисто троцкистскими методами; наличие явного вредительства на азотно-туковом заводе. И пока будет работать эта комиссия, арестовать таких, как Семченко, Зырянов и Гельбух, ибо они вольно или невольно, для коммунистов это безразлично, работают в пользу какой-то иностранной разведки. Непростительно нам воспринимать явную подлость как обычные ошибки. […] Стража в фуражках органов государственной безопасности, которой совсем немало в Березниках, к сожалению, слишком мелко пашет и дальше своего носа не видит. Мерзавцы, вроде чистенького, гладенького карьериста (прошу задуматься над смыслом этого слова без помощи словаря) Семченко, под носом у этой стражи уже выводят важнейший завод из строя. Вчитайтесь получше только в текст речи этого подлеца, и вы поймете меня вполне[285].

В следующем письме, датированном 8 мая, Данилкин указывал на неудовлетворительную работу строительного треста, разоблачал прокурора Булошникова, который «[…] при молчаливом согласии горкома партии с давних пор проводит антипартийную, антисоветскую линию в карательной политике – он пачками садит в тюрьму молодежь, невинных советских людей, выгораживая крупных воров и явных проходимцев […]»[286].

На такие письма полагалось реагировать. В них были приведены конкретные факты и предъявлены тяжкие обвинения руководящим работникам. Секретариат обкома создал комиссию по проверке заявлений тов. Данилкина. В нее вошли два инструктора обкома, сотрудники управления МГБ и областной прокуратуры. Материалы этой комиссии собраны в отдельной папке под заголовком «Заявления т. Данилкова(!) М. в ЦК и обком ВКП(б) об ответственных работниках г. Березники. 5 октября 1948 – 19 октября 1950». Комиссия установила, что в своих конкретных обвинениях заявитель большей частью прав. На самом деле, трест «Севуралтяжстрой» сорвал установленные правительством сроки строительства магниевого завода. На самом деле, технические эксперименты на азотно-туковом заводе проводились без достаточной подготовки. На самом деле, прокурор Булошников допускал в работе волокиту. Тем не менее никого из руководителей, упомянутых в письмах, «[…] нет оснований обвинять […] в злоумышленной антисоветской и прочей деятельности»[287].

Ни Ф.М. Прасс, ни его сотрудники не хотели повторения «Ленинградского дела» в пределах вверенной им области. Этого был не в состоянии понять журналист М. Данилкин, вновь обращающийся в ЦК с жалобой на А.Т. Семченко. В ответе обкома звучали металлические ноты:

Установлено, что тов. Данилкин, используя серьезные недостатки в работе азотно-тукового завода, треста «Севуралтяжстрой» и городской прокуратуры, а также недостатки и ошибки в работе т.т. Семченко, Почтарева и Булошникова, клеветнически обвинил их в антипартийной деятельности[288].

Работники прокуратуры признали свои ошибки, в том числе и ту, что не привлекли к уголовной ответственности за антипедагогические действия бывшего заместителя директора РУ № 22. Помощник областного прокурора по спецделам Найданов информировал секретаря обкома:

По делу бывшего директора СпецРУ № 22 Акулова жалоба тов. Данилкина в основном подтвердилась. […] Кроме того, из материалов дела усматривается достаточно оснований для привлечения к уголовной ответственности по ст. 109 УК бывшего помощника директора СпецРУ по культурно-воспитательной работе Данилкина по фактам антипедагогического воспитания детей, выраженного в организации коллективных пьянок в лагерный период 1949 года, где Данилкин являлся начальником лагеря РУ № 22, хулиганских выходок пьяного Данилкина, когда последний в стадии сильного опьянения, ругаясь нецензурной бранью, гонялся за учениками РУ[289].

Прокурор Булошников, к этому времени переведенный на ту же должность в г. Лысьву, дописывал объяснительную записку:

Данилкин не был допрошен по поводу систематической пьянки его в пионерском лагере, потому что он с 30 октября по 15 декабря 1949 г. на территории г. Березников не находился и на работе нигде не числился[290]. М.Т. Данилкин в течение двух лет сохранил свою должность собкора. Местное начальство терпело его с трудом. Почитатели ждали новых критических материалов. Один из них – А.П. Байгулов – осенью 1953 г. написал Н.С. Хрущеву с просьбой освободить из заключения М.Т. Данилкина как пострадавшего за критику[291].

