Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.



Главная
Все книги
Назад

    Все книги автора - Олег Леонидович Лейбович

«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста - Олег Леонидович Лейбович на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

– Если мы будем в это углубляться, то… Я слов даже не подберу, чтобы оценить настроение. Политически оценить!

– Зато я подберу слова, чтобы оценить ваше поведение… Вы на все лады раструбили: «Толстой как мыслитель – реакционен: он проповедует теорию “непротивления злу”». Согласен, что я многое понимал по-своему, пробовал найти свой выход из положения, делал свои выводы. Но за годы Советской власти я многому научился, многое пересмотрел и пришел к твердому выводу: ваша теория бесконфликтности и голубых идиллий, сшитых из марли, куда хуже, куда подлее моей теории непротивления. Я хотя и граф, но умел сочувствовать горю Катюши Масловой, нашел в себе силы раскрыть причину этого горя и заставить барина Нехлюдова горько покаяться в своих грехах. Почему же вы не можете сочувствовать той женщине, о которой я рассказал вам, почему не наберетесь мужества заставить нехлюдовых с рабоче-крестьянским происхождением пройтись по пути горя и покаяться? Почему боитесь осудить и выжечь зло?

– Где лес рубят, там и щепки летят.

– Хороши себе щепки: женщину-героиню выбрасывают из комнатушки и она два года не может найти справедливости; инвалиды войны сидят с шапками на улице и выклянчивают копеечку; детей-сирот обжирают в богоугодных заведениях; появился слой аристократов и аристократок, которые для меня лично, человека, имеющего графский титул, кажутся хуже, зловредней Каренина и Анны Павловны; в каждом городе процветают казнокрадство, взяточничество; спивается масса бывших фронтовиков, защитников Отечества, сокрушивших тиранию Гитлера, – из них прибывают все новые и новые пополнения в тюрьмы и лагеря… Всего даже перечислить не могу. Эти жалобы я слышал во многих местах, их внимательно проверил, за их достоверность клянусь своей почтенной бородой… На каком же основании вы меня считаете реакционным? Каким же я должен вас считать?

– Каким хотите, таким и считайте, но таите это про себя. Иначе…

– Можете взять меня за бороду и швырнуть в тюрьму, изъять все мои сочинения. Вы наловчились это делать, да еще от имени народа.

– Вы впадаете в крайности… Нельзя так мрачно смотреть на нашу замечательную действительность.

– Вряд ли произнесет такие слова женщина, о которой я рассказал, или инвалид войны, вынужденный клянчить копеечку… Впрочем, вы от них так далеки, как и от меня ложь. Из этого прекрасного далека вы и соизволите разглагольствовать о народе, о любви к нему. Какое юродство! Жаль, что написать романа об этом не могу. Мороз бы по коже прошел от того, что я написал бы.

– Возьмите и напишите.

– А кто его рискнет напечатать? Вы?

– Ну, если не я, так…

– А кто же? По-моему, извините старика за резкость, вы и есть то самое искажение советской действительности, о котором поднято столько шуму. Вам эта действительность нужна для того, чтобы сытно есть, нарядно одеваться, покрикивать на прислугу, заниматься словоблудием вот в этом роскошном кабинете, спасаясь от жалоб, от горя и бед простых людей, затыкая рот кляпом официального патриотизма тем, кто может, кто не боится смотреть действительности в глаза. А не думаете ли вы над тем, что народное терпение нельзя бесконечно натягивать? В определенный момент, при определенных обстоятельствах оно и лопнуть может. Что тогда?

– До этого дело не дойдет… Мы намерены резко увеличить выпуск стали, чугуна, проката, станков.

– Хороший замысел. Но вот в чем дело. Все это выпускается и в Америке в гораздо большем количестве, но значит ли, что там не линчуют негров, борются с бедами и горем простого человека.

– Вы путаете… У нас совсем другая система.

