Разведчики

— Это мы и без тебя знаем.

— Знать — знаешь, а понимать — не понимаешь, — отрезал Шохин. — А я вот скажу: фрицы плохо воюют, от злости сатанеют и разум теряют. Вот недавно я получил от друга письмо с Карельского фронта. Был там такой случай: шел через озеро мальчонка лет десяти, налетел «Мессер» и ну строчить по нем из пулемета. Мальчонка перепугался, и соображения у него нет, в какую сторону бежать, как от самолета укрыться. Мечется по озеру, а фриц, сволочь, за ним заход за заходом делает да из пулемета строчит. Гоняет мальчонку, а попасть не может. Упал хлопчик, из сил выбился, а у немца патроны кончились. Так он же, гад, снизился да термосом в мальчонку бросил. В ногу попал, кость раздробил. Видал, какой военный объект нашел! Злость у него всякое понятие вышибла, патроны поберечь чтобы на всякий случай. Как раз на этом озере его наши ястребки и поймали.

— Сбили?

— Первой очередью подожгли. Немец с парашютом выпрыгнул. Пока он до земли долетел, наши там уже были. Схватили его, мальчонку ему показывают, а он смеется, сволочь, нахально на всех поглядывает — завоеватель.

— Я б его, гада, на месте прикончил! — сказал сосед.

— Не знаю, может, и прикончили его, об этом мне ничего не пишут.

На сцене появились седой генерал, сухощавый полковник в очках, начальник госпиталя и комиссар. Комиссар подошел к столу, вытащил из кармана исписанный лист бумаги, расправил левой рукой — правой у него не было. Еще и сейчас у него не зажила рана, в этом же госпитале и лечился.

Обведя глазами собравшихся, комиссар широко улыбнулся.

— Товарищи, нашему госпиталю выпала большая честь — сегодня в его стенах будут награждаться по поручению Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик лучшие сыны нашей Родины.

Товарищи, все вы слышали сообщение Совинформбюро о разгроме немцев под Москвой.

Немцы начали свое последнее наступление на Москву шестнадцатого ноября 1941 года. Двумя танковыми ударными группами они охватили столицу с двух флангов. Стянув большие силы, немцы ценою любых потерь стремились захватить Москву…

В то время, когда всеми средствами борьбы изматывались и ослаблялись немецкие армии, наступавшие на Москву, в районе столицы сосредоточивались крупные силы Красной Армии, сформированные в глубоком тылу. Около тринадцати дивизий, оснащенных по последнему слову военной техники, расположились на флангах, вне танковых клещей.

Шестого декабря наши войска перешли в контрнаступление.

Небывалые по своей силе удары ошеломили немцев, деморализовали их. Их сопротивление было сломлено.

К ударам армий Западного фронта присоединилось наступление Калининского, Юго-западного, а затем и Северо-западного фронтов.

Потери немцев огромны. Советские войска отбросили их в некоторых местах более чем на триста — триста пятьдесят километров. Доблесть советского оружия окончательно развеяла миф о непобедимости немецко-фашистских войск…

Громкие аплодисменты прервали слова комиссара.

Синюхин очень волновался. Словно сквозь сон слышал он полковника, вызывавшего людей по списку, поздравления генерала и ответы награжденных. Синюхин поворачивался то одной стороной, то другой и никак не мог найти мало-мальски сносного положения.

— Да не вертись ты, сделай милость, — толкнул его в бок Шохин, — крутишься, как корова на льду!

Синюхин пропустил замечание приятеля мимо ушей. Он опасался, что не услышит, когда его вызовут.

Вдруг Шохин поднялся и пошел на сцену, Синюхин удивленно поднял брови — куда это он?

Но Петр спокойно взошел по ступенькам и остановился перед генералом.

— Старший сержант пограничных войск Народного Комиссариата Внутренних Дел Шохин Петр Сергеевич, — донесся до Синюхина голос полковника, — за проявленную инициативу в бою, обеспечившую разгром немецкого подразделения, за мужество и отвагу в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками награждается вторым орденом Красного Знамени.