После поступления в областную партийную школу М.Т. Данилкин сдал дела, переписку с обкомом прекратил, в газету писать перестал. Нашел для себя новых корреспондентов – тов. Сталина, Александра Фадеева.

А.Т. Семченко в октябре 1951 г. был вновь избран членом Молотовского обкома партии. Ровно через год Министерство химической промышленности назначило его директором Днепродзержинского азотно-тукового завода. Оттуда затребовали характеристику. 22 декабря 1952 г. секретарь Молотовского обкома Пономарев подписал документ:

Постановлением бюро Молотовского обкома партии отмечалось, что он ослабил руководство заводом, допустил неразборчивость при подборе руководящих кадров и не проявил необходимой требовательности к командному составу завода по устранению недостатков, неактивно поддерживал новые передовые начинания, продолжительное время возражал против внедрения на заводе индивидуального хозрасчета. […] С обязанностями директора справлялся. К критическим замечаниям относился правильно[292].

Больше Михаил Данилкин и Александр Семченко не встречались друг с другом.

Глава 3

«Природа наградила меня басом Маяковского…»

Мы столь подробно реконструировали жизненный путь Михаила Данилкина, чтобы понять ментальные основания его картины мира – дробной, рассогласованной, противоречивой, однако покоящейся на прочном и неизменном фундаменте, сложившемся в процессе его личной истории.

У М. Данилкина было несчастливое детство. Алкоголик-отец, душевнобольная мать. Беспризорничество в семье. Он на следствии так и не смог вспомнить годы рождения родителей. Косые взгляды односельчан. Упреки, возможно, побои. Укрепившаяся навсегда ненависть к богатым и сытым; неприятие любого благоустроенного быта. И тогда становится понятным доброе отношение замполита к детям-сиротам из СпецРУ № 22. В них Данилкин увидел себя. Будучи членом партийной номенклатуры, он ментально оставался все тем же маргиналом, беспризорником, оборванцем, как в детские годы. Сложившийся в детские годы ресентимент по отношению к обеспеченным, добропорядочным гражданам остался с ним на всю жизнь. Иначе не понять его ненависть к Матвею Дугадко – ненависть, переплавленную в зловещий символ – «дугадковщину».

У Данилкина была, однако, счастливая молодость. Совсем юнцом он участвовал в коллективизации, вымещая ненависть к богачам так неистово, так азартно, что после организации колхозов, завершения периода бури и натиска ему пришлось покинуть село, отказаться от должности и пойти в рабочие. Но из деревни он ушел победителем. И это чувство укрепилось в нем на строительных площадках Березниковского химического комбината. Он был среди победителей природы, но также косности, саботажа, неверия в лучшее будущее. И он чувствовал себя равным среди них.

Военный опыт был у Михаила Данилкина иным. Он почувствовал, что его победу все время пытались украсть генералы, люди в золотых погонах и орденах. «Батюшка мой! – писал он Сталину. – Сколько же сейчас этих погон и рангов! Нужно целое производство по изготовлению кантов, лампас, погонов. А Чапаев хорош был и без них. А образ Чапаева, скажем прямо, понятнее и дороже образа маршала Рокоссовского»[293]. И в конце концов, победу в войне украли. Так же, впрочем, как и победу в Березниках в годы ежовщины. Но победы все-таки были, и они рождали надежду на справедливость, веру в коммунистическое будущее.

В школе, а впоследствии в газете Данилкин ощутил силу печатного слова. Ему показалось, что он победил и его. Литературным даром он не обладал, но не подозревал об этом. Ему казалось, что словом, если оно искреннее, подлинное и настоящее, можно победить любую грубую материю. Нужно только найти собеседника, способного понять и, самое главное, превратить слово в дело: устранить препятствия, прогнать, а лучше наказать паразитов, мобилизовать массы. Таким собеседником мог быть только человек, олицетворяющий власть. Именно поэтому Михаил Данилкин все время претендовал на роль бескорыстного советника либо секретаря обкома, либо Сталина. Он чуждался любых материальных эквивалентов высокого положения: хорошей одежды, добротной обуви, обустроенного жилья. Высшей ценностью оставалась власть – власть слова, вовремя подсказанного вождю и тут же претворенного в жизнь. И если что-то дурное происходило в мире, то его совершили злоумышленники, либо спрятавшиеся за правильные слова, либо исказившие их смысл и потому подлежащие разоблачению и наказанию.

