Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.



Главная
Все книги
Назад

    Все книги автора - Олег Леонидович Лейбович

«Я вырос в сталинскую эпоху». Политический автопортрет советского журналиста - Олег Леонидович Лейбович на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

– Вон вы о чем. Да разве манера писать находится в прямой зависимости от заслуг и должности? Или от величины и красоты чернильницы?

– Послушайте, уважаемый. Человек вы высокомерный… Надо вам брать пример с классиков…

– Потому кажусь высокомерным, что пробую брать пример.

– Надо учиться у классиков. Упорно учиться! Без этого у вас ничего не получится.

– Согласен. А кто такие классики?

– Они – творцы шедевров! Ими гордится народ! Они – украшение истории. Цвет человечества!

– Перестаньте! Иначе у меня перепонки в ушах лопнут. Об этом можно сказать попроще, посолидней: классики потому и классики, что каждый из них не боялся правды, имел особый голос, жил радостями и бедами своей эпохи.

– А свой голос зачем?

– Что за глупый вопрос. Допустим, что в птичьем мире появились только соловьи – скучища наступит невероятная. А попробуйте-ка из одних флейт или барабанов оркестр составить: шум можно будет поднять, а музыка исчезнет.

– Опять философствуйте.

– А разве мне запрещено?

– Философствуйте, философствуйте. Вам уже однажды попало за это… Какое отношение между собой имеют два несовместимых понятия: вы и классики?

– Классики, ни один из них, не запрещают мне писать так, как подсказывает совесть. Классики не ангелы и не иконы: они с небес не спускаются, на них и молиться грешно.

– Какая самоуверенность!

– Верно, что не по чину мыслю. У русских наблюдается такая болезнь… Но не самоуверенность это, а просто-напросто чувство человеческого достоинства.

– Ну, знаете ли, с такими взглядами вы далеконько зайдете… Исчезнете там, как муха. Никто добрым словом не помянет.

– Не отрицаю такую возможность. А что есть дальше Якутии?

– Сумасшедший вы человек… Неужели вы Якутии не боитесь?

– Нет! Беру пример с Радищева и декабристов, но не с Булгарина. Моему сердцу импонирует Тарас Бульба, а не Янкель.

– Давайте покончим этот неприятный разговор… Поговорим лучше о литературных вкусах, о мастерстве.

– Давайте поговорим.

– Вы на одной странице более десяти раз употребили выражение «мой миленький», это же надоедливо.

– А во всей рукописи сколько раз я так говорю?

– Не подсчитывал.

– Зря. Это же самая первейшая, самая благородная, самая почетная обязанность редактора… Некрасов, видимо, по старости своей не занимался этим.

– Вы думаете, что хорошо много раз употреблять одно и то же выражение?

– Чудак-человек! Не я же так говорю, а Вера Павловна. Почему она должна говорить по произволу автора и редактора?

– Ну, знаете ли… Все зависит от автора.

– Нет не все – литератор жизнь и людей не выдумывает.

– А Рахметова своего вы откуда взяли? Таких не встречал.

– Зато я встречал. Их хоть и мало, но за ними будущее. Мой Рахметов еще не раз поможет людям в сложные и трудные минуты жизни.

– И все же у вас я не нахожу ничего особенного.

– Если вы не способны, то другие найдут.

– Все это так, но надо же искать что-либо такое…

– Что же?

– Ну, что-нибудь такое…

– Именно?

– Словом, вы должны найти более совершенную форму для выражения своих идей.

– Я ее нашел. Чем она не подходит? Не отрицайте, а доказывайте.

– Ну, знаете ли… Такое до вас еще никто не осмеливался назвать романом.

– А я вот взял и назвал.

– Мне это не нравится.

– А почему вы думаете, что это именно для вас написано?

– И мне приходится читать. Первый читатель.

– Нет, вы не читатель, а посредник между пишущим и читающим. И что у вас за мерка оценивать написанное: «нравится» – «не нравится»? Похоже на девичье гадание: «любит» – «не любит».

– Не считайте себя умнее всех.

– А я и не считаю. Почему же вы должны считать?

– Я – редактор. Я отвечаю. Случись что, с кого взыщут? А? Вы будете умывать руки, а я что буду делать? Я не Некрасов, у меня своего имения нет, но зато имеются жена, дети.

