Разведчики

Синюхин стал подробно расспрашивать о Калининском фронте, откуда был раненый, и решение ехать в Москву еще более окрепло. Прошел комендант поезда, предупреждая об отправлении. Синюхин помог раненому подняться в вагон.

— Вот, пожалуйста, — протянула Зоя с площадки письмо. Глаза девушки выражали горячую просьбу.

Послышался свисток паровоза. Колеса лязгнули, завертелись. Поезд набирал ход. Зоя стояла в дверях, держась за поручни…

Синюхин некоторое время шел рядом с вагоном, потом остановился, приложил руку к козырьку.

— Счастливого пути! — крикнул он.

— Прощайте, Синюхин! — донеслось к нему сквозь грохот идущих вагонов.

Белый халат Зои все еще был виден, потом он исчез, и Синюхин остался один.

Скрылся поезд, перестали гудеть рельсы, а он все стоял и стоял…

В госпиталь Синюхин вернулся к обеду. В вестибюле его поразила тишина. Он забыл, что сейчас наступило то время, когда раненые должны были находиться по своим палатам. Синюхин оглядел светлые стены со старинными стрельчатыми окнами, широкую, под белый мрамор, лестницу, ведущую на второй этаж, резные перила. На квадратной площадке, окруженный цветами, — Ленин с поднятой рукой…

Медленно, твердо ступая, Синюхин пересек вестибюль.

На лестнице, у окна, он увидел молоденькую медицинскую сестру соседней палаты. Облокотившись на перила, она плакала.

Женских слез Синюхин равнодушно никогда не мог видеть. Он подошел и ласково забасил:

— Чего плачете, сестрица? Обидел кто?

— Н… нет, Москва! — громко зарыдала девушка и, закрыв концами косынки лицо, побежала вниз.

У Синюхина сразу защипало в глазах, какой-то комок застрял в горле, душил его… Москва, она дорога, как мать! Как он понимал эту девушку! Вот она сейчас поплачет — ей и легче станет… А ему — хоть он криком кричи — легче не будет… Сколько страданий на земле, сколько страданий! Бить, бить проклятых врагов! Синюхин до боли сжал кулаки. Немедленно! Ни одного лишнего дня не сидеть здесь, в тылу! Скорей в часть! Завтра, после комиссии, документы в карман и прямо на вокзал. В Москву! Всего лишь триста километров. День-два — и в Москве!..

— Эй, битюг, где тебя черти носят? По всему госпиталю ищу! — кричал, перегнувшись через перила верхней площадки, его дружок Шохин.

Он быстро сбежал вниз. Шрамы сильно изменили его лицо. Оно стало еще более скуластым. Когда-то веселые, озорные глаза теперь были холодны и злы. Выше уха розовел большой шрам, его еще не прикрывали короткие волосы. Правая щека время от времени подергивалась, приподымая уголок верхней губы.

— Жив весь твой сад с руководительницей! Письмо от жены и открытка из бюро по розыскам… — Петр, сощурив глаза, смотрел на изумленного друга, а у того побелело лицо, мелко задрожали руки.

— В Челябинской, значит, они! Вон куда заехали… — вздохнул он, рассматривая открытку. — В Сибири, значит…

Адрес, написанный рукой жены, был зачеркнут. В одном углу номер полевой почты кемского госпиталя, в другом беломорского — оба тоже зачеркнуты.

— Все-таки нашли меня! Знают, где Синюхин находится, — удовлетворенно проговорил он, разрывая конверт. — Почти два месяца шло…

— Ты что, заснул? Читай! — не выдержал Шохин.

— Сколько времени шло письмо… — вздохнул Синюхин, бережно вытащив сложенный вчетверо листок.

«Любезный мой супруг, Иван Титыч! — прочитал он вслух. — Посылаю тебе поклон от себя и детишек. Все мы живы и здоровы. От других поклонов не пересказываю, никого нет в нашем селе, все уехали. Сегодня и я с последней подводой уезжаю. Горькими слезами плачу, каждую вещичку слезами обмываю. Что по силам было — вывезли, а что взять не сумели — в землю закопали. Закапывали — всем селом, как по покойнику, голосили…»

Синюхин читал и видел родное село Козинку. Избы с закопченными окнами, по пустынным улицам кошки, собаки бегают, людей ищут. Колхозный амбар с зерном полыхает, подожгли, чтобы немцу не досталось. В конце села одинокая телега — жена с детишками уезжает. Как председатель колхоза, она проверяла, не забыли ли чего. И дым от пожара тянется за подводой, черной тучей навис… Хорошо, что письмо получил…

«…И не знаем сейчас, где ты есть и что с тобой. Дружку своему Петру Шохину поклон передай, он нам теперь брат родной».