На наш взгляд, эти идеи обладали для Михаила Данилкина всеми свойствами архетипа – индивидуально приобретенного культурного наследия, свернутого до простейших символов, неотрефлексированного, потаенного, но живого[294]. Он мог по-разному относиться к Сталину – очаровываться им или, напротив, разочаровываться, выстраивать из партийного языка новые символы или давать жизнь старым, предлагать те или иные меры, но все эти интеллектуальные упражнения были притянуты к готовому и неизменному культурному архетипу.

Вернемся, однако, к событиям 1952 г.

К тому времени всех участников партийных боев без правил развели побитыми по разным углам площадки.

К.М. Хмелевский пережил измену ближайших сотрудников: «За это время я прозрел, насмотрелся на людей лицемерных, гадких, отвратительных, умеющих прятать подлость за маской принципиальности и нравственности»[295]. Смог выдержать атаки партийных инквизиторов: «2 года церберы Шкирятова копались в этом г-не, из кожи вон лезли и ничего не могли доказать»[296]. Партийный билет и маленькую должность в аппарате ЦК Кузьма Михайлович сохранил.

М.З. Дугадко был освобожден из мест заключения и на правах вольнонаемного работал «начальником подсобных предприятий строительно-монтажной конторы управления “Уралалмаз”»[297].

А.Т. Семченко сохранил должность директора азотно-тукового завода. Новое руководство Министерства химической промышленности извлекло уроки из уголовного дела: к ордену по случаю 20-летия завода не представило. Вместо этого инициировало проверки на предприятии, искало и находило нарушения и предлагало директору «обеспечить на заводе укрепление государственной дисциплины»[298].

Б.Н. Назаровский потерял место ответственного редактора областной газеты. Его перебросили на работу в Молотовское книжное издательство, отнюдь не на руководящую должность. При нем осталось искусство большевистского слова. На совещаниях писательского актива он объяснял, как преодолеть пагубное влияние критиков-космополитов: «Главным героем нашей литературы был и будет гармоничный человек, мысль, чувство, воля которого отданы созданию нового общества. Он типичен для нашего времени»[299].

Михаил Данилкин вносил редакторскую правку в рукопись романа «Новоселье», публиковал очерки и брошюры, критиковал в писательских собраниях руководителей книжного издательства за то, что плохо поддерживают молодые дарования, перестраховываются, за безыскусной литературной формой не различают богатое идейное содержание. Ему отвечал секретарь обкома Иван Александрович Мельник:

…Позволю себе сделать одно замечание на выступление тов. Данилкина. Он выступил с большой обидой на критику, которой была подвергнута на страницах газеты «Звезда» его повесть «Наш город»… Тов. Данилкин поставил здесь два вопроса рецензенту, а именно: отражена ли в произведении правда жизни, полезна или вредна повесть? Но это не все вопросы. Есть необходимость поставить еще один вопрос: что представляет собой произведение в художественном отношении? Я читал эту повесть и должен сказать, что автор рецензии добросовестно разобрал ее и доказал, что произведение сырое, недоработанное. Вместо того чтобы правильно воспринять эту критику, тов. Данилкин обрушился на автора рецензии и на редакцию, которые стремятся помочь ему. Подобное отношение к критике не может способствовать росту тов. Данилкина как молодого писателя, а несет большой вред его творческой работе. Кто берется за перо, идет в литературу, но не прислушивается к критике, тот наверняка погибший для литературы человек[300].

Михаил Данилкин себя таковым не считал и продолжал работать над рукописью большого романа. С И.А. Мельником свел счеты по-литературному. В пьесе «Жертва обстоятельств» появилось значительное лицо — отрицательный персонаж, повторявший суждения Ивана Мельника по поводу писательского труда.

Михаил Данилкин отдал в издательство сборник критических статей, в которых снова подчеркнул свое кредо: художественная форма – это что-то второстепенное; главное – это правда жизни и, естественно, полезность делу коммунистического строительства. Рукопись похвалили за идейность, но вернули автору «из-за существенных недостатков»:

В своем нынешнем виде она вряд ли может быть принята в печать каким-либо издательством. Да и большинство собранных здесь статей написаны автором два-три года назад, в какой-то степени представляют уже запоздалый отклик на события литературной жизни[301].

