– Полегче, молодой человек.
– Вы требуете, чтобы с вами обращались полегче. А почему с другими не хотите так обращаться? Дав столь высокую общую оценку рукописи, вы через несколько абзацев выносите нелепейший приговор о ней: «Рукопись Н. грешит существенными недостатками. В своем нынешнем виде она вряд ли может быть принята в печать каким-либо издательством. Да и большинство собранных здесь статей написаны автором два-три года назад, в какой-то степени представляют уже запоздалый отклик на события литературной жизни». Какая бесшабашность, какая жестокость! Да я бы на месте этого автора плюнул вам в лицо…
– Не все же такие невыдержанные, как вы. Автор знает, что бывает у нас за хулиганство.
– Рассчитываете на выдержку человека, вы буквально издеваетесь над ним: «Но вместе с тем эта рукопись свидетельствует о том, что в лице ее автора мы имеем дело с человеком одаренным, чей серьезный труд в области литературы возбуждает к себе симпатию и, несомненно, заслуживает поддержки и внимания, особенно если учесть, что Н. не является критиком-профессионалом». Вдумайтесь-ка в значение этих слов. Они же похожи на духовный садизм, на пытку. Сначала похвалить, потом оплевать, а после снова похвалить. Что же это такое? И на каком основании вы забраковали эту рукопись, свели на нет добросовестный, упорный и, видимо, не бесполезный для общества труд человека?
– Я это пояснил. Привел выдержки, отыскал неудачные выражения…
– И этого для вас вполне достаточно?
– Как видите.
– Ну и ну! Вы же не опровергли ни одной идеи, не разобрали ни одной его работы.
– А зачем это?
– Вы не можете и не умеете опровергать Н. в его идеях; поэтому-то вы придираетесь к случайным выражениям и выводите из них невероятные по своей нелепости заключения; эта придирчивость к словам составляет постоянное свойство мелких умов; кроме того, она замечается особенно часто в полицейских чиновниках, допрашивающих из усердия к начальству, сбить допрашиваемую особу с толку и запутать ее в мелких недоговорках и противоречиях.
– За кого вы меня принимаете?
– За того, кто есть вы на самом деле, – за глушителя новых дарований, за лживого почитателя классиков.
– Давайте не будем бросаться острыми словами. Как бы вы поступили на моем месте?
– Вот как: если бы я обнаружил в рукописях то, что «автор, безусловно, хорошо знает советскую литературу и любит ее», что у него есть широта постановки вопросов, искренность, внимательность, стремление тесно связать произведения литературы с жизнью, имеются свой голос, вдумчивость, серьезность, то я бы отнесся к его труду с самым горячим и таким же искренним участием.
– В чем бы оно состояло?
– Я бы пригласил автора в Москву, внимательно обсудил бы с ним каждую работу, посоветовал, что и как нужно исправить, а потом с жаром стал бы продвигать ее в печать. Не в этом ли для вас лично вся суть новой коммунистической морали?
– А если бы вам автор ответил: не могу приехать в Москву.
– Почему же он не может приехать?
– Человек семейный, имеет определенную работу, да к тому же у него и денег нет на поездку.
– Эка беда! Я бы пошел к редактору журнала, а то и к самому Фадееву14) и словом бы ему: «Прислана интересная, редкая в наши дни рукопись. Но автор ее находится в неважном положении… Ему надо срочно помочь материально за счет тех статей, которые предусматривают огромные расходы на так называемые творческие отпуска». У вас только одно препятствие: имеете дело с человеком, который не состоит членом литературного фонда.
– Опять насмехаетесь… Я так не могу с вами разговаривать.
– Вы не курсистка, а один из литературных пастырей. Извольте слушать правду.
– Вы все время говорите мне колкости.