И он сколько времени не знал… И у него сердце на куски разорваться хотело… Да, встретятся ли? Все равно она ждать будет. Хорошая у него жена, такую, как Зина, поискать нужно. Ребята все живы-здоровы, старший помогает уже… Синюхин читал вполголоса, наклонив к письму голову. Шохин слушал, и лицо его все больше и больше хмурилось.

«…Ванюша, родной мой, одного желаю, чтобы немцев скорее побили, да ты бы живым воротился…»

— Вот оно какое дело… — Синюхин аккуратно сложил письмо и спрятал его вместе с открыткой в карман. — Не думал я, что война до нашего села дойдет.

— Да… — пробормотал Шохин. Взглянул на друга, опять сощурил глаза: — Чего насупился? Тебе еще горевать?! Все твои живы, и адрес их новый знаешь… А я вот один, как бирюк в лесу. Никого у меня нет на всем белом свете…

Он отвернулся от Синюхина и отошел.

— Нет, неправда твоя, — догоняя друга, говорил Синюхин. — А я, Петя? А Катя? А застава наша, Петь? Жена пишет: Шохин, как брат родной. И верно. Подумаю о тебе, о товарище лейтенанте Марине, о нашей заставе — и от сердца отляжет… Нет, Петь, у нас человек один никак не может остаться, если он человек стоящий.

— Не у всех такой характер! — перебил его Шохин. — Ты со всеми уживешься.

— По душам я с тобой говорю, Петя, ведь последний вечер вместе, — голос Синюхина дрогнул. — Может, и повстречаться-то не придется…

— Уж и нюни готов распустить!

— И сколько у тебя злости этой стало! — укоризненно покачал головой Синюхин. — А чего злишься, и сам не знаешь.

Это замечание взорвало Шохина.

— Ты бы радовался на моем месте… Был здоровым — стал инвалидом. Была семья — и семьи нет… Отца убили, мать и сестренку на немецкую каторгу угнали, Рожу и ту изуродовали… Тебе можно так рассуждать — рука срослась, и опять здоров, как бык! — Шохин вытащил пачку папирос, закурил, не угощая Синюхина. — Тебе можно так рассуждать, — он глубоко затянулся дымом. — В часть едешь — своих увидишь… Дома у тебя все живы и здоровы… А мне — комиссия, а после комиссии отпуск. Целый месяц гуляй, Петр Шохин! А куда я денусь? Где я этот месяц быть должен? Да на черта мне этот отпуск! На черта! — Последние слова Шохин выкрикнул, отшвырнул недокуренную папиросу, опять отвернулся от Синюхина. Некоторое время в наступившей тишине слышалось его частое дыхание. — С тобой хотел ехать, — повернулся он к Синюхину, — а выходит… — Петр не докончил фразы, быстро стал подниматься по лестнице.

Ошеломленный Синюхин стоял, не зная, что ответить другу.

Шохин остановился на верхней ступеньке:

— Сам ты говорил — не можешь больше сидеть, когда немец за горло схватил! А я разве могу? — он махнул рукой.

— Петь! — Синюхин бросился к нему. — А ты и не сиди! Не сиди, Петя, поедем вместе! Ты сразу поправишься. Буду ходить за тобой лучше медицинской сестрицы. Дадут тебе отпуск, а мы — в Москву!

Шохин подождал, когда к нему поднялся Синюхин.

— Выболело, Иван, у меня все тут! — он показал на сердце. — Ты не сердись на меня.

— Да за что же, Петя?

— Сам знаешь… — Шохин вдруг улыбнулся, хлопнул по плечу друга и, повеселевшим голосом спросил: — Так вместе? В Москву?

— Вместе, Петя! Завтра же! — радостно ответил Синюхин.

Но ни завтра, ни послезавтра Шохин и Синюхин уехать не смогли. Комиссия закончилась поздно, и документы обещали заготовить только на следующий день. Да и события, развернувшиеся на фронтах, в корне изменили планы приятелей. По всей стране разнеслась радостная весть — немцы под Москвой разбиты наголову, разгромлены, отброшены от советской столицы.

В то время, когда передавали сообщения Совинформбюро, Синюхин и Шохин находились внизу в зале.