У Михаила Данилкина явно угасал интерес к газетной работе, в «Звезде» публиковался редко без прежнего азарта, не упускал, конечно, случая по мелочи уколоть своих врагов – того же А.Т. Семченко:

Руководители цеха несколько лет просят директора завода тов. Семченко остеклить рамы и сделать вторые, зимние. И в течение четырех лет директор добродушно обещает: «Будет сделано, только не горячитесь»[302].

На своих товарищей по профессии Михаил Тихонович производил впечатление человека опустившегося. В редакции все чаще появлялся нетрезвым. «Видела его во дворе редакции в сильно опьяненном состоянии»[303]. Скандалил. Стрелял у сослуживцев рубли на выпивку: «Лично у меня и у других сотрудников иногда просил занять ему пять рублей на сто грамм водки»[304].

В сентябре 1952 г. М.Т. Данилкин ушел из профессии, записался слушателем в областную партийную школу, переехал из Березников в г. Молотов, из семейного дома переселился в общежитие, в комнату на несколько человек, сел за парту, исправно записывал лекции. При обыске у него обнаружили больше 40 тетрадей с конспектами[305].

По ночам, когда товарищи по учебе спали, писал свои новые сочинения – странную смесь из политических доносов, критических наблюдений, самооправданий, обличений, фантастических видений, небрежно обернутых в художественную форму. Затем отвозил в Березники, в редакцию местной газеты, отдавал машинистке на переписывание, та ворчала, но делала: «С Данилкина нелегко получить за работу»[306].

Перепечатанные тексты – «Ответ моим обвинителям», «Белинский и наше время» – отправлял спецпочтой в Москву на имя Сталина, пьесу «Глазами классиков» отослал А. Фадееву[307]. Черновики хранил дома. Ждал ответов, надеялся, что адресат в Кремле прочтет и откликнется не ответным письмом, нет, – директивной статьей или постановлением. Данилкин надеялся, что ему «удастся пробить дорогу к тем, кто может по-человечески, по-марксистски оценивать положение вещей, чтобы поговорить по душам»[308]. Что пройдет месяц-другой, и «возможно, самое ближайшее время подтвердит и мою правоту»[309]. Ничего, однако, не происходило. И Сталин, и Фадеев молчали.

В общем, М.Т. Данилкин понимал, что он потерпел полное поражение: его неприятели живут и здравствуют, руководители Молотовского обкома отмахиваются от его новых разоблачений, книги не печатаются. За спиной шепчутся: пьяница, клеветник, антисоветчик. «Я потерял веру во все»[310].

Михаил Данилкин себя жалел. Очень. У нас есть возможность представить его внутреннее самоощущение по одному сугубо личному тексту: пьесе «Жертва обстоятельств». Драматургическая форма здесь чисто внешняя. Вся трагедия в четырех картинах – по сути, многословный монолог героя – журналиста и писателя Ивана Ивановича Иванова, т. е. самого Михаила Данилкина, слегка прикрытого псевдонимом.

Иванов – даже не alter ego Михаила Данилкина, не его литературный двойник, а любовно выписанный автопортрет, исполненный в самых патетических тонах. «Какой красивый и любопытный человек, – говорит о нем старый профессор-окулист, – истинно русский тип: честный, прямой, думающий. (Такие люди. – А. К., О. Л.) нужны России, очень нужны»[311].

Данилкин неоднократно заявлял о том, что он идентифицирует себя с главным героем. У них одинаковые судьбы, одни и те же произведения: «По центральному образу эта пьеса является автобиографической. [Ее сочинение] могло помочь и следственным органам в выяснении причин моего самоубийства», – показал впоследствии М.Т. Данилкин на одном из первых допросов[312].

Главный герой «еще мальчишкой был на первых хлебозаготовках, участвовал в создании колхозов, в раскулачивании. А юность моя прошла на лесах одной из новостроек Урала в первую пятилетку. А седину, как тебе известно, я приобрел в окопах минувшей войны»[313].

И вот такого русского богатыря, несгибаемого большевика, писателя с большим талантом затравили «литературные начальники», «значительные лица», рецензенты и редакторы с характерными фамилиями «Вульман и Жульман», которые на него «харкают космополитической блевотиной»[314].

«Батюшки! Куда же я попал? Неужели в Америку? Вульман? Жульман? А Иванов среди них затесался»[315].

Он не смог пробить бюрократическое средостенье между народом и вождем: «Существует кордон секретарей, против которых и Сталин бессилен»[316].