– Где нет желчи и смеха, там нет надежды на избавление. Где нет сарказмов, там нет и настоящей любви к человечеству… Покрепче запомните это, на носу себе зарубите (хотя вы и считаете меня молокососом): таланты появляются и проявляются не вдруг. Их надо вовремя заметить, любовно и активно поддержать, осмеять, если уж на то пошло… Что бы случилось с Гоголем, если бы к нему отнеслись так же, как вы отнеслись к Н.?
– Нашли с кем сравнивать.
– А вам разве не известно, что и Гоголь начинал, делал первые шаги, был безвестным человеком. А как участливо тепло относились к нему Пушкин и Белинский. Они игнорировали все официальные представления о таланте человека.
– Но это же величина!
– Да бросьте же дурака валять. Величина, талант… Неужели на Руси запрещено появляться новым дарованиям? Или вы боитесь, что появление нового дарования отразится на самочувствии таких, как Симонов?
– Почему вы его так не любите?
– Потому, что он не поэт, а ловкий ремесленник. Слава у него не по заслугам.
– Кого же вы считаете поэтом?
– Любого литератора, который подходит под определение: «С высшей точки зрения, поэтами можно назвать тех людей, которые из эпохи в эпоху раскрывают перед нами страдания человечества, а мыслителями – тех людей, которые отыскивают средства облегчить и исцелить эти болезни». Поэты из века в век возвещают человечеству его страдания… Симонов далек от этого требования, как небо от Земли.
– Это было сказано в прошлом веке, а сейчас иная эпоха.
– Или горя нет, страданий?
– Сейчас все охвачены пафосом созидания.
– А все ли?
– Сейчас всем легко и радостно живется.
– Глупости. По личному самочувствию не судите о самочувствии всех.
– Что же, по-вашему, Симонов должен грусть-тоску навевать?
– Да! Но не такую, какую он навеял на сборники «С тобой и без тебя». Видно, мелодрама с актрисой – высшее и единственное горе, которое испытал Симонов в жизни… А пока не глотнешь горя – не станешь поэтом! И тоска (не унижение) – одно из самых сильных и освежающих чувств человека. Тоска по Родине, по призванию, по лучшему будущему – одно из движений жизни. Бесшабашные натуры ни о чем не тоскуют. Им все трын-трава. Они живут по правилу: лишь бы день провести, лишь бы мне было хорошо. От такого человека не дождешься ничего хорошего, возвышенного. Именно тоска по лучшему будущему заставила Чернышевского написать «Что делать?». Этой тоской глубоко пропитаны многие произведения тех, кого мы считаем классиками, которых желаем превратить в пугала для тех, кто стремится сделать кое-что значительное в литературе.
– Ладно. Оставим в покое Симонова. А кого бы вы из современных писателей отнесли к классикам?
– Я ценю «Хождение по мукам», «Железный поток», «Тихий Дон», «Чапаев», «Необыкновенное лето», «Как закалялась сталь», «Василий Теркин», «Молодая гвардия», но с определением в классики нет смысла торопиться. Это сделает за нас время. Не будет создано лучших произведений об этом – будет считаться классикой то, что уже есть. Классика – лучшее из сделанного.
– Ну, а роман «Счастье» [Павленко15)] как вы считаете? Хороший роман. Один Воропаев чего стоит!
– Воропаев действительно хорош: у него очень много от Базарова и Рахметова. Но почему же он так одинок? Вы же не стараетесь стать Воропаевым?
– Как вам сказать…
– А так и скажите: «Роман я прочитал, он мне понравился. Но в Воропаевы меня не тянет. Он для меня чужой и непонятный».
– Вы за кого же меня считаете?
– За того, кто вы есть на самом деле: за живого почитателя классиков, за поверхностного ценителя явлений современной литературы, за глушителя новых талантов… Меня бесит ваше равнодушие к Воропаеву.
– Но мне от этого не жарко, не холодно.
– Конечно, я не Симонов. Мои мнения, кроме хлопот, никакой выгоды вам не принесут. Вам тогда жарко, когда невыгодно, а холодно, когда надо выносить свои суждения о чем-то, брать на себя ответственность.
– Как вы были нигилистом, так им и остались.