– Вполне понимаю вас. Но и вы поймите меня: и для меня, милостивый государь, тюремная камера была не ахти каким кабинетом. Однако пришлось писать.

– Вас никто не неволил. И вам бы, и другим было спокойно. Нам бы незачем было спорить, трепать друг другу нервы.

– Конечно, я мог бы и не писать – живу на государственных харчах. Но совесть, черт побери, человеческая совесть что-либо да значит! Или это – сущий пустяк? Для Родины, для России нужен сейчас такой роман. Я не напишу, вы не напишете, кто же его должен написать? Или варягов пригласим? Совесть надо знать, можно ненавидеть жандармов, самодержавные порядки, но нельзя ненавидеть Родину, сударь. Человеческое сердце требуется иметь, ибо я не гражданин, а мыслящее существо.

– Сердце, сердце! Оно же хлеба требует, притом каждый день. А с неба манна все еще не падает. Вот в чем вся загвоздка.

– Не только в хлебе нуждается человек. Ему нужна и свежая, сытная духовная пища. Без нее человека нет, а есть раб и хлебоед, лизоблюд и тиран.

– Но по законам естества духовная пища совсем не обязательна… Осмелюсь сказать: без Гоголя люди жили долго-долго и могли бы жить и сейчас. Но без хлеба! Тю-тю. А к хлебу надо кое-что еще. Сами знаете: аппетиты приходят и растут во время еды.

– Однако от количества и качества духовной пищи зависит и количество хлеба… От Бенкендорфов10) хлеборобы духовной пищи получить не могут, нам, грешным, приходится ее добывать.

– Зачем вы облекли свои материалистические земные думы в форму снов?

– Пока это сны.

– И долго они продлятся?

– Точно сказать трудно. Но мне думается, недолго. Мне думается, что вскоре люди перестанут бояться правды.

– Нескоро это наступит.

– И в будущее думать, вперед смотреть совершенно необходимо. Художник без взгляда в будущее – пустоцвет. А произведение без горячей, честной мечты о будущем – побрякушка, макулатура, которой место только в клозетах.

– А не грубо ли, Николай Гаврилович? Такой эрудированный человек, а как говорите – клозет. Ай-яй-яй!

– Представьте себе, и мне, грешному, макулатура нужна. Каждый день ем. В клозеты хожу.

– Грубый натурализм. Образованному человеку нельзя употреблять такие слова «в клозеты хожу». А вдруг вы станете классиком? Что о вас могут подумать? И он в клозеты ходил. Обычный, как и мы, смертные.

– Вот и хорошо, что будут так думать.

– Что же тут хорошего?

– Все хорошо, где налицо сама жизнь. Ее нельзя ни прихорашивать, ни уродовать. Прекрасное есть жизнь. Искусство выносит приговор над явлением жизни, литература, в частности, выступает самым строгим, самым беспристрастным судьей общественных явлений и событий. Что-либо осуждая, она к чему-то призывает; что-то отрицая, она куда-то указывает путь. И я совсем неспроста люблю и высоко ценю Гоголя: он высмеивает, заставляя после смеха плакать и думать. Мне вполне понятны и трескотня в животе Осипа (вполне земное явление), и клозетная жизнь Акакия Акакиевича (одно из самых распространенных социальных уродств). Человек им рассматривается с двух сторон: и как явление, часть природы, и как общественная величина. Да что вам говорить проницательному читателю. Для вас Осип и Акакий Акакиевич – не люди, не явления общественной жизни, а цифирьки, рабочее тягло.

