«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста

Материалов уголовного дела обнаружить не удалось. В переписке обкома можно найти только краткие справки о нем.

Все остальные сведения о М.З. Дугадко содержатся в писаниях его гонителя Михаила Данилкина. Они сверстники. Матвей Дугадко родился в 1914 г. Факт случайный, но Данилкин придавал ему особое значение. Нам не понять этого акцента в газетных публикациях, если мы забудем то обстоятельство, что в пределах ранней советской культуры конфликт между поколениями не только признавался, но и приобретал отчетливо выраженный классовый характер. Те, кто родился после 1910 г., считались первым по-настоящему советским поколением.

«Поколение в публичной (официозной) речи приравнивалось к классу. Класс, который представляло старшее поколение, был обречен на отживание, умирание, причем не мирное, не “эволюционное”»[203].

Добавим к этому верному суждению М. Чудаковой лишь одно уточнение. Такое отношение к поколениям было господствующим в 1930-е годы – во время политического созревания М. Данилкина. Поэтому он и увидел в оборотистом хозяйственнике зловещую и символическую фигуру. Буржуазное зло проникло в сплоченные ряды строителей новой жизни. Были и иные причины. Матвей Дугадко соединял в себе все черты, не симпатичные комиссару Данилкину. Он профессионально занимался торговлей, знал толк в добротных вещах, избежал фронта, эвакуировался в Березники из западных областей Союза, да к тому же был евреем. Последних Михаил Тихонович на дух не выносил. Если ему приходилось дипломатничать по этому поводу, то получалось крайне неуклюже: «На первый взгляд может показаться, что у меня имеется слепая, животная ненависть к евреям вообще. Нет у меня ее. Это подтверждается тем фактом, что моим адвокатом на суде выступал еврей»[204].

Столь же неприязненно отнесся бывший политрук Данилкин и к директору азотно-тукового завода 36-летнему Александру Тимофеевичу Семченко – уроженцу Донбасса. Окончив техникум по специальности «технолог химического производства», молодой специалист работал в гор. Горловке, откуда был эвакуирован в Березники[205]. Здесь он показал себя «исключительно волевым командиром производства», был награжден орденом и выдвинут на партийную работу. В течение полутора лет (декабрь 1944 г. – апрель 1946 г.) А.Т. Семченко был секретарем Березниковского горкома. Последние полгода – первым секретарем. Новой должностью он явно тяготился и при первой возможности вернулся на хозяйственную работу – директором азотно-тукового завода. Здесь он столкнулся с сильной оппозицией. Ветераны предприятия из числа главных специалистов и начальников цехов отнеслись к нему как к выскочке. В официальной характеристике об этом сказано следующее:

«С приходом на завод встретился с такой ненормальностью, когда часть из руководящих работников не поддерживала его, не проявляла инициативу в решении вопросов. На требования тов. Семченко ссылаются, что они указаний конкретных от него не получают (это касается начальников отделов и некоторых заместителей директора)»[206].

Михаил Данилкин, некогда работавший на этом заводе, эти настроения перенял сразу. К тому же Семченко ему активно не понравился: манеры вежливые, обходителен, «при нем можно зарабатывать», ездит на курорты, автомашину «Москвич» купил. Герой тыла. Явный карьерист:

Мимо него пронеслась минувшая война со всеми ее ужасами и бедами: он сумел использовать это тяжелое время в целях резкого улучшения своего благополучия. Оно стало самой лучшей, самой счастливой порой в его жизни[207].

В этом пассаже из неопубликованной статьи Михаила Данилкина сквозит жгучая обида фронтовика, вернувшегося домой и заметившего, что все ключевые места заняты ловкачами и освобождать их никто не собирается.

Когда мы вернулись с войны, Я понял, что мы не нужны. Захлебываясь от ностальгии, От несовершенной вины, Я понял: иные, другие, Совсем не такие нужны. Господствовала прямота, И вскользь сообщалося людям, Что заняты ваши места. И освобождать их не будем[208].

Михаил Данилкин увидел в этом несправедливость и попытался ее исправить. Первый удар он нанес по Дугадко.

Судя по всему, Матвей Дугадко был талантливым хозяйственником. Иначе не объяснить ни его влияние в руководящих областных и городских властных структурах, ни его известность в руководстве химической отрасли страны (на процессе М. Дугадко назывались имена секретаря обкома К.М. Хмелевского и министра химической промышленности СССР М.Г. Первухина), ни настойчивые попытки непосредственного начальника оградить его от уголовного преследования. М. Дугадко был одним из тех, кто в военные годы обеспечивал снабжение продовольствием значительной части населения г. Березники, в том числе партийно-советских кадров города, а также области. Себя он также не забывал. Организатор продуктового снабжения «в период войны приобрел такой вес, какого в ту пору не имел местный горком партии»[209].

Человек, ведающий продовольствием, был фигурой значительной. Он умел его добывать. Во всяком случае, про другого держателя продовольственных ресурсов директора совхоза «Усолье» Г.С. Ночевку уже знакомый нам майор Беланов писал, что тот может прекращать уголовные дела, «благодаря большому влиянию, действующему снабжением продуктами за счет совхоза»[210]. Можно предположить, что М.З. Дугадко ни в чем не уступал своему партнеру.

Против Матвея Дугадко выступил Михаил Данилкин, опубликовавший в газете «Звезда» под прозрачным псевдонимом «Тихонов Мих.» фельетон «Дугадко процветает». Вот несколько выдержек из него:

…Дугадко заявился к нам в начале войны. Он эвакуировался с Запада в глубокий тыл, и телом был худ, и костюмишко на нем был так себе. …Работая в Березниках, он не только раздобрел телом, но и снискал себе славу одного из самых обеспеченных во всех отношениях жителей города. И на сильно раздобревшую супругу его любо поглядеть: на ней вещицы из золота, шелк, дорогие меха, фетр и прочее и так далее.

…Сведущие люди говорят, что на ремонт и оборудование квартиры (Дугадко. – О. Л., А. К.) истрачено около 40 (сорока!) тысяч рублей. Нам достоверно известны только частности этого дела. Государственных средств потрачено без малого десять тысяч. В ванной комнате установлена не просто колонка, а колонка из нержавеющей стали. Знай наших!

…На днях официальным расследованием установлено, что Дугадко в 1947 г. получил 45 тысяч рублей премий. При этом законными основаниями подкреплены только 17. А остальные 28?