Человека, «которого природа наградила басом Маяковского, затравили. Он окончил свою жизнь самоубийством: “Я гибну от духовного удушья, как жалкая ощипанная сволочь”. Иванов принимает яд»[317].

Михаил Данилкин послал рукопись в Молотовское управление МГБ, чтобы помочь сотрудникам органов в расследовании его грядущего самоубийства. Однако вместо яда Михаил Данилкин травил себя алкоголем.

Он попал в ситуацию, которую не прочитанные им философы-экзистенциалисты назвали бы пограничной, т. е. связанной «с глубоким потрясением человека, в результате которого он осуществляет свой прорыв» к самому себе[318]. И Михаилу Данилкину заново предстояло определить, кем он является на советской земле. Свое собственное «Я» он пытался описать и раньше. Следует только помнить, что был он человеком публичным, пишущим, которому было важно предъявить себя новому читателю. И тут очень сложно отделить представительскую сторону собственного самоопределения от личной самооценки. Когда он шел в бой против трехглавого чудовища «Дугадко – Семченко – Хмелевский», знал, конечно, что рискует, но был опьянен воинственным азартом, надеялся на победу и вербовал союзников. В 1950 г. он писал новому секретарю обкома КПСС Ф.М. Прассу о себе: «…большевик, а не холодный, равнодушный ко всему начетчик», «большевистский журналист», представлялся «бывшим военным комиссаром Красной армии», одним «из воинствующих большевистских активистов, зорких сталинских глаз»[319]. Этого ему показалось мало, и одно из своих писем он заключил словами: «Я – продукт Советской власти и, если хотите знать, ее гордость»[320]. Здесь речь идет, конечно, о самопрезентации – пафосной, претенциозной, напыщенной, совсем не уместной в деловой переписке. Адресат – унылый партийный чиновник явно находил такие притязания журналиста нескромными, возможно, смешными и никак на них не реагировал.

Михаил Данилкин объявлял себя поборником аскетизма. Дело здесь было не только в нехватке денег. Небрежное отношение к собственному костюму – отличительная черта, своеобразный символ демократического стиля, оформившегося в радикальной среде последователей М. Бакунина и П. Ткачева.

«Прежде всего нигилизм объявил войну так называемой условной лжи культурной жизни. Его отличительной чертой была абсолютная искренность. И во имя ее нигилизм отказался сам – и требовал, чтобы то же сделали другие, – от суеверий, предрассудков, привычек и обычаев», – вспоминал эпизоды боев «на культурном фронте» Петр Кропоткин[321]. Журналист из г. Березники таким предрассудком считал красивую одежду.

Данилкин одевает героиню очерка (молодую женщину – начальника цеха) «в мужского покроя рабочий костюм из серого шинельного сукна»[322] и любуется ею. Отрицательные персонажи его фельетонов, напротив, появляются в шелке, дорогих мехах, в фетре.

Когда я вижу на красивой, здоровой женщине шелк, кружева и прочее, чем женщины щекочут наши чувства, то невольно спрашиваю: а пробовала ли она, эта прелестная особа, доить корову своими руками, вязать кружева, а знает ли она, как трудно выращивать коконы шелка-сырца, ткать нарядные ковры»[323].

Если какой-либо гражданин стремился к личному комфорту, к благоустроенному быту, он становился для неистового ревнителя советской морали фигурой подозрительной по части контр революции:

Разве человек, верящий в крепость Советской власти, способен на такие действия? Нет, конечно. Зачем ему запасы денег, барахла и особняки, если он уверен: Советская власть обеспечит меня, не бросит в беде[324].

Историком языка замечено: «Самосознание возможно только, если оно переживается по контрасту»[325]. Михаил Данилкин подобрал для себя антипода. В его многочисленных писаниях им стал Матвей Дугадко, преобразованный в символическую фигуру дельца, стяжателя, врага Советской власти.

«Кто-то должен сидеть в тюрьме – или Дугадко, или Данилкин. Раз выпустили Дугадко, то садите Данилкина, компромисс здесь неуместен, преступен, противоречит духу ленинизма», – писал он в обком партии[326].