И Чернышевский кое-что утаил от собеседника: человек знает, что такое казематы и ссылка. Свои мысли он набросал на бумагу: лозунг «нам нужны Гоголи и Щедрины» выдвинут11). Но лозунг может остаться пустым звуком, как осталось и то, что самым ценным капиталом на земле являются люди. Лозунг-то выдвинули, а кто будет заботиться о претворении его в жизнь? Неужели этот нарядный, сытый, самовлюбленный господин? Не верю! Или опять надо звать варягов – гоголевских Янкелей. Они все могут – лишь бы платили: даже джаз Утесова утвердили как народную музыку, а из Заславского сделали столпа, способного заменить и Гоголя, и Щедрина. Боюсь, что это может оказаться подвохом… Многие на Руси больны сейчас тяжелой и заразной болезнью иудейского происхождения – правдобоязнью. Некоторые считают правду страшнее топора. Ликвидация этой болезни – одна из важных и трудных задач второй половины ХХ века. Русь всегда была знаменосцем правды. Потому она и смогла стать светочем и надеждой всего человечества. Вот почему Россию нужно хорошенько проветрить сквозняком правды – выгнать из всех углов, заказников ее космополитический смрад. Русь знала немало иноземных нашествий, засилий и влияний – монгольское, польско-литовское, немецкое, французское, снова немецкое. Сейчас она переживает последнее и самое роковое засилие – иудейское, или англо-американское. Вы не хмурьтесь, проницательный читатель, а поглубже вникните в суть дела: эти слова произносит человек, который самозабвенно любит Россию и не заражен национальным тупоумием. Наиболее яркими представителями национального чванства и тупоумия являются иудеи, создавшие идеологию американского образа жизни. Многое из нее они смогли перетащить на русскую почву. В последние годы на крови и горе народа, русского в особенности, вырос огромный паразит, имя которому – аристократия. Приобрел огромный смысл и вес так называемый блат, им модернизированный бизнес. Стремясь к безраздельному могуществу, появившаяся аристократия нарядилась в мундиры, обвешала себя орденами и погонами. Она прячется за высокой стеной самых значительных, самых близких человеческому сердцу понятий: «народ», «демократия», «социализм», «Сталин». Фактически возникло и существует двоевластие: с одной стороны, официальная Советская власть и всесильный, всеобъемлющий иудейский блат. И в народе не зря поговорка уже сложена: «Блат сильнее Совнаркома». Первая власть, не получая свежего притока волнующих идей и хороших сил, пухнет, изменяется с внешней стороны: растут, как грибы, ведомства и учреждения, все мешковатей и мешковатей становится аппарат управления. А вторая власть тем временем настойчиво, методично подрывает вторую статью Конституции, усиливает показную шумиху, разрывает еще больше слово с делом и втягивает в орбиту своего влияния все новых и новых любителей поживиться за чужой счет. Для отвода глаз неимоверно громкий и неимоверно глупый шум вокруг величия русского народа, вокруг великих строек… Зловреден этот шум потому, что мощь России от этого не возрастает, а авторитет ее подвергается подрыву, и великие стройки были еще во времена египетского фараонства… По своей грандиозности ирригационные сооружения и пирамиды древнего Египта ничуть не меньше Волго-Дона: и тогда же не было ни электричества, ни шагающих экскаваторов, ни землесосных снарядов, ни железобетонных заводов, ни подъемных кранов. Где много хвастовства и шумихи, там обязательно избыток трусости и лжи: мальчишкам всегда хочется выглядеть солидными и сильными. Такая обстановка – питательная среда для лжи и вероломства. И поскольку Гоголей пока нет, то ложь и вероломство орудуют безнаказанно, усугубляя и без того нелегкое положение. Оно, вероломство, орет о равенстве и справедливости, а пустая сеть судов, одетых в видимость народности, непрерывно чеканит все новых и новых ораторов, везде и всюду орется о демократии, а фактически избираются только те, кого разрешат органы государственной безопасности. Устраиваются трудности и беззакония; обильно подкармливается слой служилых людей; возникают смешные потуги засекретить все на свете; рождается суеверный страх перед свежей мыслью, перед новым авторитетом, перед зубоскальством заграничных злопыхателей, перед шпионами, террористами – устанавливается зверская цензура, многолюдный и прожорливый карательно-охранный аппарат, растет налоговое бремя, снова зарождается имущественное неравенство и вступает в силу жесточайший закон: «сколько ты имеешь, столько ты и стоишь». Неужели ты, проницательный читатель, не видишь всего этого? Мужество, честность, непримиримость к недостаткам, наличие собственных мнений, совершенно необходимых любому честному гражданину. Именно на эти качества людей, особенно на первое и последнее, покушаются сторонники так называемой теории бесконфликтности. Эта теория есть не что иное, как оправдание праздной жизни вновь родившихся аристократов, как оправдание легкого и несправедливого отношения к человеческой личности. Это неписаный закон второй власти. Он убивает мужество: подлость нуждается в трусости, питается ею, как ворон падалью. Он убивает личные мнения (способность и желания человека критиковать открыто, честно, беспощадно и с самыми добрыми намерениями, чтобы развести мрак лжи, соединить теорию с практикой, обещания с действием). Тем и модна, тем и опасна теория бесконфликтности, что она уводит людей от реальной жизни в царство грез, отвлекает их внимание от насущных вопросов жизни и борьбы в сторону второстепенных вопросов, заставляет довольствоваться самообманом и возлагать все свои упования на какую-то сверхъестественную силу. Эта теория утверждает единовластие в развитии линии в пользу противников коммунизма.