…В трудолюбивом, грамотном и честном коллективе азотчиков он слывет грубияном с теми, кто рангом пониже, недоступным для очень многих вельможей. Он пытался проникнуть в ряды большевистской партии – его не приняли как недостойного. Разве это пустяки? И все же Дугадко процветает – легко бросается тысячами рублей, капитально благоустраивает свое житье-бытье, сочиняет рапорты об успехах, с помпой отмечает эти успехи. …Явно неприлично выглядит процветание Дугадко. Оно слишком не в ладах не только с основами коммунистической нравственности, но и с основами советской законности[211].

Весь фельетон по сути своей представлял развернутую иллюстрацию к расхожей житейской истине: от трудов праведных не наживешь палат каменных. Если Дугадко живет зажиточно, стало быть, он вор и должен сидеть в тюрьме.

Автор понимал, на кого он замахивается, и потому провел предварительное расследование, познакомился с бухгалтерскими документами, поговорил с рабочими, ремонтирующими квартиру, получил доступ к накладным, видимо, воспользовался доверительной информацией от недоброжелателей начальника ОРСа из числа его сослуживцев. Имя одного из них – секретаря партбюро – он впоследствии раскрыл в письме в обком партии.

Последние слова фельетона должны были стать сигналом для городской прокуратуры для возбуждения уголовного дела по факту публикации. Она, однако, не спешила переходить к активным действиям. Прокурор Булошников сообщил о начале расследования, и только. У него могли быть на это свои резоны: ждал указаний от областной прокуратуры; не обнаружил в поведении героя фельетона ничего криминального; не захотел ссориться с руководством азотно-тукового завода, знал, на кого можно руку поднимать, а на кого нельзя.

Директор завода увидел в публикации прямые нападки на предприятие, а значит, и на себя самого. Тем более приказ о премиях, выплаченных без законного основания, подписывал директор. К тому же он очень не хотел терять ценного работника. Энергии А.Т. Семченко было не занимать. Он даже в областную прокуратуру дважды съездил – хлопотать о прекращении дела[212]. Так или иначе, но М. Дугадко в прокуратуру повесткой вызвали, допросили и отпустили, не оформив подписки о невыезде. Опасения А.Т. Семченко подтвердились. Министерство химической промышленности освободило Дугадко от работы на азотно-туковом комбинате – и он покинул город.

Михаил Данилкин такого поворота событий не ожидал. Он был готов к гонениям, к острой бескомпромиссной борьбе, но с заранее предрешенным исходом: арестом Дугадко, примерным наказанием его покровителей, соответствующим постановлением горкома, наконец. Ничего этого не было. Горком молчал и, вопреки правилам, не сообщал в областную газету о принятых мерах. Видимо, наивному М. Данилкину знающие люди объяснили, что к чему: у Дугадко всюду – и в Молотове, и в Березниках – свои люди; ничего не выйдет; отступись. М. Данилкина эти рассуждения крайне возмутили. Он не хотел выглядеть беспомощным и смешным:

Меня искренне не только встревожило, но и кровно обидело, как коммуниста, отдавшего бескорыстно все свои лучшие годы служению партии и Родине, твердо сложившееся мнение у честных людей – кадровых рабочих, инженеров, партийных работников и т. д. – о том, что «с Дугадко ничего, никто и никогда не сделает. Он сила. У него повсюду имеются рука и твердая поддержка»[213].

Нельзя сказать, что М. Данилкин полностью отверг мнение своих собеседников. Он извлек из них иные выводы: не поможет Молотов – поможет Москва. Михаил Данилкин пишет в ЦК. Копию направляет в Молотовский обком. Письмо это, датированное 18 июня 1948 г., в пермском архиве обнаружить не удалось. Судя по иным документам, М. Данилкин в нем включает «тему Дугадко» в более широкий контекст, называет покровителей и задается вопросом об общественных причинах этого явления. При каких условиях мог подвизаться на руководящей должности жулик, ловкач и пройдоха? Почему его терпели в социалистическом индустриальном городе?

Из ЦК письмо, по всей видимости, переправили в обком с указанием «разобраться и доложить». В Березники поехала комиссия, в которую вошли областной прокурор, работник обкома и представитель газеты «Звезда», готовить вопрос для бюро обкома. Тогда же «Звезда» опубликовала редакционный материал «Медлительный прокурор и бойкий Дугадко». В этом фельетоне приводились данные ведомственной ревизии в ОРСе, вновь упоминалось о незаконно полученных премиях. Дугадко без обиняков был назван преступником. Однако газета целилась в иные фигуры:

«Не делает эта история чести и людям, которым был непосредственно подчинен Дугадко и которые заняли в его деле позицию благожелательного нейтралитета. Мы имеем в виду прежде всего директора Березниковского азотно-тукового завода тов. Семченко и заместителя начальника ГлавУРСа Министерства химической промышленности тов. Турчинова». В этом обвинении наиболее зловеще звучали вводные слова «прежде всего». Стало быть, были и другие сторонники благожелательного нейтралитета, о которых газета сообщит позже. Главной мишенью газеты были органы прокуратуры. Городскому прокурору Булошникову выговаривалось за неспешность в проведении следственных действий, но не только: «Он-то знал, что имеет дело с достаточно опытным преступником, и мог бы действовать оперативнее». Подобный упрек адресовался и областному прокурору – Д. Куляпину: «Такая медлительность на руку преступникам. …Рабочие и служащие Березников, которым достаточно намозолил глаза “процветающий Дугадко”, справедливо возмущены тем, что он до сих пор не сидит на скамье подсудимых. Не пора ли высказаться по этому поводу и Березниковскому горкому ВКП(б), которому давно следовало бы разобраться не только в делах самого Дугадко, но и в делах тех, кто ему покровительствует»[214].

Появление в газете редакционной статьи означало, что Б.Н. Назаровский счел для себя необходимым отойти на безопасное расстояние от первого секретаря. Не обратить внимание на статью он не мог.

Все корреспонденции, вплоть до информационных заметок, Борис Никандрович внимательно просматривал перед тем, как переправить в типографию. Делал он это обычно вечерами. К утру на его столе оставались материалы, которые необходимо доработать. К каждому приколота бумажка, что нужно еще сделать, уточнить, поправить, или вообще написать заново, если проблема того заслуживает», – вспоминает о редакторском стиле Назаровского один из его сотрудников[215].

Б.Н. Назаровский в мае 1948 г. наградил М.Т. Данилкина денежной премией «за энергичное и инициативное выполнение заданий»[216]. Впоследствии К.М. Хмелевский по-дружески укорял своего старого, но не вполне верного товарища: «Грешным делом, признаюсь, я заподозрил тебя в трусости и перестраховке и даже поделился своими сомнениями с Куляпиным»[217].