– Другая система! В принципе, я одобряю эту систему, готов во имя ее день и ночь работать над романами. Но диалектика внятно толкует о возможности разрыва между формой и содержанием. И эту систему можно обратить в пользу слоя аристократов против народа… В этой возможности я вижу самый важный, самый острый и болезненный конфликт в жизни общества современной России. Что общего между вами и той женщиной, о которой я говорил? Вы же так далеки, так далеки друг от друга. Вы такие же чужие, как Маслова и Нехлюдов.

– Однако мы далеко ушли от темы нашего разговора.

– Свернули малость.

– Что вы мне ответите?

– А вы возражайте мне по существу – опровергайте, доказывайте. А то заладили: «много», «тяжело», «скучно». На это и отвечать нечего.

– В ваших отступлениях мысли, конечно, дельные. Но такие новые, необычные.

– Так бы сразу и сказали… Боитесь?

– До вас таких мыслей никто не высказывал. Конечно, боязно. Я – человек подвластный.

– А я вот взял и высказал, хотя также отношусь к числу подвластных человеков, собран из обычных костей и мяса.

– Так-то оно так. Но!

– Вы говорите «но». А я скажу «ну». Здорово получается… Спорим, ищем в споре истину.

– Так-то оно так. Но!

– Ну!

– Давайте лучше поговорим о другом.

– Давайте, если надоело говорить об этом. И будем прыгать с темы на тему, как воробьи на изгороди.

– Слишком вы просто, заурядно излагаете Кутузова… До обиды, до слез просто и заурядно! Дряхлый старик. Спит на заседании военного совета. Плачет. Ничего возвышенного. А он же – герой! Спаситель России! Его имени орден установлен.

– Положим, не один он спас тогда Россию… А народ куда мы денем? И что бы значил Кутузов без войска!.. Впрочем, мне именно это и хочется показать в романе. Во имя этого я и огород городил. Дубина народной войны расшибла нашествие иноземцев, а не волшебство Кутузова. Заслуга его в том, что указывал, куда надо бить.

– Ценю вас. Но нельзя же так обращаться с великими людьми. Народ народом, а вожди есть вожди. Без них народ – стадо.

– Дурак вы, извините старика… В чем же вы видите величие Кутузова?

– Я вас не оскорблял, Лев Николаевич… Не в том же, конечно, как вы его показали. Это же герой, мудрец! Нельзя же так… Даже не дремлет, а спит. Можно же это и опустить.

– Все можно опустить… Землетрясения не случится и тогда, когда будет брошена в камин вся рукопись… Но тут-то как раз лучше всего и видно величие Кутузова. Малодушный, фальшивый, глупый человек на такой шаг не способен. Тут надо хорошо знать свой народ и верить в его силу… Если он не боялся уснуть на военном совете, то, уверяю вас, на Би-би-си наплевал бы.

– Странное у вас понятие о величии… О человеке, который спас Россию! Не что-нибудь, а Россию!

– Не трещите, не трещите! Терпеть не могу таких петушков… Я не верю, что Землю сотворил один Бог. Не верю и в то, что один человек способен спасти Россию… Не верю и в то, что один человек составляет эпоху. Так могут думать фараоны, а не марксисты. Кутузов – лишь одно из действующих лиц той драмы, которая разыгрывалась тогда. Не больше! Правда, лицо важное, светлое. О нем так и повествуется… Я бы его тогда унизил, если бы, по примеру Бонапарта, заставил обмывать все тело одеколоном… Князь был умен и скромен, и народен.

– Почему же вы его тогда так изобразили?

– Что вы ко мне привязались… Да только потому, что он был таким на самом деле… Учтите, я не сочиняю, а пишу, стремлюсь не просто нравиться, а быть полезным; высшая цензура для меня – цензура дворников и кухарок… Писательство для меня не ремесло, а глубокая потребность души: как макну в чернильницу, так и оставлю там кусок мяса. Русский язык, русское слово не могут спускаться до воробьиного чириканья, а человеческое величие русский человек видит в преданности Родине, в борьбе со всяческим злом, в самом разнообразном мужестве и трудолюбии… Вы думаете, что у меня не хватило бы сноровки изобразить Кутузова вот таким… Грудь колесом. Всяческие ордена. Лампасы в ширину ладони. Мундир с иголочки. И он, несмотря на преклонные лета, гарцует на коне, точно желторотый гусар… Дудки, брат! На такое величие я плевать хочу! Герой – ложь, выдумка, есть просто люди, люди – и больше ничего.