5. Д. Писарев и его разговор с «почитателем русских дарований»

– Ну, а ты зачем пришел? Зачем в классики лезешь? Желторотый еще.

– Прошу не оскорблять. Если меня не зовут в классики, то это еще ни о чем не говорит. Я люблю заглядывать туда, куда меня не приглашают. Что касается молодости, то она нисколько не позорит меня.

– Гм, все тот же нигилист. Я, я!

– Прошу обращаться ко мне на «вы». Человек без «я» – засвеченная фотопленка… Я не слышал, чтобы Ленин меня называл нигилистом. Ясно вам?

– Да как ты смеешь ссылаться на такие авторитеты!.. Если ты Пушкина оскорбил, то себя-то я оскорблять не дозволю.

– Вон оно что! Что же общего между вами и Пушкиным? Я не знаю, что мог бы о вас сказать Пушкин, но что сказано обо мне Лениным – хорошо знаю. Есть частица и моего труда в формировании Ленина как человека, мыслителя, борца.

– Это ли не нахальство! Будто Ленин не родился гением.

– В природе нет гена гениальности – все зависит от влияний окружающей среды! В детстве и он был точно таким же, как и я… Я не хочу его офараонить, как пытаетесь делать вы. Для меня он – человек, мыслитель, борец, а не божество в образе человека.

– Привык поучать.

– Имею такую слабость… Еще раз прошу обращаться на «вы».

– И Пушкина поучать не постеснялся. Как не стыдно!

– Мстительный вы человек… Поучать я не мог – поэта не было в живых. Я оберег его наследство от фараонного бальзамирования: в мои дни понадобились Базаров, но не Онегин, Рахметов, но не Ленский, Вера Павловна, но не Ольга Ларина… На арену общественной жизни вышел Чернышевский. Уверяю вас: именем Пушкина тогда кормились оравы бездельников, его имя превращали в пугало. Но защищать мыслящий пролетариат, отстаивать Базарова, оберегать от клеветы Герцена и Чернышевского любителей не находилось. Пришлось за соответствующее «вознаграждение» от царя и его холопов взять на себя этот неблагодарный труд. Ясно вам?

– От вас и сейчас базаровщиной так и прет.

– Люблю таких, как Базаров и Рахметов, и осмелюсь сказать: Базаров и Мичурин12) – одно и то же; они только жили в разное время. Один говорил: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Второй вторил ему: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их – наша задача».

– Глупая аналогия.

– Назвать человека дураком еще не значит доказать, что он на самом деле дурак. Вы не отрицайте, а опровергайте мои доводы.

– Знаю, что вы за словом не лезете в карман.

– Злитесь или завидуете?

– Дерзость языка и подвела вас – в тюремную камеру угодили.

– Чем и горжусь. Что дает право считать свой язык орудием борьбы.

– Боритесь, боритесь… Зачем же ко мне пожаловали?

– Бороться.

– Ишь ты!

– Оставим праздную болтовню и перейдем к делу. Вы рецензировали рукопись Н.?

– Рецензировал.

– Какое ваше мнение о ней?

– Не классика, конечно.

– Зачем же вы тогда пишете в рецензии: «Автор безусловно хорошо знает и любит советскую литературу. Работы Н.13) подкупают широтой постановки вопросов, своей искренностью, важностью, стремлением автора тесно связать анализ произведенной литературы с явлениями жизни». И далее вы пишете: «Это человек вдумчивый, серьезный, к тому же хорошо владеющий литературным языком. Статьи его написаны живо, эмоционально, читаются легко. У автора есть свой стиль, своя индивидуальная манера изложения материала, свой самостоятельный и порой очень свежий взгляд на произведения литературы».

– Я не вижу ничего плохого в написанном.

– А я вот вижу… Какой же вы трусливый и жестокий человек.



Поделиться книгой:



Регистрация