Комиссия обкома закончила свою работу составлением соответствующей справки, в которой признавала недостатки в работе прокуратуры, в кадровой политике горкома и в руководстве азотно-туковым заводом. Под таким давлением прокуратура выписала ордер на арест М.З. Дугадко и объявила его во всесоюзный розыск.

В то же время комиссия заинтересовалась общественным лицом заявителя и обнаружила: «Собкор “Звезды” однобоко, только в черном цвете видит жизнь Березников и освещает ее в печати. […] Собкор “Звезды” с недоверием относится к любому ответственному работнику, который не бывал на фронте. […] Собкор “Звезды” поставил себя так, что с ним уже боятся говорить ответственные работники. […] Собкор “Звезды” охотно ловит каждый слушок и берет его на веру»[218].

Вывод из этой справки следовал однозначный. Политического доверия журналист Данилкин не заслуживает. Доводчику первый кнут. Михаил Тихонович пытался сопротивляться, отправил секретарю обкома К.М. Хмелевскому дерзкое письмо:

Вам, конечно, известно, что мною было написано письмо в ЦК ВКП(б), датированное 18 июня 1948 года. Текст этого письма и все приложения к нему имеются в обкоме партии. Причиной, послужившей тому, что я написал это письмо, было мое выступление в газете «Звезда» от 4 апреля 1948 года с фельетоном «Дугадко процветает». Вполне возможно, что я поступил неправильно, написав письмо не в обком, а сразу в ЦК. Я вполне понимал и понимаю, что это сильно затрагивает самолюбие некоторых областных руководителей и ставит в неловкое положение автора письма.

Вам нетрудно согласиться со мной в том, что и опубликованный в «Звезде» фельетон, и мои последующие выступления в городской газете, и само письмо в ЦК не преследовали и не могли преследовать личных шкурных целей. Наоборот, для спокойной личной жизни делать это было явно нецелесообразно: меня никто не обижал, жил я вполне нормально, за мной была прочная репутация одного из лучших собкоров «Звезды». Меня, уже немолодого коммуниста и видавшего виды советского гражданина, взволновал и заинтересовал общеполитического порядка вопрос:

Как это могло получиться, что на 31-м году Октябрьской революции в крупнейшем рабочем центре не только области, но и страны мог занять столь большое общественное положение, мог безнаказанно долгое время творить крупные уголовные преступления явный паразит, каким является Дугадко?

Далее Данилкин многословно жаловался на необъективность и предвзятость областной комиссии, приехавшей в Березники «расследовать мое письмо в ЦК ВКП(б)»: не с теми разговаривали, не о том спрашивали, не тем интересовались, слишком быстро уехали. Хуже того, «комиссия всем своим авторитетом навалилась на автора письма, чтобы всячески очернить его и свести на нет содержание письма». Перечислив подробнейшим образом упреки в свой адрес, он в последнем абзаце письма прочел нотацию всемогущему секретарю:

Что же получилось, в конце концов? Получилось совсем не то, что должно было получиться на самом деле и не как-то иначе: проходимцы и политические прохвосты, виновность которых не опровержимо доказана, благополучно отбыли из Березников, здравствуют и плюют на все и всех, а мне теперь (человеку, ровно ничем не обесчещенному и невиноватому) приходится доказывать, что я не верблюд […]

[…]

Тов. Хмелевский! Для меня и для Вас вполне ясно, что силой авторитета обкома не ахти как трудно опорочить не только одного, а нескольких Данилкиных. Ясно и другое: при желании с ним нетрудно расправиться самым бесшабашным образом. Но кому и зачем это нужно?

[…]

Вольно или невольно, а получилось, что слова более опытных и предусмотрительных березниковцев о неуязвимости Дугадко подтвердились. Снисходительность к этому прохвосту после двукратных выступлений в областной газете, попытки комиссии обкома партии показать (без всяких оснований) собкора «Звезды» в самом мрачном виде ничего, кроме политического вреда, дать не могут. Теперь тем паче никому не запретишь думать и говорить: «Дугадко неуязвим. Каждого желающего поднять на него или ему подобного руку, ничего, кроме неприятности, постичь не может».

Прошу Вас, товарищ Хмелевский, сделать из сказанного необходимые партийные выводы.

С коммунистическим приветом! Член ВКП(б) М. Данилкин[219]

Михаил Данилкин неудачно выбрал адресата для пафосных деклараций.

В конфликте Данилкин – Дугадко Кузьма Михайлович, конечно же, был на стороне второго. Даже М. Данилкин признавал, что «ОРС на заводе и в дни войны, и после работал и работает хорошо»[220].

Матвей Зайвелевич мог раздобыть продукты для заводских рабочих и служащих, получить все причитающееся по установленным фондам из сбытовых организаций. Те без соответствующей мзды ничего не отдавали. Прокурор области напомнил секретарю обкома:

В 1945 г. областная прокуратура в порядке общенадзорной работы установила, что в сбытовых организациях г. Молотова почти ничего нельзя получить по фондам без взаимных услуг и, как я теперь восстановил по имеющимся в областной прокуратуре документам, на имя секретаря обкома тов. Гусарова была представлена большая по содержанию по этому поводу докладная записка[221].

Какая польза от Михаила Тихоновича? Тем более что журналист метил не только в М.З. Дугадко, но и в директора завода А.Т. Семченко, члена областного комитета партии (избран единогласно в феврале 1948 г.[222]), по мнению знающих людей, любимца К.М. Хмелевского. Об этом обстоятельстве Данилкину могли и не рассказать. Но вряд ли он мог не знать, что подвергает критике и осмеянию основной принцип кадровой политики первого секретаря – ставку на людей, умеющих работать.

К.М. Хмелевский был убежден в том, что судить о человеке нужно по тому, как он справляется с возложенными на него обязанностями. «Если предприятие, та или иная организация выполняют план, справляются с производственными заданиями, то и руководители хороши, им прощаются все грехи – вот с такой меркой подходили к оценке работы руководителей, ставя партийность и принципиальность работника на второй план», – уличал первого секретаря один из его бывших подчиненных и, кажется, был недалек от истины[223]. К человеческим слабостям хозяйственников К.М. Хмелевский относился снисходительно: прощал им алкогольные эксцессы, грубость, волокитство, стремление к комфорту («бытовое обрастание», как это называлось тогда на партийном языке). Только надо было меру знать. Того, кто слишком распоясывался, вызывали на бюро обкома, говорили много строгих слов, записывали в протокол взыскание и отпускали с миром. В партийной среде г. Молотова об этом вполголоса говорили. Особняк в Закамске, которым во время войны пользовались для отдыха руководящие работники («там всегда имелись пиво, водка, закуски – и все это за государственный счет»), называли «дачей Хмелевского»[224]. «Разгребателей грязи», напротив, на дух не переносил, видел в них угрозу делу. В данном случае – ритмичной работе азотно-тукового завода[225].

В составе комиссии обкома ВКП(б) не было единодушия. Представляющий редакцию газеты «Звезда» партийный журналист поддержал своего товарища по цеху. Он доложил секретарю обкома:

Фигура жулика Дугадко в Березниках не случайна. И как раз именно в том, что такие процветающие жулики здесь не единичны, беда партийного руководства Березников. Не вызывает никакого сомнения покровительство, оказываемое Дугадко со стороны директора азотно-тукового завода т. Семченко. Совершенно ясно, что прокурор Булошников проявил непозволительную медлительность в расследовании дела Дугадко и даже не взял с него подписки о невыезде из города. У Дугадко в Березниках были предшественники, и есть последователи, которые не прочь пожить на широкую ногу за счет государства. И странно, что, нанеся огромный материальный ущерб, они целехонькими и невредимыми выбираются из Березников. […] А если бы горком ВКП(б) действительно проанализировал все служебные преступления, совершенные хозяйственными руководителями, то он неизбежно пришел бы к выводу, что партийные организации слабо контролируют хозяйственную деятельность предприятий и безответственно относятся к подбору кадров, допуская, что во главе завода вместо руководящей группы ответственных работников находятся «приятели», «земляки», близкие – семейка, которая старается не замечать недостатки друг друга, замазывает их, выгораживает друг друга и т. п. Понятно, что на такой почве ничего, кроме обывательщины и недобросовестного, наплевательского отношения к интересам государства, произрасти не может. Березниковский же горком ВКП(б), как мне кажется, не видит политического существа всех тех грязных дел, с которыми ему порой приходится разбираться[226].

К.М. Хмелевский на письмо М.Т. Данилкина не ответил и стал готовить контрмеры. За мятежным журналистом стояла Москва, и потому просто уничтожить его – после разоблачений – было невозможно. Следовало соблюсти все приличествующие партийному регламенту церемонии: признать ошибки, наказать виновных, принять организационные меры, призвать к порядку пошатнувшегося было редактора и только потом приступить к решению главной задачи – дискредитировать и удалить журналиста. Правда, поначалу секретарь обкома несколько поторопился, вновь организовав выдвижение партийного журналиста на политработу в армию. Данилкин обратился в ЦК. Оттуда Хмелевскому дали понять, что он не прав, столь откровенно избавляясь от неудобного товарища. Пришлось давать задний ход. «Редакция (газеты “Звезда”. – О. Л.) обратилась в обком ВКП(б) с просьбой ходатайствовать перед Политуправлением Уральского военного округа об оставлении М. Данилкина на прежней работе. Просьба редакции и обкома партии была удовлетворена»[227]. Впоследствии К.М. Хмелевский отрицал свою причастность к неудачной попытке вернуть майора запаса Данилкина в ряды Вооруженных сил:

Версия о том, что его хотели забрить в солдаты, – гнусная клевета. Ты, вероятно, помнишь, – писал он Б. Назаровскому, – что в связи со строительством дороги Кизел – Молотов облвоенком подобрал на командную и политическую работу 60 чел., в т. ч. и Д. Он намечался на газетную работу с пребыванием в г. Молотове. След[овательно], для критики у него тут было гораздо больше возможностей, чем в Березниках. Когда же он (а затем и ты) обратился ко мне с просьбой оставить его на прежней работе, я подписал телеграмму на имя Жукова, и просьба обкома была удовлетворена[228].

Здесь К.М. Хмелевский лукавил. Какие возможности для критики обкома были бы у журналиста армейской многотиражки, полностью подконтрольной окружному политотделу, кто бы стал с ним делиться информацией?

Как полагается, партийные выводы сделало бюро обкома на своем заседании 22 октября 1948 г. Двадцатым пунктом в повестке дня значилось «О письме тов. Данилкина». Выступили 9 человек, в том числе два прокурора – областной и городской, секретарь обкома Хмелевский и редактор «Звезды» Назаровский. Говорили Данилкин и Семченко. В протокольной записи содержание выступлений не зафиксировано. Данилкин позднее вспоминал, как А.Т. Семченко назвал его «фашиствующим молодчиком»[229]. По одной этой реплике можно судить, что дискуссия выходила из берегов. Понять нервозность участников собрания можно. Собкор «Звезды» привлек внимание Москвы к местным безобразиям. Что с того, что они встречались сплошь и рядом. Примерно наказать схваченных за руку провинциалов для того, чтобы всем прочим неповадно было, – обычная практика тов. Сталина. Повод ничтожный. Это не помеха. «Ленинградское дело» начнется с меньшей погрешности: с протокольных нарушений. Хмелевский не был наивным человеком: многое знал, о чем-то догадывался. Дискредитировать заявителя было уже поздно. Принимать к нему меры несвоевременно – и потому нельзя. ЦК мог квалифицировать их как расправу за критику. На языке эпохи – серьезное политическое обвинение. Согласиться с заявителем – принять на себя ответственность за провалы в кадровой политике. Не менее серьезное политическое обвинение. Переложить ответственность на нижестоящих (заводское и городское начальство) – операция деликатная и тонкая. Если грехи большие, то и спрос общий. Почему не доглядели? Тем паче Михаил Тихонович уже объяснил причину. В его письме в ЦК содержался пассаж об «интимной связи секретаря обкома по кадрам» (мужчины. – О. Л., А. К.) с Дугадко. Данилкин позднее признал, что этот эпитет не подходит («в сравнении с духом моего письма – мелочь»)[230]. Если же грехи малые, значит, и наказание должно быть соответствующим. В таком случае есть повод указать на гнилой либерализм. Ужесточить наказание – потерять умелого директора и опытного партийного работника. Это уж совсем не по-хозяйски. Кто работать будет? Хмелевский по образованию был инженером-химиком. Опыт управления областью приобрел в годы войны. Сталинскую грубость к подчиненным перенял, но твердо знал и другое: бросаться работниками нельзя. Лучших все равно не найти. Тем не менее отвечать ЦК нужно. В конце концов, бюро обкома приняло следующее постановление:

В фельетоне тов. Данилкина, в редакционной статье «Медлительный прокурор и бойкий Дугадко» и в письме тов. Данилкина на имя ЦК ВКП(б) правильно вскрыты крупные злоупотребления в ОРСе Березниковского азотно-тукового завода и обоснованно предъявлено обвинение директору завода тов. Семченко и прокурору города тов. Булошникову в том, что они не проявили партийного отношения к этому делу, а также к бюро Березниковского горкома ВКП(б) в том, что оно не обсудило своевременно выступление областной газеты по делу Дугадко. […] Бюро обкома ВКП(б) считает, что в деле Дугадко нашли проявление крупные недостатки в работе Березниковского горкома ВКП(б) по подбору и воспитанию руководящих кадров. Тот факт, что самоснабженцам и расхитителям удается пробираться на руководящие посты, свидетельствует о нарушении большевистского принципа подбора работников по политическим и деловым качествам.

Бюро обкома ВКП(б) вместе с тем отмечает, что в письме тов. Данилкина содержатся ничем не обоснованные, голословные обвинения против ряда руководящих работников.

Бюро обкома ВКП(б) постановляет:

1. Указать бюро Березниковского горкома и его секретарю тов. Шандинцеву на допущенную ими ошибку.

2. …Предложить бюро горкома созвать в ближайшее время пленум горкома, на котором обсудить вопрос о подборе и воспитании руководящих кадров.

3. Объявить выговор директору Березниковского азотно-тукового завода тов. Семченко за необоснованное премирование Дугадко и непринятие мер к разоблачению и привлечению к ответственности преступников, орудовавших в ОРСе.

4. Указать прокурору г. Березники тов. Булошникову на медлительность.

5. Принять к сведению заявление прокурора области тов. Куляпина и прокурора гор. Березники тов. Булошникова о том, что Дугадко и соучастники его преступлений арестованы и в ближайшее время предстанут перед судом, и что прокуратурой будут приняты меры к розыску скрывшегося бывшего главного бухгалтера ОРСа Кацмана[231].

Бюро обкома превосходно справилось с задачей. Из постановления следовало, что корреспондент областной газеты Данилкин правильно вскрыл хищения социалистической собственности в одном из заводских ОРСов. Местное руководство проявило отсутствие бдительности, на что ему и было указано. Наиболее виноватому – руководителю предприятия – объявили выговор. Совершенно заурядное дело. Кражами ни обком, ни ЦК не удивить. Воровали. Летом того же 1948 г. Управление МВД по Молотовской области представило в обком соответствующие материалы, для удобства сведенные в таблицу (см. табл. 1).

Счет расхитителям социалистической собственности шел на тысячи. Добавление к ним еще одного проворовавшегося торгового работника укладывалось в обычную картину. Во исполнение решения бюро обкома в январе следующего года состоялся суд над Дугадко и его сообщниками, в числе которых оказались директор Усольского совхоза, старший зоотехник, кладовщик, бухгалтеры. Дугадко был приговорен к 10 годам лишения свободы с поражением в избирательных правах сроком на пять лет. Он выйдет на свободу осенью 1952 г. Другие подсудимые получили меньшее наказание. Одну из них оправдали[232]. Михаил Данилкин впоследствии назвал этот процесс «убогим»[233].

Заметим, что М.З. Дугадко был на самом деле хорошим хозяйственником: ловким и предприимчивым. В беде его не оставили. Сразу же после ареста – еще до завершения следствия и вынесения приговора – он был помещен в лагерное отделение № 5 УИТЛК УМВД Молотовской области, где работал в должности бухгалтера цеха промышленного производства. После суда был назначен комендантом зоны лагерного пункта № 1; затем переведен заведующим производством в цехе пищеблока центрального участка лагеря.

Таблица 1

Сравнительная таблица состояния работы ОБХСС гор. Молотова и области за 1946–1947 гг.

Источник: Отчет о работе с руководящими кадрами Управления МВД по Молотовской области за 1947 год и о выполнении решения обкома ВКП(б) от 04.11.1947 // ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 14. Д. 136. С. 31.

В апреле 1950 г. Верховный суд СССР приговор отменил и меру наказания снизил до пяти лет лишения свободы, поскольку «Дугадко злоупотреблений служебным положением в части получения премий не допускал. […] Исключено обвинение Дугадко в выдаче работникам завода картофеля по заниженной цене, так как не установлено в этом корыстной цели»[234].

Через месяц – в мае 1950 г. – по представлению областных инстанций Особое совещание при МВД СССР постановило: «Неотбытый срок наказания Дугадко заменить отработкой по вольному найму на предприятиях золотой промышленности». Что и было исполнено[235].

В Березниках сменилось партийное начальство. Секретарем горкома была избрана З.П. Семенова. По оценке М. Данилкина, «хороший, но не очень грамотный, трусоватый для ее общественного положения человек»[236]. По всей видимости, Михаил Данилкин мог получить некоторое удовлетворение, услышав на пленуме горкома косноязычную самокритику секретаря:

[…] Нутро (Дугадко. – О. Л., А. К.) мы своевременно не смогли рассмотреть, наоборот, хвалили его (!) как одного из лучших руководителей торговых организаций города, а фактически оказавшегося огромным жуликом, нанесшим большой ущерб государству. […] Руководство завода, в частности директор тов. Семченко, защищало Дугадко и само неоднократно выезжало в Молотов в областную прокуратуру для защиты последнего[237].

Впрочем, А.Т. Семченко этот поступок в вину не вменили. Он остался членом горкома партии, в который был единогласно избран в начале 1948 г.[238] Объявленный ему выговор не оставил никаких следов в личном деле.

Настала очередь Михаила Данилкина. Березниковские номенклатурные работники не хотели терпеть в своей среде разгребателя грязи с неуемным общественным темпераментом (во всяком случае, в должности собственного корреспондента областной газеты). Редакция «Звезды» пошла навстречу этим пожеланиям, подкрепленным, по всей видимости, мнением обкомовских товарищей. В июне 1948 г. «приказом по редакции всем литературным работникам (в том числе и собкорам) было запрещено “выполнение каких-либо постоянных или эпизодических работ по совместительству без разрешения на то в каждом отдельном случае редактора”». М.Т. Данилкину особо разъяснили, что ему запрещено публиковаться в «Березниковском рабочем». «Тов. Данилкин снова нарушил это указание». 15 января 1949 г. ему объявили строгий выговор «за неправильные политические формулировки и недопустимые пропуски» в статье «Здравствуй, 1949!»: «Автор …писал, что с конца 1947 “мы освободились от карточной системы”, как будто карточная система была чем-то вроде крепостного права»[239]. 19 января 1949 г. Данилкин написал заявление с просьбой уволить его из редакции и откомандировать его в распоряжение Березниковского горкома ВКП(б):

Факты заставили меня прийти к выводу: я стал непригодным для работы в областной газете. Как газетчик я очень резко пошел книзу – совершенно разучился выступать в таких жанрах, в которых умел прежде (фельетон, очерк, публицистическая статья, даже рассказ). К тому же я не могу работать в газете, постоянно оглядываясь по сторонам, боясь собственной тени. Не желая дальше подводить ни самого себя, ни свою семью, ни редакцию «Звезды», я вынужден уйти с газетной работы на другую – хозяйственную или же прямо на производство.

Если достоин хоть малейшего уважения, то прошу не прерывать уже немаленький стаж непрерывной текущей деятельности – переведите в распоряжение Березниковского горкома ВКП(б). Еще раз прошу уважить мою просьбу. У меня возникла острая необходимость побыть некоторое время вдали от газетной работы[240].

Б.Н. Назаровский пропустил все ядовитые сарказмы неугомонного собкора мимо ушей, просьбу исполнил и уволил М.Т. Данилкина переводом в распоряжение Березниковского горкома 14 февраля 1949 г.

В марте бюро Березниковского горкома ВКП(б) открепило тов. Данилкина М.Т. от партийной организации редакции «Березниковский рабочий» в связи с переводом на другую работу – помощником директора специального ремесленного училища № 22[241]. Это было наказанием. Из номенклатуры обкома М.Т. Данилкин переместили в номенклатуру горкома. Для него закрыли доступ к служебным материалам. Его лишили права присутствовать на пленумах городского комитета партии, на партийно-хозяйственных активах и даже на партийных собраниях в чужих организациях. Возможность публиковаться становилась весьма и весьма проблематичной. Из узкого круга влиятельных партийных журналистов его переместили в толпу маленьких чиновников от идеологии. Ремесленных училищ и школ фабрично-заводского обучения насчитывалось в области более сотни[242].

Они были подведомственны Министерству трудовых резервов СССР. В названии министерства была точно схвачена суть дела – подготовка рабочих массовых профессий для ведущих отраслей промышленности. Набор в училища осуществлялся теми же методами, что и в армию. Указом Президиума Верховного Совета СССР правительству страны разрешалось «ежегодно призывать (мобилизовывать) из числа городской и сельской молодежи для обучения в ремесленных и железнодорожных училищах молодежь мужского пола в возрасте 14–17 лет и молодежь женского пола в возрасте 15–16 лет»[243]. Всего за пятилетку «в соответствии с народно-хозяйственным планом планировалось призвать 4,5 миллиона юношей и девушек»[244]. Речь на самом деле шла о призыве. Мобилизованных эшелонами перевозили из призывных пунктов в районных центрах в промышленные города в любой точке Советского Союза, распределяли по училищам, ставили на довольствие, обмундировывали и обучали. Переходить из одного училища в другое, а тем более покидать их было запрещено. Начальник Молотовского управления Министерства трудовых ресурсов даже издал соответствующий приказ:

За последнее время в областное управление Министерства трудовых резервов поступает огромное количество различных писем и заявлений от учащихся ремучилищ и школ ФЗО об их переводе из училища в школу во время учебного года, из школы ФЗО в ремучилище, об отчислении от обучения по состоянию здоровья без наличия на то актов медицинской комиссии, перемене места жительства родителей и др.

Вследствие чего создаются излишняя переписка и ненужная загруженность аппарата управления, связанная с ответами учащимся.

В соответствии с чем требую немедленно разъяснить всем учащимся обращаться для разрешения с заявлениями и жалобами лично к директору или его заместителю – и только в исключительных случаях направлять заявления в областное управление с визой или представлением директора, когда разрешение того или иного вопроса требует разрешения областного управления[245].

В соответствии с Указом самовольный уход из училища содержал все признаки уголовного преступления. Генеральный прокурор СССР в июле 1947 г. издал приказ, предписывающий усилить меры по борьбе с дезертирами:

Большинство нарушителей Указа от 28 декабря 1940 г. остаются безнаказанными, так как директоры училищ и школ не передают или несвоевременно передают материалы на нарушителей Указа в органы прокуратуры, прокуроры не привлекают многих из этих нарушителей к уголовной ответственности, а суды часто выносят условные меры наказания и оставляют учащихся, самовольно оставивших учебу, в колхозах, откуда они были мобилизованы. По поступающим в прокуратуру материалам о самовольном уходе немедленно принимать меры к розыску лиц, самовольно оставивших училище (школу). Лиц, виновных в сокрытии подростков, самовольно оставивших училища или школы, в использовании их на работе или в способствовании (путем выдачи фиктивных справок) уклонению от обучения, привлекать в зависимости от обстоятельств к уголовной или дисциплинарной ответственности[246].

На праздник Первомая городские обыватели могли видеть марширующие под гром духовых оркестров плотные ряды воспитанников ремесленных училищ в летней парадной форме, предводительствуемые колоннами спортсменов в майках, трусах и «спорттуфлях»[247]. Наверное, это было красочное зрелище. Внутренняя жизнь ремесленных училищ была иной.

«Очень большой процент непосещения занятий учащимися вызван отсутствием обуви, которая в истекшем учебном году была крайне низкого качества, а также в части училищ поставленной не на должную высоту воспитательной работой коллективов училищ», – читаем в официальном отчете областного управления Министерства трудовых ресурсов[248].

Нравы в училищах были грубыми даже по меркам того времени. Мастера раздавали зуботычины. Драки, ругань, кражи считались бытовыми явлениями. Мальчиков, привезенных в училища из сельской глубинки, били, обкрадывали, унижали. В фондах обкома партии сохранилось письмо, отправленное из училища в Закамске заместителю председателя Бардымского райисполкома:

Разрешите Вам писать о нашей жизни. Вы нас посылали сюда учиться, а мы живем хуже заключенных. Питания не хватает, среди 200 русских мы только 26 татары. Русские мальчики нас со словами «татарские сволочи» бьют, ежедневно по 3–4 мальчика бьют. Воспитатели над нами смеются, издеваются, что татары – они на полу спят, без ложек едят. У русских мальчиков имеются у всех сделанные из меди штучки, которыми нас избивают. У некоторых они рот искривили, расшибли голову. […] Тов. Ибраев, у нас нету сил больше терпеть. Мы вернемся домой. В тюрьму идти мы согласны, но тут от русских мальчиков быть оскорбленными и избитыми больше не хотим. Вчера Ахмазию один пьяный русский мальчик чуть ножом не заколол. Мы решили идти к директору. А он нас самих до слез отругал. Начальники все защищают русских, вроде они сами их обучают на это.

Тов. Ибраев, просим Вас, пожалуйста, верните нас в свой район, мы не можем дальше тут оставаться. У всех у нас украли деньги, варежки, мы работаем без варежек. Если об этом скажем начальникам, они нас ругают, говорят, что «как вы не можете потерять свою голову». Мы тут вовсе не учимся, каждый день работаешь по 6 часов. А работе тоже не обучают. Бревна на плечах таскаем и ямы копаем. Когда мы приехали сюда, 10 дней держали нас в грязном, как в конюшне, помещении. А когда русские мальчики приехали, то их встретили честь по чести. Сразу же им дали новые валенки, а мы ходим в ботинках. Сейчас мы ходим в худых валенках.

Тов. Ибраев, мы больше не можем терпеть, что вы думаете с нами делать? Пишите скорее, мы с нетерпением ждем! Пока до свидания. Это письмо писали мы все[249].

У городских жителей ремесленные училища пользовались дурной славой. В детских воспоминаниях коренного ленинградца запечатлелся страх перед жестоким наказанием за потасовку на перемене:

В ремесленное училище отдают – в «ремеслуху»! В моем сознании это понятие было почти аналогично детской колонии. Во всяком случае, нас тогда стращали и тем и другим с примерно равным воспитательским успехом. «Ремеслуха» – спецодежда, казарменное житье, дисциплина, пайковая кормежка впроголодь. «Чтоб тебя ремесленники съели!» – было тогдашним ходовым присловьем. И точно – забирали туда, начиная с четвертого класса[250].

Чиновники от литературы внимательно следили за тем, чтобы суждения и оценки такого рода, хотя бы в самой смягченной форме, не проникали на страницы художественной прозы. Редактор Молотовского книжного издательства Л.С. Римская критиковала рукопись рассказа о пионерах за то, что главный герой неправильно «рассуждает: “Уйду в ремесленное… Там разговор другой (чем в школе): знай свою работу и никому до тебя дела нет”. Это глубоко ошибочное заключение подтверждается поведением комсорга. Но это, по существу, не рассказ, а этюд, навевающий грустные мысли по поводу постановки воспитательной работы в ремесленном училище. Может ли хороший директор училища считать, что “наша главная задача – вырастить хороших производственников”. Добавление Зои Андреевны “и культурных” мало что изменяет в этой установке. Партия и правительство не в этом видят главную задачу воспитания молодежи»[251].

В Министерстве трудовых резервов отдавали себе отчет о неблагополучном состоянии дел в подведомственных учреждениях. В августе 1947 г. был издан соответствующий приказ, в котором, в частности, признавалось, что «учащимся не прививают основы советской морали и правила социалистического общежития». Чтобы исправить положение, министр приказал: «Считать важнейшей задачей всех работников трудовых резервов улучшение постановки коммунистического воспитания учащейся молодежи; воспитание у молодежи в процессе обучения коммунистической морали; сознательное отношение к труду и к социалистической собственности; подготовку в училищах и школах ФЗО квалифицированных рабочих кадров, овладевших своей профессией-ремеслом, активных борцов за высокую производительность труда на производстве.

Восстановить в городских, областных, краевых и республиканских управлениях должность заместителя начальника по политико-массовой работе»[252]. В соответствии с этим приказом помощник начальника ремесленного училища М.Т. Данилкин повышается в должности, становится заместителем директора[253].

Специальное ремесленное училище № 22 открыли в 1948 г. В марте издан соответствующий приказ об открытии нового учебного заведения с трехгодичным сроком обучения, найдено помещение, определены численность и состав учащихся – 100 мальчиков[254]. Мо- лотовские училища на парад выводили по 700–800 воспитанников[255]. Были подобраны руководящие кадры: директор А.И. Акулов – из мастеров производственного обучения с шестилетним стажем работы[256], его заместитель – М.Т. Данилкин, оба без педагогического образования, на должности мастеров откомандированы с завода рабочие. Открывали училище в спешке. А.И. Акулов докладывал на бюро обкома:

Училище создано из воспитанников детдомов области. Не имеет базового предприятия, необходимого оборудования, мастерских, учебных пособий, помещения и подготовленных кадров учителей, воспитателей и мастеров. За период 1948–1949 гг. в училище сменилось работников 33 человека, в т. ч.: зам. директора по учебно-производственной части – 2 чел., зам. директора по культурно-воспитательной части – 3 человека, мастеров производственного обучения – 4 чел., пом. по хозчасти – 3, физруков – 11, преподавателей – 10 человек. В том числе отозвано ВКП(б) – 5 чел.; остальные уволены как не справившиеся с работой, ввиду отсутствия квартир и по болезни. […] Ввиду отсутствия помещения производственное обучение производится примитивно, только вручную[257].

Ремесленное училище № 22 отличалось от подобных ему учебных заведений составом. В нем на полное государственное обеспечение были принудительно помещены подростки, не имеющие родителей. Их нравы существенно расходились с правилами поведения учащихся. Они дрались, крали, пили и курили. В общем, озорничали. В первый учебный год ребята упражнялись стрельбой из рогаток в классных помещениях. Мишенью служат портреты вождей: В.И. Ленина и И.В. Сталина, а также плакаты с изображением героев-молодогвардейцев. Увечные картины разрывались на части[258].

Под стать воспитанникам были и педагоги. Директор училища вел себя вполне патриархально: напившись в своем кабинете, наводил порядок кулаками. Поучив по-отечески нарушителя, мог потом угостить его папироской. Протрезвев, директор издавал распоряжение: провинившихся учащихся не кормить. Как водится, воровал, но по-малому:

Акулов А.И. брал из кассы ремесленного училища на подотчет деньги и расходовал их на свои нужды (6285 руб. 12 коп.). Силами училища и из материалов училища Акулову по его распоряжению изготовлены диван, две рамки полированных, постамент под трюмо, вывез из училища 2 кубометра дров для своих нужд без оплаты[259].

Учителя тоже дрались. В приказе по областному управлению Министерства трудовых резервов от 5 января 1949 г. читаем: «Отдельные факты антипедагогических методов физического воспитания имели место в специальном РУ № 22 г. Березники»[260].

Михаила Данилкина педагогике не обучали. От всего увиденного он поначалу опешил. Не думал, скорее всего, что так бывает. Во всяком случае, А.С. Макаренко в «Педагогической поэме» изображал совсем иные сцены из жизни. Новый замполит ребятам явно сочувствовал, добывал для библиотеки новые книжки. Случалось, заступался за мальчишек. По словам директора, «у Данилкина было некоторое стремление завоевать легкий, несерьезный авторитет среди учащихся»[261].

