«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста

Инструктором М. Данилкин работал недолго. Спустя два месяца его перевели на должность заведующего отделом партийной жизни в газете «Путевка». В ней он задержался до декабря 1940 г. Потом был отправлен учиться на партийно-политические курсы при Наркомате путей сообщения, по окончании которых Оргбюро ЦК ВКП(б) утвердило его редактором газеты «Омский железнодорожник». Назначение состоялось в июне 1941 г. – за несколько дней до войны.

Михаил Данилкин вернулся в армию в сентябре 1941 г., скорее всего, по партийной мобилизации. Их в 1941 г. было объявлено несколько: в июне от имени ЦК, в следующие месяцы от имени Главного политуправления РККА: одна в июле, три в августе, одна в сентябре[101]. Каждая областная парторганизация получала так называемый наряд на призыв с указанием численности коммунистов и комсомольцев, подлежащих мобилизации. В директиве ЦК ВКП(б) подчеркивалось, что первоочередному призыву подлежат коммунисты, имеющие военные специальности. Все они считались добровольцами, так что М. Данилкин не кривил душой, когда говорил о себе: «5-го сентября 1941 г. добровольно ушел на службу в Советскую Армию»[102]. Он мог быть призван и в обычном порядке. На железнодорожников бронь не распространялась вплоть до мая 1942 г., когда Государственный комитет обороны запретил дальнейшие мобилизации. Запрет, однако, имел условный характер. Наборы на воинскую службу продолжались и далее. Например, только в августе 1942 г. с Томской железной дороги было призвано в армию 2612 человек[103].

По имеющейся военной профессии М.Т. Данилкин был радистом и армейским политработником. Это учли. После двухмесячной переподготовки он получил назначение комиссаром 827-го отдельного батальона связи 368-й стрелковой дивизии[104]. В этой должности он прослужил до октября 1942 г., когда указом Президиума Верховного Совета СССР институт военных комиссаров был упразднен. В число бывших комиссаров, получивших командные должности, М. Данилкин не попал. Стал замполитом. Понижение по службе, хотя и не личное, перенес тяжело. Спустя пять лет сокрушался о том, что комиссаров упразднили. В марте 1943 г. в той же должности заместителя командира батальона по политчасти был перемещен в 70-ю курсантскую морскую бригаду, входившую в состав 7-й отдельной армии[105]. В июле 1944 г. Данилкин был переведен на должность заместителя редактора газеты «За Родину» в 67-ю стрелковую дивизию Карельского фронта[106].

Будучи военным журналистом, Михаил Данилкин оставался политработником. В соответствии с Положением о работе военных корреспондентов «военкор был обязан “постоянно находиться непосредственно в частях и соединениях Красной Армии… всем своим поведением на фронте показывать образец дисциплины, смелости и неутомимости в работе… быть готовым в любую минуту к участию в бою”.

Военкоры – члены партии и комсомола должны были состоять на учете в партийной или комсомольской организациях Политуправления фронта»[107].

Михаил Данилкин служил политработником на Карельском фронте, на котором в течение неполных трех лет после декабря 1941 г. велась преимущественно позиционная война. Отдельный батальон связи дислоцировался вдали от передовой. В 1943 г. подразделения морской бригады использовались, как правило, для десантных операций либо для прорыва укреплений противника. В окопах переднего края их не держали. В промежутке между боями офицеры пили. Замполит Данилкин не составлял исключения. Скорее, напротив. В июле 1943 г. партийная комиссия 70-й бригады объявляет ему «выговор за выпивку с дебошем в расположении части»[108].

Так получилось, что в активных боевых действиях замполит Данилкин принял участие только в июне 1944 г. В ходе Свирско-Петрозаводской операции против финской армии 70-я морская стрелковая бригада была высажена с кораблей в тылу противника. Десантники захватили плацдарм, перерезали железную и шоссейную дорогу и пять дней удерживали позиции до подхода основных сил 7-й и 32-й армий. Данилкин был со своим батальоном, получил контузию. Военный совет 32-й армии наградил его орденом Красной Звезды[109]. Других боевых наград у Михаила Данилкина не было. Политработников награждали скупо.

С войны М. Данилкин пришел майором и орденоносцем. Не инвалидом, не бывшим военнопленным, не окруженцем. Своим комиссарским прошлым гордился. Тем не менее вспоминать о войне не любил. Писал о ней в крайних случаях, когда промолчать о войне значило потерять какую-то очень важную мысль. О его действительном отношении к войне много говорят случайные обмолвки вроде сталинградского побоища[110].

Судя по нечастым замечаниям, коротким отрывкам из текстов на другую тему, можно представить общее отношение М. Данилкина к Отечественной войне, понять, что вынес он из офицерских блиндажей и солдатских землянок, с чем вернулся к мирной жизни.

Первое, что бросается в глаза, это неприкрытое уважение к противнику – уважение, распространяемое даже на бывших красноармейцев, воевавших на стороне вермахта. В 1952 г. он заметил, что для России естественным союзником в будущей войне может быть в Европе только Германия[111]. Данилкин нашел слова одобрения боевым качествам власовцев:

В большинстве своем молодые парни, потенциально способные быть честными людьми и совершать такие же подвиги, как и подвиг Александра Матросова, начали с остервенением, не хуже, чем белогвардейцы времен Гражданской войны, воевать против нашей армии, против своей Родины»[112].

Здесь политработник Данилкин фактически предвосхитил оценку, данную одним из идеологов эмигрантской организации СБОНР – «Союза борьбы за освобождение народов России[113]:

Хорошо дрались, до конца! Русский человек всегда любил и уважал боевую доблесть. Даже, может быть, особенно в гражданских войнах[114].

Заметим, что о стойкости восточных частей вермахта и СС М. Данилкин знал понаслышке: в полосе армий Калининского фронта их не было. В группе армий «Север» формировались только охранные подразделения – «Einwohnerkampfverbande», не участвовавшие в боевых столкновениях с частями Красной армии[115].

Данилкин совсем не доверял высшему комсоставу. Вину за отступление 1941 г. он переложил на плечи генералов. «Ведь если бы кто-то до начала войны сказал: широко прославленные, украшенные множествами орденов лица (Смушкевич, Павлов и др.) – мерзавцы и предатели?»[116] Впрочем, и те из генералов, которые не совершили измены, также малоуважаемые люди. Они все несут ответственность за массовую сдачу в плен, более того, за переход на сторону противника рядовых красноармейцев. «Почему удалось нашим врагам сколотить эту армию и заставить ее воевать? Дало о себе знать механическое подчинение, которое стало усиленно насаждаться после войны с Финляндией: приказ начальника нужно выполнять безоговорочно и без рассуждений, начальник всегда и во всем прав[117]. Этой лазейкой, которая возникла в результате неумения сочетать единоначалие с демократизмом нашей системы, приказ с убеждением, великолепно воспользовались наши враги»[118]. Генералы слишком увлечены собственной карьерой: орденами, золотыми погонами, лампасами, чтобы на них можно было положиться в будущей войне[119].

Новая война не за горами. Главным противником в ней будут вчерашние союзники. Надо заметить, что М. Данилкин скептически оценивал участие СССР в антигитлеровской коалиции. Помощь от союзников была, по его мнению, незначительной, а вред – настоящим. Он считал, что во имя компромисса с Западом Сталин был вынужден затушевать подлинный характер войны: отказаться от комиссаров, ввести погоны, воздать хвалу царским военачальникам: Суворову и Кутузову[120]. В этих своих оценках он был неодинок. В Березниках в мае 1943 г. жители обменивались мнениями. Сексот местного отделения НКВД составил рапорт, попавший в справку о политических настроениях населения: «Финтушаль, беспартийный, нач. отд. 31 АТЗ (азотно-тукового завода. – А. К., О. Л.), говорит: “Непонятно, чем вызван роспуск Коминтерна, это ведь, по сути дела, отказ от революционной борьбы передовой части рабочего класса во всех странах Европы, очевидно, это есть уступка Англии и Америке в общих планах борьбы с фашизмом и послевоенной структуры страны”»[121].

Наконец, Михаил Данилкин из фронтового опыта вынес стойкое убеждение: побил врага простой солдат[122]. Плодами победы воспользовались другие люди, чуждые и враждебные ему:

«Первая отечественная война омолодила Россию, встряхнув все ее творческие силы. В 1917 г. логически завершился процесс национального развития и самосознания русского народа. Но зато война 1941–1945 годов дала обратный результат – она вскормила целые полчища дармоедов, превратив государственный аппарат в прожорливое бюрократическое чудовище. Самообман, лицемерство пущены так же в ход, как и новокаин в медицине»[123].

Добавим только, что Данилкин поделил свое поколение на фронтовиков и тех, кто отсиделся в тылу. И межа между ними глубже, чем между вчерашними кулаками и бедняками, глубже, чем между классами. Заметим, что с фронта Михаил Данилкин вернулся убежденным антисемитом. Он явно поверил легенде о «ташкентском фронте», где на сытных местах в глубоком тылу окопались евреи, не желавшие воевать[124]. И, вообще, война – это русское дело. Инородцев нужно гнать из правительства – читаем в сводке Березниковского горотдела НКВД: «24/X – 41 г. в общежитии н<ачальствующего> состава КОБОЗЕВ говорил: “[они] предали русский народ. Головы нужно свернуть виновникам, правительство должно быть чисто русское, а то один Калинин в правительстве – русский, да и тот думает, хоть под старость пожить. Кагановича и других нерусских из правительства надо удалить”»[125].

Так Михаил Данилкин, прошедший фронт, разошелся с молодым коммунистом тридцатых годов. Он был лоялен Сталину, но нисколько не доверял его маршалам. Он размышлял над политическими вопросами и был готов давать на них самостоятельные ответы. Военная школа освободила Данилкина от слепой веры в руководство. На фронте он увидел то, что раньше казалось ему немыслимым и невозможным. Данилкин задумался, может быть, впервые за всю свою политическую карьеру. Тем самым он незаметно для себя из шеренги верных сталинцев переместился в обоз к нытикам и маловерам, где доживали свой век обломки старой большевистской партии.

И в прежней шеренге он не смог пробиться в первые ряды. Помешала идейность. Не улыбнулся случай. Подвел характер. Может быть, этот набор помех спас ему жизнь во время «великой чистки». Многие из его удачливых товарищей сложили головы на плахе. Многие, но не все. Счастливчики поднялись наверх и там остались. Снизу их подпирали новые энтузиасты.

Данилкину не было места ни среди первых, ни среди вторых. Он был обречен на вымирание, хотя и не догадывался об этом. Уйти в профессию он не мог. Он не был инженером, военным или агрономом. Он был партийным пропагандистом, умеющим писать для газеты. Сомнения, разочарования, самостоятельность мысли губили его.

Глава 2

«…Мои действия можно назвать серьезной разведкой боем»

Михаил Данилкин был уволен из армии в 1947 г. Не очень ясно, по собственной воле либо по инициативе начальства. Во всяком случае, он покинул ряды вооруженных сил без особого сожаления. Когда через полтора года Молотовский облвоенкомат вновь попытался призвать майора запаса на действительную службу, Данилкин отказался наотрез. «Хотели в качестве наказания отправить служить в ряды Советской Армии», – с возмущением писал он Сталину[126]. Все-таки М. Данилкин был человеком гражданским и без всякого почтения отзывался о воинских регалиях: погонах, лампасах и прочей позолоченной и посеребренной канители[127]. В Петрозаводске, где он служил в окружной газете, бывший политработник оставаться не захотел или не смог. В Омск не вернулся. Направился в Березники. Можно только догадываться, почему он выбрал этот город. Вовремя пришедшее письмо старого знакомого, рассказ сослуживца, бережно сохраненные юношеские впечатления, родственные связи супруги, какие-нибудь иные обстоятельства. Сейчас это уже не узнать.

Поначалу все складывалось удачно. Данилкин сразу нашел работу. Ему не пришлось обивать пороги казенных учреждений. В областной газете «Звезда» было вакантным место собственного корреспондента по г. Березникам и Ворошиловскому району. Должность корреспондента входила в номенклатуру обкома ВКП(б). Это предполагало усложненную процедуру оформления на работу: получить согласие ответственного редактора, представить документы в отдел кадров обкома, пройти спецпроверку, а затем – через какой-то промежуток времени – быть утвержденным в должности на заседании бюро областного комитета партии. Михаил Данилкин подходил по всем статьям: газетчик, член ВКП(б), боевой офицер, русский, из рабочих, без компрометирующих родственных связей, местный житель, мужчина, наконец, правда, без надежных документов об образовании. Но до поры до времени это считалось грехом простительным. К тому же Данилкин во всех анкетах в соответствующей графе ставил «образование среднее», подверстывая под него всевозможные курсы[128]. Отделы кадров были снисходительны к вольностям подобного рода. Дипломированных специалистов в регионе было мало. В Молотовской областной коллегии адвокатов, например, встречались юристы, которым было «трудно учиться в 7-м классе», поскольку они «очень медленно читают»[129]. «В райкоме партии работники не умеют писать даже такие слова, как “коммунистическая”, “большевистская”. Это происходит потому, что они не учатся, им никто не показал, люди не умеют простые слова написать, а некоторые к этому относятся легко: подумаешь, неправильно слово написал»[130]. Ответственных советских работников в г. Нытве позвали на учебу: «Вот и организовали диктант по 7-му классу. Сели все заведующие отделами, заместители, я тут же, – рассказывал председатель местного райисполкома, – и написали диктант. По оценке получилось: зав. отделом народного образования, имеющая высшее образование, по диктанту получила “тройку”, зам. предрайисполкома по местной промышленности – инженер-электрик – получил “двойку”, нач. КУБа (коммунальное управление благоустройства. – А. К., О. Л.) – “двойку”, а все остальные по “единице” прошли (в зале смех)»[131].

Правда, близились уже иные времена. Партийным работникам приказали учиться. Секретарь Молотовского обкома К.М. Хмелевский разъяснял новые требования. «Как может секретарь райкома указать, скажем, на недостатки в учебном плане средней школы, дать совет, когда он сам еле читает по слогам. Не случайно многие секретари райкомов предусмотрительно не заглядывают в школы своего района во избежание конфуза. Мы выдвигаем на обсуждение пленума предложение – в течение ближайших 3–4 лет обязать партработников, не имеющих среднего образования, сдать экстерном или заочно за среднюю школу. Задачи, стоящие перед партработниками сейчас, настолько сложны, что малограмотные люди не могут их решить. Нужно быстрее сельским работникам ликвидировать свою малограмотность, если они хотят остаться в партаппарате»[132].

В 1952 г. ЦК ВКП(б) «отклонил кандидатуру тов. Данилкина о зачислении его слушателем ВПШ (Высшей партийной школы. – А. К., О. Л.) при ЦК ВКП(б) ввиду того, что он не имеет законченного среднего образования»[133]. Новая кадровая политика была Данилкину не по душе. Отсутствие должного образования делало его анкету совсем не столь безукоризненной, как прежде. В своих дневниковых записях М. Данилкин вновь и вновь возвращался к теме всевозможных дипломов и аттестатов, порицал слепое доверие к ученым степеням, безудержное увлечение вузовским образованием и даже раздумывал над тем, не ввести ли какое-нибудь специальное наказание для лиц с университетскими дипломами, но без большого ума. В конце концов он все же согласился поучиться в Молотовской областной партийной школе. «В силу объективных причин мне не удалось закончить ни одного учебного заведения, что, безусловно, ненормально»[134]. Заметим, что выпускники областных школ получали общее образование в объеме учительского института, приравненное к незаконченному высшему. Им выдавали документ, дающий право на поступление в вуз[135].

Другие шагали к высшему образованию быстрыми, но непрямыми путями. Заместитель областного прокурора по спецделам Иван Иванович Буканов (сверстник М.Т. Данилкина, инвалид войны) для того, чтобы поступить на юридический факультет Молотовского университета, выправил у директора одной из ленинградских школ для взрослых аттестат о среднем образовании, представил его в приемную комиссию и стал студентом. Летом 1952 г. кто-то из кадровиков заглянул в его личное дело, обнаружил в нем запись о семилетнем образовании, все понял и сигнализировал в ЦК. В декабре того же года на И.И. Буканова наложили взыскание, но с работы не сняли, из университета не исключили[136]. Через три месяца И.И. Буканов будет поддерживать государственное обвинение на процессе М.Т. Данилкина.

Так или иначе, но в газету М.Т. Данилкина взяли, правда, сначала исполняющим обязанности собственного корреспондента. «Нас считают собкорами, а я и.о. собкор, так как не утвержден. Я исполняю обязанности. Прошу разъяснить мне, чтобы не было сомнений. Почему в Курском обкоме утверждают на бюро собкоров? Было бы желательно, чтобы нас вызывали на бюро обкома, когда выслушивают наши районы, чтобы быть в курсе дела», – заявил секретарю обкома Данилкин[137]. К.М. Хмелевский от претензии не известного ему журналиста отмахнулся (знали его в ту пору в обкоме мало – и в стенограмме записали под фамилией Данилов), на вопрос не ответил.

Редактором газеты «Звезда» с 1945 г. был Борис Никандрович Назаровский – человек в ту пору в области очень влиятельный. Он был не только членом бюро обкома ВКП(б), но и ближайшим другом первого секретаря обкома К.М. Хмелевского. «Т. Назаровский и тов. Хмелевский – большие друзья и товарищи. Мне, как работнику и как члену обкома, это было видно, да и многим другим работникам обкома», – говорила на пленуме обкома сотрудница партийного аппарата[138]. Б.Н. Назаровский имел в партийных кругах репутацию человека мудрого, незаменимого советчика в сложных идеологических вопросах и неоспоримого профессионала газетного дела. Даже в жалобе на него разгневанной супруги можно прочесть: «Он незаменимый редактор, другого в Молотове нет»[139]. Б.Н. Назаровский по направлению ЦК ВКП(б) прибыл в г. Молотов в 1941 г. из Омска, где до войны работал в железнодорожной многотиражке М.Т. Данилкин. Вряд ли они были знакомы. Редактор газеты «Омская правда» Б.Н. Назаровский в октябре 1937 г. был исключен из партии, но не арестован. Ему позволили устроиться на завод шлифовщиком. Через год в партии восстановили, но к журналистской работе не допустили. Трудоустроили директором областного драмтеатра. И в г. Молотове Б.Н. Назаровский трудился в облисполкоме сперва на небольших должностях. Только через четыре года его вернули на партийную работу – редактором газеты «Звезда». Никакой солидарности с товарищами по несчастью Б.Н. Назаровский не выказывал, разговоры на эту тему пресекал: в тюрьме не сидел, трудился в рабочем коллективе. Когда корреспондент газеты «Известия» по Молотовской области пыталась установить с ним доверительные отношения, мы-де люди одной судьбы, Б.Н. Назаровский сразу же закрыл тему.

Очень странным было начало этого второго разговора. Зайдя ко мне в кабинет и застав меня в одиночестве, Мальц начала со слов:

– А я только недавно узнала, что Вы тоже прошли академию.

Я сначала не понял.

– Вы тоже сидели в тюрьме в 37 году, – пояснила Мальц.

Я ответил, что исключался из партии, но в тюрьме не сидел и никакой «академии» не проходил, так как 9 месяцев пребывания вне партии работал на заводе в очень хорошей обстановке. Мальц этот разговор замяла[140].

Его товарищ – секретарь обкома К.М. Хмелевский, напротив, во всех анкетах указывал в рубрике «Выполнение работ с начала трудовой деятельности (включая военную службу», что с сентября 1936 г. по июль 1938 г. был «под следствием НКВД»[141]. Не только находился под следствием, но и был осужден. «Обратившись с жалобой в ЦК ВКП(б) и лично к тов. Сталину, был вызван в Москву. 26/IV – 38 г. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР приговор был отменен и полностью реабилитирован»[142].

Редактора газеты «Омская правда» исключили из партии за связь с врагами народа, «за потерю большевистской бдительности и партийного чутья»[143]. Через несколько дней «за игнорирование решений февральско-мартовского и июньского Пленумов ЦК ВКП(б) и личных указаний товарища Сталина об усилении борьбы Омской партийной организации по выявлению и разгрому врагов народа, троцкистско-бухаринских шпионов и диверсантов, за покровительство врагам народа и как не обеспечившего руководство областной партийной организацией» был снят с работы, исключен из партии и вскоре арестован и расстрелян первый секретарь Омского обкома ВКП(б) Д.А. Булатов[144]. Б.Н. Назаровского в действительности обвинили в том, что он не разглядел в Д.А. Булатове пособника врагов народа, создавал ему репутацию твердокаменного большевика, верного ученика товарища Сталина, любимца рабочих и передовых колхозников Омской области. Редактор «Звезды» урок извлек. О руководителях Молотовской области в газете писали мало, без пафоса, стертыми протокольными словами и только по важным поводам. Н.И. Гусаров, бывший в годы войны секретарем Молотовского обкома, очень обрадовался, увидев спустя годы свой портрет в «Звезде», и написал Б.Н. Назаровскому: «А если еще учесть, что с нами в молодые годы в Пермской организации были такие редакторы областных газет, которые беспощадно боролись со всякими проявлениями культа личности в областном масштабе и пресекали всех областных деятелей, желающих быть популярными, то помещение моего портрета в газете спустя более 20 лет, когда никак уже нельзя оказаться в роли популярного руководителя, было для меня большим и очень приятным сюрпризом»[145].

Б.Н. Назаровский был человеком искушенным в политике, очень осторожным, способным быть незаменимым сотрудником для областного партийного руководителя и при этом сохранять известную дистанцию для маневра. Получив орден «в связи со 150-летием Кизеловского угольного бассейна», он услышал нелицеприятные разговоры за спиной: «В Кизеловском бассейне работают три городские газеты, редакторами работают по 5–6 лет, они сделали больше, чем Назаровский, но ни одного из них не представили к правительственной награде, а вот Назаровского за 2 года неудовлетворительной работы представили к правительственной награде – орденом. Мне кажется, Назаровский получил орден незаслуженно, за угодничество Хмелевскому»[146]. После этого он убедил секретаря обкома отозвать представление к очередному ордену уже «в связи с юбилеем Камского речного пароходства».

Б.Н. Назаровский так умел формулировать свою позицию, что его неприятели ни к чему не могли придраться. На одном из совещаний его спросили: «Могут ли читаться со сцены стихи Есенина?» – и получили такой ответ: «Некоторые стихи Есенина могут быть прочитаны со сцены. Пропагандировать его творчество в целом не нужно»[147].

Под начало этого отнюдь не простого человека и попал Михаил Данилкин. У него было, что называется, легкое перо. Он составлял корреспонденции с места событий (настоящими событиями тогда считались всякого рода собрания, пленумы и заседания), писал большие очерки о передовых инженерах, рабочих-стахановцах, публиковал рецензии на театральные постановки. Словом, был мастером на все руки. Особенно удавались ему критические статьи и фельетоны. Писал М. Данилкин в две газеты: в «Звезду» и в «Березниковский рабочий». Не скупился на метафоры. Искал яркие эпитеты. Охотно прибегал к гиперболам. Умел придать поэтическую форму описанию технологических процессов. Как полагается советскому журналисту, воспитывал читателя, не чураясь и прямых нравоучений. В общем, писал как все. Только более цветисто:

И тот факт, что на нас с дикой злобой смотрят воротилы империалистической Америки и Англии, что нас обливает ушатами зловонной клеветы дряхлое человекоподобие Уинстон Черчилль, – свидетельство нашей силы, нашего мирового авторитета. И чем сильней мечутся, тем радостней для нас – значит, мы делаем все новые и новые шаги вперед, а не топчемся на месте. […] Изо дня в день нужно больше учиться, решительней бороться с пережитками проклятого прошлого, очищать нашу землю от низкопоклонства перед растленной буржуазной культурой[148].

В газете М. Данилкина ценили. Редактор «Звезды» Б.Н. Назаровский безжалостно вычеркивал излишние красивости из присланных текстов, но, как правило, подписывал в печать, в обиду корреспондента не давал, в официальных бумагах аттестовал сугубо положительно. В личном деле М. Данилкина сохранилась справка для бюро обкома, датированная маем 1950 г. В ней, кроме прочего, содержалась рекомендация ответственного редактора:

Редактор газеты «Звезда» тов. Назаровский рекомендует тов. Данилкина как инициативного, квалифицированного журналиста, умеющего остро ставить злободневные вопросы партийной и производственной жизни. Тов. Данилкин систематически работает над повышением своего идейно-политического уровня. Является молодым писателем, в 1949 г. издана его книга «Девушка из Ленвы»[149].

Звание «молодой писатель» вряд ли устраивало партийного журналиста. Его литературные амбиции устремлялись к иным горизонтам. Он в 1948 г. представил в Молотовское книжное издательство рукопись романа «Новоселье» – первую книгу будущей тетралогии. «За этим произведением должен следовать роман “Радость”, затем будет “Земля” и “Товарищ комиссар”. Я хочу провести героев через самые различные жизненные положения, показать длительный период их жизни»[150]. Рукопись отдали сначала одному редактору, затем другому. За четыре года собрали девять рецензий. Отметили, что «книга может сыграть роль в коммунистическом воспитании молодежи», но вот только язык ее ужасающе беден: «Много слов, не несущих никакой эмоциональной нагрузки»[151]. В общем, над текстом нужно много работать. М.Т. Данилкин недоумевал, почему издательство не спешит выпустить в свет столь нужную и полезную книгу, подозревал интриги, происки враждебных сил, небрежность в отношении к нечиновным писателям: «Рецензии получены. Долго их писали. Ну что же в них? Наверно, опять одна брань да поучения? Я ведь еще не совсем признанный»[152].

Дело, однако, обстояло проще. Молотовское отделение Союза писателей влачило в те годы жалкое существование. Вернулись в Ленинград и в Москву эвакуированные литераторы[153]. В годы войны они взяли под свой контроль и местное отделение Союза писателей и областное издательство. «С приездом ленинградских писателей инициатива литературной жизни города перешла в их руки», – жаловался товарищам по перу председатель местного отделения Союза писателей Б. Михайлов[154].

Местные цензоры пропускали в печать то, что в столицах вряд ли можно было опубликовать: очень личные воспоминания Лилии Брик о Маяковском «Щен» и др. В столице знающие люди обратили внимание на молотовский либерализм. 19 марта 1943 г. было принято специальное постановление ЦК ВКП(б) «О работе Молотовского областного издательства». Были сняты с работы секретарь обкома по пропаганде, уволены главный редактор издательства, заведующий сектором печати обкома. «Постановление ЦК ВКП(б) является правильным. В Молотовском издательстве имелись крупные недостатки. За 1942 г. из 87 изданных наименований 8–10 книг были недоброкачественными, а брошюры авторов: Бриг (так в тексте. – А. К., О. Л.) – “Щен”, “Иван Грозный”, Берхина “Отечественная война 1812 г.” – политически вредными. Безусловно, за плохую работу издательства я несу полную ответственность», – писал Н.И. Гусарову бывший секретарь по идеологии[155].

В журналах «Большевик» и «Партийная жизнь» были опубликованы соответствующие статьи, в которых Молотовскому книжному издательству ставилось в вину «разбазаривание бумаги на выпуск бессодержательных и никому не нужных книг»[156].

Сотрудничество с местными литераторами столичным писателям также наладить не удалось.

«Я и сейчас со всей ответственностью скажу, что некоторые ленинградцы и москвичи не помогли пермской организации, а наоборот», – жаловался спустя годы бывший секретарь местного отделения Союза писателей[157].

Местным литераторам оставалось только жаловаться по инстанциям: «Если молотовские организации оказывали некоторое внимание ленинградским писателям, жившим в Молотове, то сейчас пора позаботиться и о коренных молотовских писателях»[158].

«Коренных», впрочем, осталось мало. Принимать в Союз новых литераторов местные отделения не имели права[159].

«Фактически писательской организации в Молотове нет. А почему? 1. Мы не имеем своего помещения. 2. Мы не имеем аппарата – и молодой писатель не знает, ни куда, ни к кому обратиться за помощью. И потому часто вместо ССП идет в Молотовское издательство. 3. Мы не имеем своей партийной организации, которая поддерживала и направляла бы нашу деятельность. 4. Считалось, что в Молотове есть несколько поэтов и один прозаик – Спешилов, да еще Пак (еще не оформленный по ССП). Приступив к работе над альманахом, я убедилась, что их здесь свыше десяти – и есть среди них способные», – говорила на областном совещании писателей новый редактор альманаха «Прикамье» К.В. Рождественская[160].

М.Т. Данилкин на совещании присутствовал, даже выступал. В протокол записали, что он «считает, что, по существу, в Молотовской области не было и нет писательской организации. 1. Она возглавлялась человеком мало подходящим. 2. Руководство “Альманахом” поручалось случайным, приезжим “гостям” вроде Е.А. Федорова в качестве редактора[161]. 3. Сейчас у нас есть все основания надеяться, что появится база для серьезного развития деятельности писателей вокруг альманаха “Прикамье”. Тов. Рождественская должна энергично развернуть свою деятельность. 4. Необходимо во главе Молотовского отделения ССП поставить энергичных людей. Поддерживаю кандидатуру двух людей – т. Трутневой и т. Рождественской. Наша организация должна быть боевой и задавать тон всей литературной жизни нашего края»[162].

Ксению Рождественскую секретарем избрали, но ее энергии было недостаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Собрать литературный альманах долго не получалось. «Но как их делать, если в области всего два профессионала-прозаика и столько же человек в литературном активе?»[163].

Через полгода после совещания писателей она обратилась с жалобой в обком партии: «Отделение Союза не имеет своего помещения. Аппарат работает в шестиметровой комнате на площади Молотовгиза (ул. К. Маркса, 30, дом чекистов). В этой же комнате работает и редактор издательства. У нас нет абсолютно никакого инвентаря: ни стола, ни стула, ни шкафа. Нет пишущей машинки и нет телефона. Купить что-либо не можем, т. к. сметой не предусмотрено приобретение инвентаря. У нас нет средств на перепечатку и размножение рукописей, подлежащих обсуждению. Мы не можем наладить их рецензирование, т. к. по смете на рецензирование отпущено всего 240 руб. в год, а консультация вовсе не обеспечена сметой. Общее собрание писателей мы проводили на чужой площади, и каждый раз испытываем неловкость от того, что не имеем возможности оплатить труд уборщиц: в смете значится всего 40 р. в месяц за уборку помещения»[164].

При стесненности в средствах работа над большими рукописями продолжалась годами. Михаил Данилкин нервничал, обижался, жаловался, но все было тщетно.

Вчитываясь в собственную рукопись, он находил в ней все больше и больше достоинств, а в авторе – громадный талант. Ожидая издания романа, он сочинял литературные памфлеты, в которых давал волю фантазии:

Если бы я обнаружил в рукописях то, что автор, безусловно, хорошо знает советскую литературу и любит ее, что у него есть широта постановки вопросов, искренность, внимательность, стремление тесно связать произведения литературы с жизнью, имеется свой голос, вдумчивость, серьезность, – то я бы отнесся к его труду с самым горячим и таким же искренним участием.

– В чем бы оно состояло?

– Я бы пригласил автора в Москву, внимательно обсудил бы с ним каждую работу, посоветовал, что и как нужно исправить, а потом с жаром стал бы продвигать ее в печать. Не в этом ли для вас лично вся суть новой коммунистической морали?

– А если бы вам автор ответил: не могу приехать в Москву.

– Почему же он не может приехать?

– Человек семейный, имеет определенную работу, да к тому же у него и денег нет на поездку.

– Эка беда! Я бы пошел к редактору журнала, а то и к самому Фадееву и словом бы ему: «Прислана интересная, редкая в наши дни, рукопись. Но автор ее находится в неважном положении… Ему надо срочно помочь материально за счет тех статей, которые предусматривают огромные расходы на так называемые творческие отпуска». У вас только одно препятствие: имеете дело с человеком, который не состоит членом литературного фонда[165].

Рукопись этого сочинения Михаил Данилкин отправил Александру Фадееву[166]. Надеялся: вдруг сон обернется явью. Писателя-партийца пригласят в Москву, побеседуют, может быть, представят вождю, обязательно опубликуют роман. Не случилось. Александр Фадеев о Михаиле Данилкине не слышал, рукописи не прочел, в столицу не пригласил, деньгами не помогал, литературный гений не признал, Сталину не представил.

В 1952 г. в бюро обкома поступила очередная справка, подписанная новым редактором «Звезды». Из нее следовало, что М. Данилкин «инициативный, квалифицированный журналист, выступавший с хорошими критическими статьями, остро ставящий злободневные вопросы партийной и производственной жизни. Неоднократно выступал также с очерками и литературными рецензиями, получавшими хорошую оценку. К недостаткам тов. Данилкина относятся его некоторая неуравновешенность в характере и то, что периоды его активной работы временами сменяются периодами пониженной активности»[167].

На русский язык эту канцелярскую формулу перевела машинистка «Звезды» Т. Сурвачева: «Некоторые сотрудники редакции, но кто именно – я не помню, говорили, что Данилкин может писать, но он пьяница»[168].

Оставим пока без внимания пристрастие М. Данилкина к горячительным напиткам. О нем речь впереди. Заметим только, что коллеги по редакции и многочисленные читатели «Звезды» не знали о том, что их собственный корреспондент владеет еще одним стилем – сталинским. В своих многочисленных письмах в партийные инстанции М. Данилкин буквально изъясняется сталинским слогом: сухим, лапидарным, с многочисленными повторами, усиливающими восприятие, с простыми инверсиями, с пронумерованными перечислениями, перемежаемыми бранью в адрес политических и личных противников[169]. «Подлец», «мерзавец», «зазнавшийся чинуша» – все эти слова из сталинского лексикона для посвященных мелькают на страницах потаенных текстов М. Данилкина. «Сказать подлеца» неприятному для него человеку – все равно очно или заочно, – по-видимому, доставляло ему удовольствие. М. Данилкин вскоре научился писать о себе в третьем лице, явно копируя сталинскую манеру. Он повторял и специфические сталинские обороты вроде «почтенных учреждений». Более того, он усваивал педагогический тон в обращении со своими адресатами, в том числе и с товарищем Сталиным. Иной раз его эпистолярные тексты напоминают пародию на сталинские доклады, иной раз по смысловому содержанию и стилевому оформлению едва ли не идентичны с ними. Так и хочется написать: конгениальны. Причем владел этим стилем М. Данилкин свободно. Применял там, где мог и где хотел. В газетных публикациях пользовался иными художественными средствами.

Грамматические ошибки в бумагах М. Данилкина встречаются не часто: преимущественно в иностранных словах. В его текстах время от времени мелькает слово «фелеры». Так М. Данилкин почему-то называет секретных сотрудников органов, видимо, имея в виду все-таки филеров – агентов наружного наблюдения в Департаменте полиции. Или возьмет и назовет обыкновенную волокиту едким словом «камарилья». Заметим, однако, что в правописании политических терминов он никогда не ошибался.

М. Данилкин в одном из своих писем назвал г. Березники «заглавной буквой отечественной химии»[170]. После войны этот город на самом деле представлял собой большой химический комбинат, на территории которого располагались жилые дома, общежития и бараки. Здесь же оборудовались строительные площадки, на которых сооружались новые заводы. Предприятия, построенные в годы первых пятилеток, работали на изношенной импортной технике в состоянии постоянной аварийной или предаварийной ситуации. Заменить ее было нечем. «В настоящее время подобное оборудование в массовом количестве на предприятиях страны не производится. […] Однако сказать, что оборудование эксплуатируется на износ, в полной мере нельзя, так как завод имеет в своем составе крупный ремонтно-механический цех», – говорилось в одном из официальных актов[171].

Город и управлялся как комбинат. По меткому замечанию одного из делегатов партийной конференции, «горком напоминает общеберезниковскую дирекцию химических заводов и электростанций»[172].

Неизвестно, что ожидал найти М.Т. Данилкин в городе своей молодости. Увидел он все то же, что и в других городах послевоенного Союза. Неприкрытая бедность трудящегося населения. Очереди за самым необходимым. Обиды фронтовиков. Отчаяние стариков. Озлобление подростков. Уличная преступность[173]. Сытое и самодовольное начальство. К корреспонденту областной газеты шли люди со своими бедами. В одном из своих литературных памфлетов Михаил Данилкин с большим чувством и нескрываемой горечью представил злоключения старой женщины, выброшенной из заводской квартиры.

Вчера приходила ко мне женщина. Одета в рубища. На лице горе и отчетливая печать преждевременной старости. И вот что она мне рассказала. В Первую мировую ее брат погиб, оставив семерых детей. Она, тогда еще совсем молодая, полная надежд и сил, решила усыновить и воспитать двух племянников, но для этого ей потребовалось пойти на великую жертву для отдельного человека – отказаться от замужества. Посвятить себя воспитанию сирот; и она, работая с утра до ночи, не щадя своих сил, шла к намеченной цели; дети подрастали, становились на ноги: она спасла их здоровье, дала им возможность нормально развиться, выучиться грамоте, приобрести специальность; жизнь ее не была напрасной, усилия не пропали даром, а успехи приемных сыновей радовали. И вот новое горе – разразилась опять война, приемные сыновья отправились на фронт; одного из них убило, а второй горел в танке, стал на всю жизнь калекой. Женщина возвысилась и над этим горем – в ее жилах течет кровь старостихи Василисы. И чем же отблагодарили эту героиню, перед мужеством и душевной красотой которой я смиренно преклоняю колени. Ее отблагодарили вот чем: выбросили из комнатушки, где прожила шестнадцать лет, вывихнули палец, попортили пожитки. Пришли два ретивых служаки и выбросили, словно она ветошь… И вот эта женщина попробовала найти справедливость; ищет она ее уже два года, а найти не может; и куда она только не обращалась – буквально во все инстанции…[174]

По тогдашнему законодательству люди, уволенные с предприятия, лишались права на ведомственное жилье. В делах Молотовского обкома КПСС сохранилась жалоба директора Соликамского калийного комбината на заводского юрисконсульта: «Зубков систематически задерживает оформление материалов на выселение из квартир лиц, не имеющих права в них проживать или подлежащих выселению из квартир уволенных с комбината за грубые нарушения трудовой и государственной дисциплины». Далее следовали политические обвинения: «С точки зрения политической благонадежности Зубков также вызывает сомнения. Он совершенно неправильно понимает взаимоотношения между рабочими и руководителями социалистического предприятия – считая и изображая их как между рабочим и частным хозяином-эксплуататором. Исходя из этой политически неверной установки, Зубков давал разъяснения рабочим, это же сквозило и в его частной практике юриста, когда он писал разные заявления и просьбы в частном порядке, и в его отношении к порученному делу»[175].

Березники служили местом ссылки. На предприятиях, с точки зрения властей, были заняты неблагонадежные люди. Директор азотно-тукового завода А.Т. Семченко в ответ на обвинение в политической близорукости (принял на руководящую должность инженера с судимостью по 58-й статье УК РСФСР) не без раздражения объяснял, что он это делал, делает и будет делать впредь, поскольку других работников в его распоряжении нет:

Должен информировать, что положение с кадрами на заводе остается по-прежнему тяжелым, так как значительная часть ИТР, рабочих и служащих не может быть допущена к секретной переписке[176].

Количество осужденных с каждым годом росло за счет молодых рабочих треста «Севуралтяжстрой», самовольно оставивших работу. По указу от 26 июня 1940 г. «дезертиров производства» привлекали к уголовной ответственности, примерно по 200 человек в год[177]. Не следует думать, что всех их отправляли в лагеря. Многие получали сравнительно мягкие приговоры, вроде исправительных работ, но для иных, «вступивших на путь рецидива», суд находил возможным назначать также и лишение свободы.

Михаил Данилкин после фронта попал в зону высокой социальной напряженности. В борьбе за скудные социальные ресурсы – еду, одежду, жилье – сошлись начальники и рабочие, люди местные и эвакуированные, бывшие фронтовики и жители тыла. В этой борьбе все преимущества были у начальства – номенклатуры: внутренняя спайка, языковое господство, репрессивный аппарат.

К тому времени «номенклатура представляла собой социальную группу, которая конструировалась властью для целей административно-политического управления по определенным параметрам»[178]. Но, будучи собранным – пусть на время и из разнородных членов, – этот общественный агрегат в послевоенные годы продолжал развиваться по своим собственным законам. Люди, в него вовлеченные, устанавливали между собой личные связи, группировались по клановым или артельным основаниям, заявляли о собственных интересах. Причем специфика новой номенклатуры 1940–1950-х годов проявлялась в том, что и партийцы, и инженеры, и даже те, кого уничижительно называли «торгашами», принадлежали к первому советскому поколению – 30–40-летних, прошедших один и тот же жизненный путь и обладавших сходным коллективным опытом[179]. Советский инженер не был больше чуждым элементом, бывшим или потенциальным вредителем, или беспартийным специалистом. Если его должность соответствовала номенклатурной табели о рангах, он становился полноправным ответственным должностным лицом.

В 1940-е годы заработали в полную силу механизмы кадрового обмена. Вчерашний начальник цеха становился районным партийным секретарем; секретарь горкома переходил на должность директора завода, а затем снова передвигался на партийную работу. Новым в этих горизонтальных перемещениях было то, что их совершали люди, обладающие соответствующим специальным образованием – в конце этого периода, как правило, в объеме индустриального техникума. Партийные работники брали на себя обязанность отстаивать интересы хозяйственных руководителей перед московскими директивными и снабженческими организациями. Директора предприятий, в свою очередь, помогали своим политическим партнерам по хозяйству.

Заново после 1937 г. складывался социальный круг, объединявший людей, близких по своему социальному положению, постоянному деловому сотрудничеству, бытовым обычаям и привычкам. Встречи на совещаниях завершались товарищескими ужинами, производственные контакты обрастали семейными связями. «В Нытве, например, укоренилась такая система, когда многие районные руководители объединились в один “дружный” коллектив на почве систематических семейных встреч и выпивок по всякому поводу и даже без повода, – бранил сельских чиновников секретарь обкома К.М. Хмелевский. – Сегодня у одного именины, у другого завтра крестины, у третьего – свадьба и т. д. и т. п. И вот, начиная с секретарей райкома, районные руководители – и партийные, и хозяйственные, и советские, и прочие – систематически гостят от одного к другому, выпивают, веселятся, развлекаются»[180]. Хмелевский говорил о сельском быте, но в городе происходило то же самое.

Субсидии, получаемые от хозяйственных организаций в обмен на реальные услуги или в виде символических даров, составляли дополнительный – не совсем легальный, но защищенный обычаем – потребительский ресурс. Наконец, люди при должности не брезговали и обыкновенными поборами. Верховная власть, узаконившая материальные преимущества ответственных работников, вместе с тем старалась умерить развившуюся страсть к обогащению и, уж во всяком случае, закрыть альтернативные источники получения благ для партийных работников. Они должны были кормиться из одних рук.

Тов. Сталин прямо сказал, что материальная зависимость, поборы, подачки – это самое позорное и самое нетерпимое явление в партии. Сейчас руководство ЦК объявило этому самую беспощадную борьбу, – разъяснял новый поворот в политике К.М. Хмелевский. – Сейчас вопросам самостоятельности партийных органов, их независимости и авторитету придается исключительное значение. Каждый присутствующий здесь должен понять и довести до сознания всех первичных парторганизаций, что нельзя связывать себе руки, отдаваться в зависимость хозяйственникам, ибо это лишает возможности партработников затем спрашивать с хозяйственников, по-большевистски их поправлять[181].

Секретарь обкома, конечно же, следовал партийной линии: заботился о снабжении кадров хорошей обувью и одеждой, настаивал на повышении денежного довольствия, в то же время призывая их к скромности. Иногда сбивался с тона и называл вещи своими именами: «И рабочие меньше ропщут, чем наши партийные работники. Уж они слишком повышенно заботятся о своей собственной персоне, тогда как они обязаны заботиться о массах, которыми они руководят»[182].

Богатство номенклатурного работника складывалось из простых вещей: новый деревянный домик «жилой площадью 42,8 кв. метра», «радиоприемник, две кровати, ковер, дорожка 6 метров, буфет, 2 стола и 6 стульев», из предметов роскоши – пианино, почти новое кожаное пальто, полученное по ленд-лизу, сытая корова в хлеву и конфеты в буфете[183]. Здесь был важен фон – условия быта других граждан. Процитируем Хмелевского: «Вчера от органов МГБ я получил справку – выдержки из писем, которые пишут рабочие. Пишут то, что у них на душе наболело. Один рабочий пишет, что за время войны у него умерло трое детей из-за недоедания»[184].

Прошло то время, когда секретарь обкома докладывал в Москву, что у него «нет ни одного приличного костюма», поскольку в спецателье их шили «из дрянного материала», вот и приходится ему ходить в чем-то «некачественном и потрепанном»[185]. Теперь партийный работник соответствующего ранга обязан был на людях одеваться прилично: носить на голове мягкую шляпу, на шею повязывать галстук, застегивать запонками манжеты на рубашках, надевать костюмы из благородного бостона, шитые по фигуре. Во всяком случае, таким был образец, предъявляемый в кинохрониках, в художественных лентах и в литературных сочинениях на современную тему. А. Синявский обнаружил в романе Елизара Мальцева «От всего сердца» парадный портрет районного партийного секретаря: «На сцене у глянцевитого крыла рояля стоял в сером костюме Ракитин – голубой струей стекал на его грудь галстук»[186].

Наблюдательный современник отметил в своем дневнике «убыстряющееся отклонение от норм равенства»:

Новая иерархия вовсе еще не совершившийся факт, а еще процесс, в достаточной мере противоречивый и ощутимый. В закреплении новой позиции существенны два момента военного времени. Они резко протолкнули давно намечавшиеся изменения. Первое – это военная иерархия, которая сразу все прояснила. То, что вне ее было подхалимством, в ее пределах стало чинопочитанием. Содержание получило форму, красивую, правильную, молодцеватую, совместимую с честью и доблестью. Иерархия проецировалась в гражданский быт, где выглядит, конечно, иначе. Вероятно, только на фоне военных ассоциаций возможен ректор Вознесенский[187], который кричит на студентов, если они перед ним не успели вскочить или снять шапку. К нему как-то пришла на прием (наниматься) преподавательница французского языка. В кабинете у него лежит дорожка. Она пошла мимо дорожки. Вознесенский сказал: «Вернитесь и пройдите по дорожке». Она вернулась и пошла по дорожке[188].

В послевоенные годы социальная иерархия изменилась: вверху множество привилегий, преимущественно в части питания, обуви, жилищных условий; внизу та же нищета, недоедание, двухэтажные нары в бараках.

А колхозники – сущие рабы, из ярма не выходят, а сидят голодом (местный говор. – А. К., О. Л.), хлеб считают граммами, а не пудами, как было раньше, да провались все, – обращалась к секретарю Ильинского райкома местная учительница в неподписанном письме. – Женщины мучаются непосильной работой, страдают от тяжелых болезней, свету не видят, молоко копят, чтобы ведрами поглощали Опутин и Ведерников, а их жены прыгают, танцуют фокстроты, в клубе руководят кружками танцев, а у колхозницы дети голы, босы, голодны и выхода, просвета не видно, проклятие всем, анафемы[189].

В архиве сохранился любопытный документ: «Докладная записка» начальника горотдела МГБ на имя секретаря Березниковского горкома от 5 февраля 1947 г., помеченная грифом «Совершенно секретно». В ней майор Беланов информировал партийное руководство города о настроениях населения в период избирательной кампании в Верховный Совет РСФСР. Сообщив, что большинство трудящихся активно одобряют и поддерживают это мероприятие, офицер ГБ перешел к освещению неправильных мнений меньшинства:

Бывший кулак «Д» среди рабочих говорил: «До того доголосовали, что кушать нечего. Раньше не голосовали, а всего было довольно. Если будут все время колхозы, то ничего не будет. Когда дадут свободно жить людям, тогда все будет, а если дальше это будет продолжаться, то совсем с голоду сдохнем. Провались эта вся жизнь». Слесарь Мендерский во всеуслышание заявил: «А кто же будет голосовать за Белый дом? Конечно, мы! Смешно, будем голосовать, а кандидат по избирательному округу один. На самом деле, было бы их 4–5, другое бы дело. Вообще, все это чепуха!»[190].

Низы роптали. В рабочих казармах возмущались начальственным благополучием, вспоминали старые сытые времена, ругали евреев. Однако противостоять номенклатурному возвышению они не могли, лишенные языка, без вожаков, без политической рефлексии, со слабыми зачатками солидарности – без каких бы то ни было перспектив.

«Масса» – стихия, ахерон – без отчетливых идей и программ и не имеет вождей, – писал внимательный наблюдатель с социал-демократическим прошлым и марксистским образованием. – Ее движение – это конвульсии, вспышки, бунты локального характера, жестоко, но легко подавляемые. Симптомы общего состояния страны, эти вспышки не угрожают системе. А вождей нет еще и потому, что всякий человек, мало-мальски способный к иному труду, кроме физического, извлекается из «массы» и переводится в высший разряд; при постоянной нехватке в интеллигентной рабочей силе – это правило, а не исключение[191].