– К вашему сведению: томики сочинений нигилиста сопровождали Ленина в далекую сибирскую ссылку, а как бы отнесся к вашим писаниям Ленин, еще не известно.
– Не хвастайте.
– Не хвастаюсь, а горжусь. Чем же гордитесь вы? Рецензиями на Н.? Подхалимством к Симонову? Трусостью и равнодушием? Умением произносить трескучие слова?
– Ладно, ладно! Пока. В классики вас все равно не зачислят.
– Зачислять можно на казенную службу, но не в классики русской литературы. Вашей хулы и проклятий, признаться, не пугаюсь… А вот таких, как Н., жалко. Прямо-таки готов зареветь оттого, что ничем не могу помочь.
По пути домой Дмитрию Ивановичу вспомнились два важных изречения Гоголя: «Слава не может дать наслаждение тому, кто украл ее, а не заслужил»; «В русском сердце всегда обитает прекрасное чувство взять сторону униженного». Он сжал все свои наблюдения и взгляды в краткий монолог: «Слабые, дряхлые, бесцветные и бездарные писатели подчиняют свою деятельность прихотям общественного вкуса и капризам умственной моды. Но писатели, сильные талантом, знанием и любовью к идее, идут своей дорогой, не обращая никакого внимания на мимолетные фантазии общества… Это и есть классика. К этому остается лишь добавить: поэт – или великий боец мысли, бесстрашный и безупречный “рыцарь духа”, или же ничтожный паразит, питающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства. Середины нет. Поэт – или титан, потрясающий горы векового зла, или же козявка, копающаяся в цветочной пыли».
Бородатый, странно одетый автор приволок объемистую рукопись, названную им «Война и мир». Приволок, положил, отдышался и произнес:
– Двенадцатая редакция! Каково? Вы представляете, что это значит?
– Бумаги много испортили… Беспокойный же вы человек. И зачем вам возиться с этим? Вы же граф.
– Знаю, что не конюх, – зло хмуря брови, ответил бородатый автор. – Вы замечаете только испорченную бумагу. А сколько кусков моего графского мяса осталось в чернильнице? Или это пустяки?! Спокойствия я не хочу, ваша светлость. Спокойствие – это душевная подлость.
– Но не сердитесь на меня, граф. Право, я вас не хотел обидеть. Давайте посмотрим, что у вас получилось… Вы, вероятно, убрали публицистические отступления?
– Немного сократил. Некоторые перенес в конец романа. Без них нельзя.
– Вы отстали, граф. Сейчас форме придается исключительное значение.
– А к чему форма, если нет доброго содержания? На интрижках, на комедиях далеко не ускачешь. Надо жизнь знать, уметь страдать и блаженствовать, любить и ненавидеть.
– Обилие публицистических отступлений портит ваш роман.
– Чем же? Настало время говорить прямо, обнаженно, а не намеками, не аллегориями.
– Это ваше личное мнение. А я придерживаюсь общих вкусов, общих течений.
– Настоящий роман – не мотылек. Он должен иметь долголетие. Без публицистических отступлений он так же неустойчив, как и большое здание без надежных балок.
– С отступлениями трудно читать.
– Настоящее произведение должно читаться трудно – надо давать мысленную нагрузку читателю.
– Не любит этого современная публика. К вам недружелюбно отнесется и пресса. И на лауреатство вы не сможете рассчитывать.
– Мнение газет переменчиво, как осенняя погода. Рангов в литературе я не признаю.
– Но вы обязаны считаться со вкусами нашего взыскательного читателя.
– А кто он такой?
– Э-э! Вы, вероятно, слабо связаны с народом. Вы знаете, как возросла грамотность людей!
– Тем лучше! Значит, публицистические отступления особенно нужны – прямо, ясно выраженные мнения автора. Без аллегорий, без гипербол и всего остального… Что же касается связей с народом, то они всегда мне кажутся недостаточными… Правда, я не брезгую толковать с мужиками, с калеками, с арестантами, со вдовами и даже с пьяницами. Люди же они! Меня кровно интересуют их жизнь, их думы и настроения. И жалобщики меня осаждают каждый день. Что ни жалоба, то и новость – сюжетная ситуация, новый характер, новая идея. В жалобах все есть в зачаточном виде – и трагедии, и драмы, и комедии, и мелодрамы.
– Да разве в этом связь с народом? Надо бывать на митингах, на собраниях, там, где люди работают.
– А что я получу от этого?
– Как что? Услышите живой голос людей, посмотрите на их патриотические порывы.
– На собраниях люди никогда не бывают самими собой – они чаще всего лгут.
– Вот те раз!
– Вот те два.
– Впрочем, давайте возвратимся к публицистическим отступлениям. Тяжело их читать, скучно.
– Кому тяжело, тот пусть их пропускает.
– Ну, вот видите, не любите вы читателя, не любите народ.
– Да что вы мне талдычите: любовь, народ. Вы о любви к народу только разглагольствуете, а меня каждый день жалобщики осаждают. Что ни жалоба, то и охапка горя. Настоящего, а не выдуманного. Такие сюжеты в руки лезут, что перед ними блекнут и трагедия Анны Карениной, и трагедия Катюши Масловой. Прямо зло берет, что не могу их использовать.
– Вы, извините, клевещете на нашу действительность.
– Я клевещу! А зачем мне это делать? Да разве зеркало может отражать предметы неправильно?
– Бывает зеркало и кривое.
– В какую же сторону кривизна – в черную или голубую?
– У вас лично в черную. Вы мрачно смотрите на нашу прекрасную действительность.
– А вы, сударь, как же на нее смотрите?
– О, она прекрасна! Она удивительно прекрасна.
– Эй, вы, соловей! Граммофон поломанный. Послушайте-ка, что я вам расскажу… Вчера приходила ко мне женщина. Одета в рубища. На лице горе и отчетливая печать преждевременной старости. И вот что она мне рассказала:
«В первую мировую ее брат погиб, оставив семерых детей. Она, тогда еще совсем молодая, полная надежд и сил, решила усыновить и воспитать двух племянников, но для этого ей потребовалось пойти на великую жертву для отдельного человека – отказаться от замужества. Посвятить себя воспитанию сирот; и она, работая с утра до ночи, не щадя своих сил, шла к намеченной цели; дети подрастали, становились на ноги: она спасла их здоровье, дала им возможность нормально развиться, выучиться грамоте, приобрести специальность; жизнь ее не была напрасной, усилия не пропали даром, а успехи приемных сыновей радовали. И вот новое горе – разразилась опять война, приемные сыновья отправились на фронт; одного из них убило, а второй горел в танке, стал на всю жизнь калекой. Женщина возвысилась и над этим горем – в ее жилах течет кровь старостихи Василисы. И чем же отблагодарили эту героиню, перед мужеством и душевной красотой которой я смиренно преклоняю колени. Ее отблагодарили вот чем: выбросили из комнатушки, где прожила шестнадцать лет, вывихнули палец, попортили пожитки. Пришли два ретивых служаки и выбросили, словно она ветошь… И вот эта женщина попробовала найти справедливость; ищет она ее уже два года, а найти не может; и куда она только не обращалась – буквально во все инстанции…». Чем не сюжет на целый романище? Можно сорвать все маски лживой учтивости, погасить все блаженные улыбки, разбить в пух и прах болтовню патриотов по должности… Словом, от вашей теории бесконфликтности камня на камне бы не осталось.
– Но это же частный случай. И на солнце бывают пятна. Зачем обобщать?
– А вы откуда знаете, что это частный случай? А хотя бы и частный, разве этого случая недостаточно, чтобы возбудить в сердцах людей ненависть к подлости, к безразличию к чужой судьбе, к пустопорожнему краснобайству о повсеместных идиллиях и благородстве. Нет пока этих идиллий!