Пером журналиста М.З. Дугадко был превращен в полную противоположность автору. Данилкин был худ – Дугадко «раздобрел телом». Данилкин донашивал армейскую шинель – Дугадко, напротив, даже супругу одел «в шелк, дорогие меха, фетр»[327]. Данилкин опирается «на силу правды, на веру в марксистско-ленинские идеи» – Дугадко, напротив, «на силу приятельских связей»[328].

Образ Матвея Дугадко буквально преследует автора. Он видит в нем зловещую фигуру погубителя социализма, опаснейшего врага, носителя разрушительных идей космополитизма, еврейского духа «крохоборства, стяжательства, двоедушия»[329]. На его фоне Михаил Данилкин рисует свой автопортрет талантливого, гордого, отважного, прямого русского человека – большевика по убеждениям и образу жизни.

В пограничной ситуации 1952 г. представление о собственном «Я» у Михаила Данилкина изменилось. Он увидел в себе прежде всего писателя, наследника великих имен русской литературы, борца за правду жизни, едва ли не современного Гоголя или Щедрина. На М.Т. Данилкина ободряюще подействовал пассаж из отчетного доклада ЦК XIX съезду КПСС: «И в нашем обществе нужны Гоголь и Щедрин, которые огнем боевой сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, что тормозит движение вперед»[330].

Он немедленно примерил на себя образ большого писателя Земли русской:

[…] Закончил работу над вершиной своего творчества – трагедией «Жертва обстоятельств». .Страшная правда жизни сама по себе вылилась из души моей. Вылилась и хорошо во всех отношениях легла на бумагу. Есть все: и горячие чувства, и мудрость, и сюжет, и нужные слова, нужный тон. Частности и целое слились воедино, как монолит. Это творение свое я могу смело приравнять к таким памятникам литературы, как «Слово о полку Игореве», «Памятник» Пушкина, «На смерть поэта» Лермонтова, «Письмо к Гоголю» Белинского, «Во весь голос» Маяковского[331].

В то же время газеты печатали длинные списки лауреатов Сталинской премии: М. Бубеннов, С. Бабаевский, Е. Мальцев, В. Попов…

Михаил Данилкин полагал, что он пишет не хуже. Только его зажимают и не публикуют потому, что «в литературно-издательских организациях» торжествуют холопский дух, чинопочитание, страх перед свежим словом, угодничество литературным генералам – «модным писателям», пресмыкательство перед сильными мира сего[332]. И так будет до тех пор, пока ЦК не наведет в них порядок: «Без вмешательства Кремля такую серьезную и важную задачу не решишь, путь для Гоголей и Щедриных не расчистишь»[333].

Михаил Данилкин уточняет свое кредо: для настоящих писателей «нет чинопочитательского холопства, а есть служение какой-то истине, идее. Для них действителен лишь один закон – правда истины, какой бы горькой и соленой она ни была… и в советских условиях они обязаны иметь личные наблюдения над жизнью, личные мнения, личные суждения о людях»[334].

«Правда истины» – очень неуклюжее выражение. Надо сказать, что Михаил Данилкин с художественным словом обходился по-свойски, не чурался ни тавтологии, ни смешения стилей, ни употребления архаизмов, вроде «алщности» с устойчивым эпитетом «жидовской»[335]. Это ему не мешало считать себя крупной литературной силой, законным претендентом на должность Гоголя или Салтыкова-Щедрина. На одном из первых допросов Михаил Данилкин признал свою основную вину в том, что

…поддавшись воздействию ряда частных обстоятельств, вывел из строя активных работников себя как человека, доказавшего практически свои способности к серьезному и крайне нужному литературному труду, достигшего определенных результатов и творческой зрелости.

Я не оправдал надежд честных, упорно работающих советских людей, которые верили мне и искренне хотели видеть меня воинствующим большевистским литератором[336].

Честный писатель – фигура более важная, чем партийный или военный начальник. «100 секретарей обкомов, 1000 генералов легче найти, чем одного Гоголя»[337].

И как большевистский литератор он нашел себе иного антипода – Константина Михайловича Симонова.

«Что касается моей неприязни к Симонову – на нее имею право. Кто может мне запретить иметь о нем личное мнение?» – писал М. Данилкин в обком КПСС[338].

Он-де «не поэт, а ловкий ремесленник. Слава у него не по заслугам»[339]. Ее выковали в Кремле. «Будьте уверены: из таких, как Симонов, Гоголь и Щедрин не получится, он им страшен»[340].