В Березниках не бунтовали, только бранились.

Социальная напряженность в послевоенные годы была окрашена в антисемитские тона. В низовом антисемитизме были перемешаны самые разные культурные пласты. В нем были конфессиональные мотивы, накладывающиеся на социальную ненависть к лавочнику, торгашу, ростовщику, но с ними и неприятие советской политики, отождествляемой с еврейством, и неприязнь к эвакуированным.

Ни для кого из нас не является секретом, что местное наиболее отсталое население нас ненавидит, относится к нам враждебно, что подтверждается фактами повсеместного выселения наших семейств из частных квартир местных хозяев. Обращаю Ваше внимание на особенное отношение местного населения к евреям, которое находит отражение среди детей-школьников, где отмечается национальная рознь между детьми, а также узаконена ругательная кличка «жид» и «еврей», – жаловалась секретарю обкома жена флотского офицера, эвакуированная в Молотовскую область[192].

Для партийного секретаря это вовсе не было секретом. В октябре 1941 г. он говорил на пленуме обкома:

Надо прямо сказать, что в ряде районов есть просто недоброжелательное отношение к эвакуированным. Вполне законно недовольство отдельными людьми из числа эвакуированных, которые недостойно себя ведут, не хотят работать, барствуют. Но в ряде районов получилось недовольство всеми эвакуированными, что вот, мол, приехали, цену сбили, жить стало плохо. Выходит, эвакуированные потревожили этих обывателей. Надо ликвидировать эти настроения. […] Нам предстоит расселять еще десятки тысяч людей и в Молотове и в ряде других городов. Придется идти на сжатие и уплотнение для того, чтобы дать возможность прибывающим предприятиям нормально работать[193].

Начальник Березниковского городского отдела НКГБ информировал секретаря горкома об антисемитских настроениях: «Кроме этого, отец фронтовика Б-ов, проживающий: г. Березники, 7-й квартал, дом 2, кв. 4, говорит: “Не смотрел бы ни на что, сыновья защищают Родину, а над всеми стариками здесь евреи издеваются, строят надсмешки”»[194].

Война закончилась, а настроения остались, более того, они были легитимированы партийной печатью. «В течение 1950–52 гг. по всей советской печати прошли сотни статей и фельетонов с определенным антисемитским душком. Весьма искусно, как будто они прошли до революции хорошую школу в “Новом времени” или даже в “Русском знамени”, – авторы этих статей стали усердно вылавливать отдельных провинившихся или проворовавшихся чиновников с нарочитым и умелым подчеркиванием их специфически еврейских имен, отчеств и фамилий, с, несомненно по заказу хозяев, предумышленным выделением якобы характерного для них стяжательства, сутяжничества и проч. Эта антисемитская пропаганда постепенно стала постоянной функцией советской печати», – писал в «Новом журнале» в прошлом меньшевик, высланный из Советской России в 1922 г., Г.Я. Аронсон[195].

Данилкин вслушивался в невнятный ропот низов, проникался их настроениями и предрассудками, сочувствовал бедам, разделял их глухую ненависть к чужим – будь то начальство, интеллигенция, эвакуированные, евреи. В его разоблачительных фельетонах преобладают еврейские фамилии: Дугадко, Левин, Ванштейн, Коган, Санд лер[196].

Права у собственного корреспондента областной газеты были обширными. Он состоял в номенклатуре областного комитета ВКП(б), имел допуск к личным делам ответственных работников, был вхож в горком партии и на заседания иных партийных комитетов. На его критические заметки были обязаны реагировать все без исключения партийные, хозяйственные и прочие государственные органы. Более того, газетная публикация была формальным основанием для возбуждения уголовного дела. Данилкину, однако, этого было мало.

Он видел себя комиссаром, направленным большевистским центром исправлять положение в одном, отдельно взятом городе. Причем не простым комиссаром, но военным. Сам город же представлялся ему обозом, в котором собрались «герои тыла». Он свои письма-разоблачения называл политическими донесениями на манер армейских политработников. К одному из них он даже сделал приписку: «От бывшего военного комиссара Красной армии Данилкина Михаила Тихоновича. Жаль, очень жаль, что этот славный институт подготовки воинствующих большевистских активистов зорких сталинских глаз ныне не действует»[197].

Действительно, в текстах М.Т. Данилкина – все равно, предназначались они для печати или нет – присутствуют фобии, характерные для фронтовиков. Прежде всего глубокое недоверие, смешанное с неприязнью и презрением, к молодым мужчинам, крепившим оборону в глубоком тылу[198]. Эти чувства проступали так явно, что им уделила внимание комиссия обкома ВКП(б), прибывшая в Березники по поводу письма Данилкина в ЦК. М. Данилкин счел необходимым объясниться: «Бесспорно, что собкор – бывший фронтовик, бывший военком Красной армии, старший офицер. Но думаю, что в этом нет ничего зазорного, это не дает право писать о нем разные глупости. Поверьте, он все же не такой глупец и невежда, чтобы докатиться до абсурда»[199].

Ирония ситуации здесь заключалась в том, что для строевого командира, а уж тем более для пехотного солдата политрук Данилкин, получивший орден за участие в боевой операции, был «тыловиком, штабным, никчемным бездельником», иначе говоря, не своим[200]. Журналист Данилкин предпочитал этого не замечать.

Попав в город Березники, собкор Данилкин быстро обнаружил, что местное начальство менее всего напоминает большевиков пустыни и весны, а больше смахивает на обуржуазившихся мещан: обустраивают себе жилища, покупают ковры, отдыхают на курортах, на заводском автобусе ездят домой обедать, «не разрешая никому с собой садиться», а ко всему прочему еще и «обедают подолгу»[201]. Он увидел в этом отступление от социалистических принципов, более того, политическую опасность.

Данилкин заметил, что местные представители партийной номенклатуры явно игнорировали принципы кадровой политики, иначе говоря, не хотели или не умели быть только винтиками большого общесоциалистического дела либо какими-то иными деталями, вращающими шестеренки великой государственной машины. Они обросли полезными знакомствами, установили между собой доверительные отношения, по мере сил заботились о собственном благополучии. Местное начальство образовало сплоченную группу, спаянную общими интересами, скрепленную тесными, выстраиваемыми годами связями и снабженную защитными механизмами. Более того, в номенклатурной среде сложилась собственная иерархия – не по должностям, но по экономическому влиянию.

Михаил Данилкин не только обнаружил зло. Он его персонифицировал. Воплощением эксплуататорских тенденций стали для него два человека, волею случая работающих на азотно-туковом заводе: начальник ОРСа (отдел рабочего снабжения) Матвей Зайвелевич Дугадко (в некоторых текстах – Дугатко) и директор завода Александр Тимофеевич Семченко.

О первом известно немного. В описи личных дел Молотовского обкома ВКП(б) рядом с фамилией беспартийного Дугадко и сроков хранения (1943–1948 гг.) стоит штамп: уничтожено. В приказах отраслевого министерства можно найти его имя: «Объявить благодарность и премировать двухнедельным окладом: Дугадко М.З. – зам. директора по ОРСу»[202].