— Я говорил!.. Я ж говорил!.. — басил Синюхин, слушая радио.

— Не бубни, дай слушать! — остановил его Шохин.

Но Синюхин не в силах был сдержаться. Как же молчать, когда радость распирает грудь, когда хочется кричать в полный голос. Никто еще не бил так беспощадно немцев, ни англичане, ни американцы! Русские разнесли хваленые «непобедимые» дивизии Гитлера. «Драпанули» немцы на триста пятьдесят километров. Технику, оружие бросили, только бы животы свои унести. Ну, однако, далеко не унесут, останутся лежать на русской земле, продырявленные русскими пулями!

— Друг, куда же они сунулись, дураки! В Москву! — Синюхин смотрел на Петра.

— Как бы я хотел там быть! — вырвалось у Шохина. — Завтра нам еще целый день здесь околачиваться. Пока канцелярия раскачается — подохнуть можно! — Он выругался и вышел из зала.

Синюхин не слушал Шохина, подошел к карте.

— Нет, никогда не отдадим Москвы, — сказал он вполголоса.

— Как можно? — подвинулась к Синюхину старуха-уборщица. — Ни в жисть этого не будет!

— Верное суждение вы, мамаша, имеете! — Синюхин, улыбаясь, вышел. Потянуло к товарищам. В вестибюле он встретил молоденькую сестру из соседней палаты, которая вчера плакала на лестнице.

— Слыхали, сестрица? — загородил ей дорогу Синюхин. — А вы плакали. Я ж говорил…

— Синюхин, вы такой хороший, такой хороший! — сестра схватила его за руку, не зная, что ей еще сказать. — Москва! Ведь это же наша Москва! — она счастливо засмеялась и побежала дальше.

Синюхин тоже рассмеялся. Его густой бас раскатился по всему вестибюлю.

Не дойдя до выходной двери, сестра вернулась к Синюхину.

— Я от радости все забыла, — виновато посмотрела она на Синюхина. — Пришел приказ о вашем награждении. Завтра торжественное заседание, будут выдавать награды.

Густая краска залила лицо Синюхина. Он хотел о чем-то спросить сестру, но дверь за ней уже захлопнулась. И до чего же ветреные эти девки — даже не сказала, откуда такие сведения.

Пойти к Шохину, рассказать? А что, если напутала? Да и за что награждать его? Нет, лучше помолчать…

— Эй, битюг, — показался на лестнице Шохин, — мы и завтра с тобой не сможем уехать, — награждать нас будут.

— Значит, правда! — Синюхин оперся на перила.

— Шохин, здорово! — в вестибюль вошел коренастый, круглолицый старший лейтенант. — Я думал, ты уже уехал.

— Послезавтра еду, — поздоровался с ним за руку Шохин.

У Синюхина сразу испортилось настроение. Он не любил этого командира: старший лейтенант Гладыш был разведчиком и своими рассказами о работе в тылу немцев, по мнению Синюхина, «уже заморочил Петьке голову». «Опять приперся, — неприязненно подумал Синюхин. — Уже когда выписался, а каждый день сюда шатается…» И рост Гладыша не нравился Синюхину — «до мужчинского недобрал маленько», и серые глаза — «как репейник, не отцепишься», и улыбка — «губы тонкие, а зубы не показывает…»

Не желая участвовать в разговоре, Синюхин отправился в зал, к стене, где висела карта. Это было его любимое место.

— Ушел твой друг, не любит меня, — рассмеялся Гладыш, кивнув в сторону удалявшегося Синюхина.

— Это вы напрасно, — вступился Шохин. — А только ему, конечно, обидно: меня зовете, а его нет.

Гладыш стал серьезным.

— Не годится он для разведки. Слишком душа нараспашку, да и очень заметный. — Пытливо глядя на Шохина, Гладыш спросил: — Ну, а ты как, согласен? Я уже поговорил с майором.

Петр достал кисет, свернул из газетной бумаги папироску и молча передал табак Гладышу.

— Так вот, Шохин, сегодня нужно решить, — Гладыш взял кисет. — За эти два месяца, что мы с тобой пробыли в госпитале, я много тебе рассказал, да и тебя узнал. Хороший разведчик из тебя выйдет. Сам понимаешь: каждый командир подбирает себе людей.

Петр все молчал. Он хотел бы сейчас же уехать с Гладышем, но как бросить друга. Еще больше огорчала мысль, что придется уйти с пограничной заставы.