По всей видимости, до лета никаких серьезных столкновений у руководства училища с новым замполитом не было. В июне Михаил Данилкин получает поручение: поработать начальником летнего лагеря РУ № 22 в деревне Усть-Кондас. Здесь он проявил совершенно неожиданную хозяйскую сметку. Для пополнения продовольственного пайка разрешил учащимся организовать переправу через Каму. Ремесленники за деньги перевозили местных жителей. Заработок тратили на табак и водку. Пили вместе с начальником. Когда выпивки не хватило, Данилкин отдал под заклад лагерный баян. Брали водку и снова пили. Дошла очередь и до казенного аптечного спирта. Свой пошатнувшийся авторитет М.Т. Данилкин восстанавливал при помощи палки. Пьяный замполит гонялся за учащимися. Учащиеся разбегались[262]. Первая проверка выявила отсутствие порядка и упадок дисциплины. Как только каникулы закончились, партсобрание РУ обсудило персональное дело коммуниста М. Данилкина. Ему объявили выговор и «просили горком партии снять Данилкина с работы, так как он в дальнейшем быть воспитателем не мог»[263].

В то же время городская прокуратура по собственной инициативе начинает проверку соблюдения социалистической законности в ремесленном училище № 22. Материалы проверки были представлены в Березниковский горком. Бюро горкома в заседании 4 октября 1949 г. рассмотрело вопрос «О ходе выполнения постановления бюро Березниковского ГК ВКП(б) от 11.01.1949 по РУ № 22». Решение было суровым и бескомпромиссным:

Дисциплина учащихся в училище развалилась. Начало учебного года в училище было сорвано. Директор училища тов. Акулов и его заместитель по культурно-воспитательной работе т. Данилкин оказались бессильными в принятии мер к устранению допущенных недостатков в работе по руководству училищем. Состояние политико-воспитательной работы среди учащихся и среди сотрудников находится на низком уровне.

Далее последовали организационные меры.

А.И. Акулова исключили из партии и сняли с работы. Обком утвердил это решение лишь в январе 1953 г. Прокуратура возбудила против А.И. Акулова уголовное дело, завершившееся условным осуждением.

Заместителя директора по культурно-воспитательной части тов. Данилкина, как не справившегося с работой на своем участке и скомпрометировавшего себя, с работы снять. Утвердить постановление партийного собрания партийной организации РУ № 22 о вынесении тов. Данилкину выговора без занесения в личное дело за пьянку в лагере[264].

Михаил Данилкин усмотрел в этом решении происки врагов, к которым без обиняков причислил и бывшего директора училища. После чего немедленно покинул Березники и отправился в Москву за правдой. Был принят в ЦК. Внимательно выслушан заместителем заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б) Д.Г. Смирновым. Ободрен. Перед Новым годом вернулся в Березники. Услышал, что о нем говорят, возмутился и направил заявление в горком:

Прошу дать задание органам государственной безопасности срочно и строжайше расследовать:

1. Кто и зачем довел советских детей-сирот (воспитанников Спец. РУ № 22) до такого состояния, когда они зимой 1949 г. (февраль – март) стали резать и расстреливать портреты Ленина и Сталина, героев «Молодой гвардии», что в училище была загнана в подполье комсомольская организация.

2. Кто и зачем не принял во внимание неоднократные и очень настойчивые требования коммуниста Данилкина о расследовании фактов рукоприкладства к воспитанникам этого училища…

3. Кому и зачем понадобилось пустить версию среди воспитанников Спец. РУ № 22 о том, что большевик Данилкин арестован…

4. Кто и зачем так усердно оберегает явного прохвоста, не простого прохвоста, а политического, как бывший директор Спец. РУ А.И. Акулов…

5. Как, во имя чего была составлена за подписью министра трудовых резервов бумага, компрометирующая политически коммуниста Данилкина…[265]

Секретарь горкома З.П. Семенова просьбу, больше напоминающую распоряжение, выполнила и переправила для проверки бумагу новому начальнику горотдела МГБ Шильникову.

Заметим, что А.И. Акулов на допросе в МГБ о М. Данилкине высказывался вполне лояльно: по работе помогал, но получалось не слишком хорошо, поскольку выпивал часто, «каких-либо фактов антисоветских проявлений, в том числе антисоветских высказываний, с его стороны в моем присутствии не было»[266].

Из заявления следует, что М. Данилкин ощущал себя несправедливо наказанным педагогом и намерен был хлопотать о восстановлении его в прежней должности заместителя директора. Москва решила иначе. В соответствии с распоряжением ЦК Молотовский обком восстановил М. Данилкина в должности собственного корреспондента газеты «Звезда» задним числом – с ноября 1949 г.[267]

В нашем распоряжении нет документов, мотивирующих это решение ЦК. Заметим, что оно по времени совпадало с подготовкой постановления секретариата ЦК ВКП(б) по работе Молотовского обкома. В соответствии с этим постановлением секретаря обкома Хмелевского за допущенные ошибки сняли с работы. Заявления М. Данилкина подоспели вовремя. Из них можно было извлечь нужный обвинительный материал.

Здесь уместно привести и более общие соображения. В сталинскую эпоху власть беспокоилась о каналах обратной связи, по которой могла поступать информация о настроениях в обществе. Одним из таких каналов, наряду со сводками органов МГБ и сведениями со стороны партийных инстанций, были письма граждан (анонимные или подписанные) в адрес центральных властей. Таких заявителей не слишком поощряли (орденом наградили только Лидию Тимашук), но в обиду старались не давать. При случае заступались. Впрочем, и жертвовали, если к тому побуждали обстоятельства. Иммунитетом они не пользовались.

Сотруднику ЦК (М. Данилкин упоминает инспектора ЦК ВКП(б) Д.Г. Смирнова)[268] заявления опального журналиста показались заслуживающими внимания. Данилкин был назначен жертвой гонений за критику. Партийный чиновник доложил свои соображения начальству, М. Данилкина восстановили в должности. На заседании оргбюро ЦК Л.Ф. Ильичев обвинил К.М. Хмелевского в том, что он «преследовал за критику Данилкина и с целью освободиться от “острого и партийно-принципиал[ьного] журналиста” (выражение Ильичева) сдал его в солдаты. Я всегда при всех случаях отрицал и отрицаю эти обвинения, как искусственно притянутые Смирновым»[269].

Звездный час Михаила Тихоновича Данилкина пробил утром 13 января 1950 г.