– Дело ваше… Вы – автор маститый, с вами трудно спорить.

– И не спорьте, если не понимаете и боитесь правды.

– Желаю доброго здоровья, Лев Николаевич.

– Видно, вам надоел старик… Норовите поскорее вытолкнуть из кабинета.

– Нет, зачем же…

– Впрочем, и ко мне уже прилеплен эпитет «великий». Лучше бы поменьше величали меня, а получше думали над тем, что я написал, что меня интересует и волнует. Но вы от меня так не отделаетесь. Я к вам еще Лермонтова подошлю.

– А его зачем?

– Испугались?

– Нет… Если уж так хотите, то присылайте. Но почему он должен прийти после вас?

– Так порешили Пушкин, Гоголь, Белинский, Чернышевский и я. Я среди них самый старший по возрасту: они же погибли безбородыми. А Михайло среди нас самый молодой и бравый… Не бойтесь, он явится по всей форме, в мундире… Чего затылок-то чешете?

– Устал я… Такая напряженная умственная нагрузка в эти дни.

– Ничего, вытерпите. Недавно с курорта, и на лице не видно следов усталости и напряженной работы мысли: оно сияет, как месяц в полнолуние… А потом еще попрошу зайти Горького, Маяковского – представителей другого направления, которое вы наименовали социалистическим реализмом.

– Да хватит вам, Лев Николаевич, нагонять на меня страх… Желаю доброго здоровья.

«Ишь ты, гусь лапчатый, – подумал Лев Николаевич, – хитер бестия! Припер его к стенке, он мыслить начал. Народности меня учить задумал, щелкопер. И достоинств-то в тебе кот наплакал: диплом, ученые статейки, амбиция, да способность трещать, делать важный вид. Вот заглянет к тебе Мишель, что ты тогда запоешь?»

7. М.Ю. Лермонтов и его понимание «Героя нашего времени»

Перед этим Лев Николаевич Толстой провел суженое совещание корпорации русских классиков. На нем присутствовали Пушкин, Гоголь, Белинский, Чернышевский и Лермонтов. Каждый из участников совещания напутствовал своего молодого товарища.

– Глаголом надо жечь сердца… Вы, Мишель, растолкуй[те] этому болвану, что значит для честного писателя хотя бы одно выстраданное слово, – сказал Пушкин. – А напоследок спроси у него: почему после гибели Владимира Маяковского никто не отважился написать «На смерть поэта»?

– Надо уметь служить своему Отечеству… Растолкуй этому бумагомараке простую штуку. Гоголь не относился к романтикам-пустоцветам, который, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы… Окурил упоительным куревом людские очи… Чудно польстил, скрыв печальное в жизни, – с задумчивостью произнес Гоголь.

– Обязательно спроси у него: что же важнее для России – голос Гоголя или «Голос Америки»?

– Истина выше человека… Растолкуйте ему суть труда литературного критика: критиковать значит искать и открывать в частном явлении общие законы разума, по которым и через которые оно могло быть, и определять степень живого, органического соотношения частного явления с его идеалом… Выражения «мне нравится, мне не нравится» могут иметь свой вес, когда дело идет о кушанье, винах, рысаках, гончих собаках и т. п. Прометей дал знать людям, что в истине и в знании и они – боги, что гром и молнии еще не доказательство красоты, а только доказательство неправильной власти, – на этот раз очень спокойно произнес Белинский. И уже с гневом, неистово он добавил к сказанному: – Спроси у этого чинодрала: с каких же это пор стало считаться высшим благодеянием сокрытие истины, бездушье?