Словно угадывая его состояние, Гладыш, затянувшись дымом цигарки, проговорил:

— Пограничная служба, конечно, — настоящая военная служба. Но вот разведку я ни на что не променяю!

— Не вытерплю я только одной разведкой заниматься, — сощурил Шохин глаза. — Увижу фашиста, не сдержусь!

— Да хоть всех, — рассмеялся Гладыш. — Только делать это надо с умом, не во вред разведке. Ты что же думаешь: когда представляется случай уничтожить врагов или пустить под откос вражеский поезд, так разведчик уходит от этого? Вся задача, чтобы фашисты не обнаружили тебя, искали совсем не в том месте, где ты обосновался. А ты разведываешь и урон наносишь им всевозможный…

— Это так, — Шохин отошел бросить окурок. Желание стать разведчиком пробудилось у него с первых дней знакомства с Гладышем. Но он думал: вернется на свою заставу и там перейдет на разведывательную службу. Ему уже приходилось ходить в разведку и одному и с отрядом. Но та разведка, о которой рассказывал Гладыш, была совсем иною. С самолета забрасывали небольшую группу людей в глубокий тыл врага. Не на день-два, а на месяцы. Группа эта налаживала связь с населением, организовывала сопротивление в тылу, проводила диверсии… Вот это работа! О такой работе Петр мог только мечтать. И сейчас он знал, что Гладыш пришел за окончательным ответом. «Буду разведчиком», — решил Шохин.

— Ну, так как ты? — прервал молчание Гладыш, глаза его смотрели пытливо.

— Что ж, согласен, — так же серьезно и прямо посмотрел на Гладыша Шохин.

— Хорошо. Через два дня вместе поедем.

Гладыш надел шапку, стал застегивать полушубок.

— Месяц-полтора еще уйдет у нас на подготовку, — добавил он, прощаясь с Шохиным…

Тихий зал, где часто Шохин и Синюхин проводили время у карты, наполнился бойцами и командирами. Было многолюдно — на торжественное собрание прибыли гости из других госпиталей. Почти все были в форме и только несколько человек в госпитальных халатах.

В зале сдержанный гул голосов, прерываемый возгласами, взрывами смеха. Совсем другие лица, на них исчезла угрюмость последних дней.

Возле Шохина и Синюхина собралась небольшая группа бойцов. Петра словно подменили. Прежние озорные, насмешливые глаза и лицо, несмотря на шрамы, стало такое же, как и раньше: симпатичное, привлекательное.

— Это было недалеко от станции Лоухи Кировской железной дороги, — продолжал он рассказ, — есть там полустаночек такой немудрящий. Всего-навсего избенки три, а немцы бомбили каждый день. И что взбрело в их фашистскую башку — понять не могу, хоть бы тебе там военные объекты или лесопилка какая — ровным счетом ничего. А как только утро, так и летят два-три стервятника. Сбросят на пути бомбы и обратно. И вот что интересно: к этим бомбежкам собаки, кошки, куры — и те приспособились: как только услышат — самолет гудит, сейчас бегут в маленький лесочек по соседству. Крик такой поднимают — сирены не надо.

— Помнишь, как сержант из Княжой губы рассказывал, — Синюхин виновато улыбнулся, перебив приятеля. — Я к тому, что немцы часто зря бомбы бросают, — Синюхин смутился и умолк.

— Вот уж и не зря, — запротестовал Шохин. — В Княжой губе база наша была, — пояснил он слушателям. — Ну, немцы и летали ее бомбить. База на берегу залива располагалась. И вот что интересно — как только фрицы налетят, так люди вместо того, чтобы по щелям да бомбоубежищам прятаться, все на берег. — Петр нарочно остановился, не объясняя, почему люди не прятались во время бомбежки.

— Порядку не знали? — не выдержал один из слушателей.

— Порядок полный у них получался, — усмехнулся Петр. — Немцы-то всякий раз бомбы в залив сбрасывали, не попадали в базу, вот народ и спешил в залив за глушеной рыбой. Рыбы столько понатаскают — от бомбежки до бомбежки хватало.

— У тебя все как-то выходит — немцы воевать не умеют, — насмешливо заметил молодой боец, сидевший рядом с Шохиным.

Шохин сощурился.

— Не об этом речь, — повернулся он к соседу, — да и насчет умения фрицев воевать поспорить можно. Под Москвой побили их. Ну и дальше будем бить.