Передав Шохину коробочку с орденом, генерал еще что-то сказал и пожал руку Петра.

— Служу Советскому Союзу! — громко ответил Шохин и, четко повернувшись, прошел на свое место.

Синюхин открыл рот, чтобы поздравить приятеля, и вдруг услышал свою фамилию.

Он подтянулся весь и, насупившись, зашагал к сцене.

Все в зале повернули к нему головы. Генерал тоже с любопытством посмотрел на него и тихо сказал полковнику:

— Видали богатыря!

— Древний русский витязь, — пошутил полковник и, взглянув на наградной лист, добавил: — Он и орден получил за то, что захватил неприятельскую пушку и притащил ее к себе в подразделение.

Синюхин взошел на сцену, остановился перед генералом, опустив руки по швам и выпятив грудь. Генерал задал ему несколько вопросов, Синюхин ответил.

— За самоотверженные действия по спасению раненых под огнем неприятеля, — читал полковник, — за спасение командира, которого пограничник Синюхин, пренебрегая смертью, прикрыл собой от осколков снаряда, пограничник Синюхин Иван Титович награждается медалью «За отвагу».

Синюхин стоял, не шевелясь. «Это доктор Акошин, — вспомнил он военфельдшера заставы Каштанова, — это справедливо — медалью „За отвагу“. Но почему генерал медали не дает? Уходить или нет?»

— За проявленную доблесть и мужество во время обороны шестой пограничной заставы, — продолжал полковник, — за проявленную инициативу во время атаки высоты Безымянной и захват неприятельского орудия, которое лично им было доставлено в свое подразделение, пограничник Синюхин Иван Титович награждается орденом Красной Звезды.

Самообладание покинуло Ивана Титовича. В ответ на поздравление генерала, он гаркнул своим могучим басом «Служу Советскому Союзу!» так, что оглушил находившихся на сцене. Сияя, шел он на свое место.

— Такой и танк приволочет, — услышал он голос с места и радостно улыбнулся…

Через три дня Петр Шохин провожал Синюхина на Карельский фронт. Угрюмый, неразговорчивый, стоял перед ним Синюхин. Разлука ложилась на его сердце тяжелым камнем. И в части были вместе, и в один госпиталь попали, лечились вместе, вместе собирались на франт. А теперь…

— Иван Титыч, ты не серчай. — Шохин чувствовал себя виноватым. — Еще увидимся. Сам понимаешь — не мог я отказаться… Я тебе все начистоту, как другу, рассказал… Ты ведь и сам хотел разведчиком стать, да только не взяли тебя.

— Видать, не заслуживаю, — угрюмо пробасил Синюхин.

— По росту не подходишь, приметный очень.

Небольшая лампа тускло освещала вестибюль госпиталя… Почти все отъезжающие уже ушли, торопились занять места в поданном автобусе. Подходили последние минуты прощания. Синюхин тяжело вздохнул:

— Ты, Петь, будешь улетать в тот тыл — напиши мне.

— Обязательно напишу, — Шохин понизил голос: — А ты, как приедешь, Иван Титыч, в Беломорск — сразу зайди в управление, толково объясни, как и что, чтоб дезертиром меня не посчитали.

— Не беспокойся, в первый же день…

Спустя минуту, Шохин, глядя в сторону, попросил:

— Кате вот письмо передай. Я там все… Я ее извещал, что приеду, а получилось иначе. Жив буду, встретимся. Расскажи ей, какой у меня теперь портрет и что щека дергается, — строго, с горечью сказал он. — Все расскажи…

— Все, друг… — голос Синюхина прервался. — Ну, прощай, Петь! — с трудом проговорил он.

Они поцеловались. Шохин вышел, неся вещевой мешок друга… На пороге Синюхин еще раз обернулся. Там, на квадратной площадке, стоял Ленин с поднятой вверх рукой, как бы напутствуя его.

— Ну, вот и хорошо! — совсем спокойно сказал Синюхин. И на душе у него, действительно, стало очень хорошо и радостно, — он ехал к своим пограничникам.

Глава 5

В НОВЫЙ ГОД

— Товарищ старший лейтенант, пограничник Синюхин прибыл из госпиталя. — Синюхин вытянулся во весь рост, приложил к шапке руку. Лицо его было непривычно сурово, на губах не играла обычная добродушная улыбка. Он стоял у порога и ждал.

Марин поднял глаза:

— Синюхин! Приехали? Ну, как себя чувствуете? — Он встал из-за стола, протягивая руку.

— Подходяще, товарищ старший лейтенант, — приветливость командира обрадовала Синюхина. Где так встретили бы его, как на своей заставе? А он чуть было в другую часть не ушел.

— Рад вашему выздоровлению, очень рад! — Скупая улыбка преобразила лицо Марина, делая его мягким, приветливым.

Синюхин все еще хмурился: сейчас начальник скажет, кто теперь вместо Петра пулеметчик, у кого он будет вторым номером.

— Садитесь, — предложил Марин.

Осторожно ступая, Синюхин подошел к столу, сел на табурет.

— Долго вы отсутствовали! За это время у нас много перемен. Сейчас наше подразделение занимается, главным образом, разведывательно-диверсионной работой.

Синюхин с недоумением посмотрел на Марина.

— Стали разведчиками? — растерянно спросил он.

Марин не понял восклицания Синюхина: так непохоже, чтобы Синюхин трусил.

— Если не хотите, могу вас отправить в другое подразделение, — уже сухо проговорил Марин.

Синюхин вскочил:

— Товарищ старший лейтенант! Да за что же? Там не гожусь! Здесь не пригоден! Ну, там не приняли, так они же не пограничники, а здесь… Товарищ старший лейтенант!

— Погодите, успокойтесь, где это «там» вы не пригодились?..

— Эх, товарищ старший лейтенант… — махнув рукой, Синюхин замолчал.

Марин с минуту подождал, потом, усадив Синюхина, мягко приказал:

— Рассказывайте!

— Есть рассказывать! — выпрямляясь, ответил Синюхин. Начал он тихо, говорил, по своей привычке, чуть прикрывая глаза, часто останавливаясь. Потом снова всколыхнулась обида на отказ лейтенанта Гладыша принять в разведку, и гулкий голос Синюхина стал слышен и около землянки.

— Напрасно обиделись, там вас, действительно, не могли принять, — объяснил Марин. — Разведчик, забрасываемый в тыл врага, должен иметь совсем другой характер, не ваш…

— Это какой же нужен характер, чтобы врага бить? — опять не выдержал Синюхин. Он слушал Марина, опустив голову, насупив белесые брови.

— Там главная задача: собирать сведения, — оживляясь, говорил Марин, — налаживать связь с населением. Хитрость нужна, изворотливость. А в нашем разведывательно-диверсионном отряде вы принесете настоящую пользу. Ручной пулемет знаете, силой вас, как говорят, бог не обидел. Хочу взять вас к себе ручпулеметчиком.

Синюхин чуть не задохнулся — слишком неожиданным было для него это решение. Ручпулеметчиком. Первый номер… Не ослышался ли он?

Удивление, радость, сомнение были на его открытом лице.

— Будете в моей группе первым номером, вместо вашего дружка Шохина, — пояснил Марин. — Вот Шохин там, действительно, пригоден. Правда, жалко его, хороший пулеметчик.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант! — горячо благодарил Синюхин. — Ваше доверие оправдаю. — А сам думал: «Разве есть еще такие командиры, как наш старший лейтенант? Редко таких людей встретишь…»

— Дорога трудная? — спросил Марин. — Долго пришлось сидеть на станциях? — и закурил, угостив Синюхина.

Протянутая рука Синюхина отдернулась от портсигара. А письмо? Как же он забыл о письме? Сразу надо было отдать.

Он вскочил совершенно растерянный.

— Товарищ старший лейтенант… виноват я перед вами, — пробасил он, — письмо вам передали товарищ…

— Письмо?

— Зоя… извините, товарищ начальник, кажется, фамилия ей… товарищ Перовская… Михайловна… Зоя Михайловна, — вспомнил он.

— Вы ее видели? Где? — Марин хотел говорить спокойно, но голос его дрожал.

— На вокзале видел, с санитарным в Москву поехали. Просили вам передать, — он подал Марину письмо, хотел рассказать о Зое, но постеснялся…

Давно уже ушел Синюхин, прочитано письмо, а Марин все сидит без движения. Словно вчера все это было: водная станция «Динамо», соревнования по прыжкам в воду… В тот день он познакомился с Зоей, а сейчас роднее ее нет у него человека… Скоро приедет на Карельский фронт, будет служить в погранвойсках… Еще перед войной она должна была приехать к нему на шестую заставу… Сразу всплыли перед ним картины первых боев. Он защищал шестую заставу до последней минуты. Оставался один путь — через озеро. Когда все погрузились на лодки, старшина Чаркин тихо окликнул:

— Товарищ лейтенант, у нас все готово.

Марин подошел, посмотрел на перегруженные лодки и коротко приказал:

— Отчаливайте. — На немой вопрос старшины ответил: — Я могу проплыть без отдыха и десять километров, а в лодки даже килограмма нельзя прибавить — потонут. Отчаливайте!

— Есть отчаливать! — вздохнув, повторил приказание Чаркин…

Марин остался на берегу один. Он огляделся еще раз — все отправлены. Зловещие тучи дыма нависли над черными обломками стен… Вот она, его родная застава, объятая пламенем… Разрушенная, сожженная, она стала ему еще дороже.

— Мы вернемся! — проговорил он. — Мы еще вернемся!

Опять начался обстрел. Снаряды разрывались то у берега, то среди горевших строений. Сквозь грохот разрывов и гул бушевавшего пламени Марин расслышал рокот самолетов. Трудно было рассмотреть их за клубами дыма, но вскоре начали разрываться бомбы… От близких разрывов содрогалась земля.

Марин еще раз оглянулся, направился к берегу. Столб земли, огня и дыма преградил ему путь…

Очнулся Марин в невысоком кустарнике на берегу озера. Его лица касалась прохладная ветка. Сделав легкое движение рукой, он тронул ветку — она упруго отскочила и закачалась. Марин прислушался. Ни разрывов, ни выстрелов… Раздвинув кусты сел и осмотрелся. В сотне метров от него догорали постройки заставы. Марин понял: он остался один… Надо скорее уходить, иначе враги могут найти его здесь… Каких трудов стоило ему проползти несколько сот метров. Был момент, когда он чуть не выдал себя: в двухстах метрах от него боец заставы Котко вышел из-за кустов, размахивая белым платком… Еле сдержался, чтобы не пристрелить изменника…

Потом долгие дни скитаний в лесу… Встреча с пограничным нарядом, оставшимся в тылу врага… Организация партизанского отряда… Бои с фашистами и, наконец, соединение с пограничными войсками. И снова в своей заставе, ставшей разведвзводом… Синюхин тоже вернулся на свою заставу. Счастливец, видел Зою. Вот и она скоро приедет сюда, на Карельский фронт… Может, они будут в одной части…

* * *

Морозным было это новогоднее утро в заснеженном карельском лесу. Неподвижен воздух. Слышится потрескивание деревьев да шуршание сползающего с ветвей снега. Не шелохнутся верхушки мачтовых сосен, гордо глядят они с высоты на прижатые зимним покровом маленькие ели. Розоватые облака раскинулись по бледному небу. Солнце еще скрыто за лесом, а лучи его уже играют на самых верхушках деревьев. В лесу сумрак, синевой отливает снег.

Вторые сутки движется группа Марина по тайге. Тяжел этот путь; бойцы поочередно пробивают лыжню: пройдет один сто — сто пятьдесят метров, отойдет в сторону, пропустит группу и примкнет к последнему. И так по очереди, один за другим.