– Пусть не чешут языки о нашу душу… Кто гладит по шерсти всех и все, тот кроме себя не любит никого и ничего; кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла. Кого никто ненавидит, тому никто ничем не обязан, – высказал Чернышевский одну из самых сокровенных своих дум. – Спросите у него, мой юный друг: до каких же пор безнаказанно будут разгуливать по русской земле свободы гения и славы палачи?

– Бойся спокойствия, как наивысшей душевной подлости… Я, Михайло, не буду говорить тебе мудреных слов – их сказано вполне достаточно. Ты обязательно вырядись в парадный мундир – теперь это в моде. Жалко, что у тебя орденов и медалей нет, да и чинишко невысокий… Однако ты не унывай, держи себя уверенно, – напутствовал Толстой. – А от меня ты спроси у этого (так и хочется сказать что-то очень непристойное), спроси у него: когда же прекратится отрыв слова от дела?

С этими напутствиями Михаил Юрьевич и пошел туда, где уже побывали все участники узкого совещания русских классиков. Оделся он точно так же, как ему посоветовал Толстой. Войдя в кабинет важного лица, он отчеканил:

– Поручик лейб-гвардии гусарского полка Лермонтов по официальному чину. Генерал русской словесности по занимаемому положению. Чрезвычайный и полномочный посол от корпорации русских классиков.

– Очень приятно. Присаживайтесь.

– Вряд ли обрадовал вас мой приход. По физиономии вижу.

– Ворвались в мой кабинет, как вихрь, и сразу же говорите дерзости.

– Я и в русскую классику точно так же ворвался. Но не в этом дело. Имею честь и полномочия спросить: когда вы освободите это место для порядочного человека?

– Что, что?

– Я лаконичен, повторяться не люблю… Вы, к добру и злу постыдно равнодушный человек, скажите мне ясно и прямо: почему не даете возможности появиться на свет новым Пушкиным, Лермонтовым, Некрасовым, Маяковским?

– Я же не против, я за… Но, видите ли, для этого еще не созрели социально-экономические предпосылки.

– А для Аракчеевых16) почему же они созрели? Или второй Отечественной войны не было? Или Сталинградское побоище не состоялось?

– Видите ли, нам сейчас нужен положительный герой.

– Согласен. Но разве добро возможно без осуждения зла?

– Вам надо создать образцы для подражания. Пусть молодежь берет с них пример.

– Благие пожелания. Но что же создано без нас?

– Мы имеем ряд замечательных достижений…

– Говорите со мной определенней.

– У нас есть романы «Мать», «Чапаев», «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке», «Молодая гвардия», «Счастье», «Далеко от Москвы», «Жатва».

– Полезные книги. Но почему нет «Евгения Онегина», «Ревизора», «Героя нашего времени», «Что делать?», «Господ Головлевых», «Войны и мира»?

– А зачем они нужны? История не повторяется.

– Что, что?

– История не повторяется.

– А что такое история?

– Гм! История есть история. Движение от низшего к высшему.

– Неужели в истории нет связей между вчера – сегодня – завтра? Неужели нет повторений, отступлений назад, застоя?

– Без предварительной подготовки и консультации я на такой вопрос не отвечу.

– Я не тороплю вас с ответом. Но вы можете сказать: потомки наследуют что-либо от предков?

– Безусловно. И мы наследуем.

– Что именно?

– Мы почитаем наших славных предков.

– За что и как?

– За их величайшие подвиги… Мы устраиваем юбилеи, учреждаем ордена их имени, переименовываем улицы, библиотеки, даже города.

– И только?

– Не только… В минувшую войну, например, мы равнялись на своих великих предков.

– А после войны?

– Тоже равняемся.

– На кого и как?

– На Радищева, Пушкина и т. д. И на вас даже… Призываем учиться у классиков, пишем большие труды об этом… Я сейчас занят подготовкой докторской диссертации.

– Кто и чему научился?



Поделиться книгой:



Регистрация