Как водится, свою литературную оценку М.Т. Данилкин подкрепил оценкой классовой:

[…] Прикиньте-ка: какой величины дистанция между Симоновым и рядовым рабочим, колхозником?

– Но он сам когда-то был токарем.

И лорд Бивербрук вышел из самых низов[341].

Министр авиастроения в военном кабинете У. Черчилля здесь был помянут всуе. Барон Бивербрук начинал свою карьеру биржевым маклером в Монреале[342].

В своих нападках на К. Симонова Михаил Тихонович не был оригинален. В кругу молодых сталинских лауреатов поэта не любили, считали чужим. М. Шолохов эти чувства разделял. Свою неприязнь выразил в печатном слове, назвал Симонова барином: «Когда же и от кого получил Симонов паспорт на маститость и бессмертие?»[343]. Заметим, что поводом для гневных филиппик советского классика явилась критика К. Симоновым предложения М. Бубеннова отменить писательские псевдонимы, которые и «сейчас для отдельных окололитературных типов халтурщиков… служат средством маскировки и позволяют им заниматься всевозможными злоупотреблениями и махинациями в печати»[344]. М. Данилкину, посвятившему свое перо разоблачению разного рода «политических мерзавцев», такой подход был и понятен, и симпатичен. В своем очерке «Новая жизнь старого завода» он успел высказать свое нелицеприятное мнение о людях «с двойными русско-иностранными фамилиями»[345]. Антисемитская направленность публикации оттолкнуть его не могла. Напротив, она позволила высветить действительную позицию К. Симонова как ходатая по делам безродных космополитов. Надо сказать, что М. Данилкин ценил литературное творчество М. Бубеннова, неоднократно обращался в своих текстах к персонажам «Белой березы». Тут имела место и политическая логика. Если К. Симонов – барин, то М. Бубеннов – человек из народа.

Михаил Данилкин был далек от московских литераторов. На дачи к ним не ездил, не встречался с гуляющим Бубенновым. Соседка свежеиспеченного сталинского лауреата вспоминала через 40 лет: «Когда Сталин похвалил его “Белую березу”, он совсем распоясался, хамил всем, купил специальную машину для выездов на охоту, в пьяном виде поколачивал жену и тому подобное»[346].

В кругу людей, настроенных критически к режиму, Симонов также пользовался дурной репутацией. После разговоров с Анной Ахматовой британский литературовед И. Берлин писал о нем: «Наиболее удачливой и показательной фигурой такого типа является журналист, драматург и поэт Константин Симонов, который написал множество произведений низкого качества, но утверждал в них с непогрешимым ортодоксальным чувством правильный тип советского героя – храброго, пуританского, простого, благородного, альтруистического, посвятившего себя полностью служению своей стране»[347].

Константин Симонов спустя годы признавал: «Я был именно в этот период тем, что склонны называть “выскочками”»[348].

О Симонове сплетничали. Михаил Данилкин поверил. Об остальных молчали, тем самым помогли сохранить М. Данилкину перво зданную чистоту взгляда на современную литературу. С тогдашними писателями он лично не был знаком. Мог видеть и слышать при ехавшего в г. Молотов в 1948 г. Аркадия Первенцева. Тот перед провинциальной публикой вовсе не стеснялся: за выступления в Домах офицеров брал деньги «с фронтовых товарищей», фамильярничал, напоминал о своем родстве с Маяковским. Местные интеллигенты жаловались «на развязное поведение Первенцева, вызывающе грубые ответы, оскорблявшие самолюбие задававших вопросы, вульгарные выражения и сплошное самовосхваление»[349].

О молодых литераторах А. Первенцев высказывался пренебрежительно: мало-де пишут, ленятся, очень любят деньги. Между собой рассуждают так:

«“Дайте мне аванс 3000 рублей, 6-месячную путевку на курорт, я там напишу роман или повесть… Да жену обеспечьте”. А он там за девочками пробегает и ничего не напишет. А когда ему разъясняешь это, он думает: “Вот влезли в редакции сволочи, вроде Фадеева, и затирают нас, молодых”»[350].

Михаил Данилкин к молодым лауреатам относился более снисходительно, похваливал свысока. Классиков советской прозы тоже ценил невысоко. В его памфлете «Глазами классиков» есть зачеркнутый абзац. В нем Данилкин высказывался по поводу современной ему литературной ситуации, от имени Льва Николаевича Толстого раздавал желчные характеристики маститым писателям: