Разведчики

— Андрей, — еще тише повторила Саша, — я ничего им не сказала…

— Я знаю…

Да, он знал это. А сейчас все, без слов, говорили ее глаза.

Глава 4

В ГОРОДКЕ НА КЛЯЗЬМЕ

Ночью Синюхин почти не спал, еле дождался утра. Госпиталь показался ему тесной коробкой с наглухо заколоченной крышкой. День и ночь стояло в ушах: «Враг под Москвой! Москва в опасности!» Сейчас же после завтрака он отпросился на полчаса в город, на почту, а сам отправился на вокзал, за восемь километров, даже Шохину ничего не сказал. Может, на вокзале узнает что новое…

С хмурого неба сыпалась на землю снежная крупа. Ветер был холодный, а Синюхин шел, распахнув шинель. Шоссе круто поднималось в гору, но и на подъеме Синюхин не замедлил шаг. Он спешил. С горы, на которой остановился передохнуть, он как бы сквозь кисею увидел этот маленький городок, раскинувшийся на берегу Клязьмы. Черные голые деревья, невысокие постройки, пустынные улицы… Широкое шоссе врезается в город, прячется за деревьями. Базарная площадь отсюда кажется крошечной, сжатой белыми зданиями. Замерзшая река еле видна, она полузакрыта деревьями и складскими постройками. Синюхин поискал глазами госпиталь: вот там, где старинный собор, почти рядом на бугре, и госпиталь — большое красивое здание. Два месяца прожил здесь Синюхин.

На гору въехала машина, замедлила ход. Из кабины показалась голова шофера:

— Если на станцию — садись, подвезу.

Синюхин сел в кабину, угостил шофера табачком.

— Интерес меня взял — такой большой ты мне показался, — подвинулся на сиденьи шофер. — Гляди, почти всю кабину занял, — рассмеялся он. — Из госпиталя? Выписался?

— Не выписали еще, — нахмурился Синюхин. — Только все обещают. Еще комиссия будет, чтоб им пусто было!

— А чего же на станцию?

— Порасспрошу, как там, эшелонов-то много проходит… — И вздохнул: — Неважные дела на фронте.

— Дела поправляются, это ты, браток, не говори. Ростов взяли? Взяли. Генерала Клейста гоним!..

— А Москва?

— Москва, да… — Шофер сжал губы и прибавил скорость. — Серьезное положение под Москвой.

Молчали до самой станции.

У вокзала Синюхин распрощался с шофером и отправился на перрон. Он шел, зорко посматривая по сторонам, расталкивая спешивших к кипятильнику бойцов только что прибывшего эшелона. Одни ругали его, другие сторонились, весело разглядывая. А он шел, широкоплечий, на голову выше окружающих, с достоинством приветствуя встречных командиров.

— Дяденька, вы мою маму не видели? — маленькая девочка дернула за шинель и, подняв голову, посмотрела на Синюхина. В голосе ее был испуг и растерянность.

Синюхин наклонился и подхватил девочку на руки.

— Сейчас найдем твою мамку. Эй, мамки, которая из вас дочку потеряла? — басовито крикнул он.

Пробегавшие бойцы и железнодорожники с любопытством повернули головы.

— Эй, кто дите свое потерял? Отзывайтесь! — еще громче крикнул Синюхин.

Никто не отзывался.

— Где же твоя мамка была? — обратился Синюхин к тихо плачущей девочке.

— Там, — показала она на здание вокзала.

— Пойдем туда, — успокаивающе сказал Синюхин.

В здании вокзала народу было еще больше, чем на перроне. Вдоль стен, на скамейках, на узлах, на мешках сидели женщины с детьми.

— Ира! Ирочка! — донеслось к Синюхину.

Девочка встрепенулась, чуть не спрыгнула на пол.

— Мама!

Заплаканная женщина подбежала к Синюхину и, схватив девочку, сразу же принялась ее шлепать.

— Душу из меня вымотала! Весь вокзал я обегала! Уже в милицию заявила!

— Стойте, мамаша! — Синюхин придержал женщину за руку, но та отодвинулась, сердито сказала:

— За то, что нашел, — спасибо, а дальше уж мое дело, как ее учить. — И потащила девочку к своим узлам.

Внимание Синюхина привлекла огромная, во всю стену, карта. Около нее толпились бойцы. Синюхин пробрался туда. Две линии флажков — красных и черных — зигзагообразно пересекали карту. Черные — хищными щупальцами с двух сторон сжимали Москву.

Синюхин вслух перечитал названия городов и селений вокруг Москвы, занятых немцами. Он не был ни в одном из них, но как они были ему дороги, будто там родился. Ведь и родную Козинку топтали немцы!.. Уехала ли семья, или не успела эвакуироваться? Несколько раз он запрашивал — и все безрезультатно…

«Москва в опасности! — неожиданно раздался в репродукторе голос диктора. — Враг под Москвой…»

Синюхин вздрогнул, оглянулся — кругом напряженные, строгие лица.

— Ни в жизнь фашисты в Москву не войдут! — громко, убежденно сказал он и подошел поближе к репродуктору.

«За четвертое декабря, — продолжал диктор, — нашей авиацией уничтожено шестьдесят пять немецких танков, несколько бронемашин, триста восемьдесят автомашин с войсками и грузами, пятнадцать полевых и зенитных орудий, девять автоцистерн с горючим, сто сорок пять подвод с грузами и войсками, истреблено и рассеяно до двух полков вражеской пехоты и сто пятьдесят всадников…».

«Мало! — с досадой подумал Синюхин. — Надо бы их сто пятьдесят тысяч уничтожить!»

«…С большим успехом действуют в тылу фашистских войск партизаны Карелии, — услышал Синюхин и еще больше сосредоточился. — Партизанский отряд под командованием лесничего товарища 3. за последнюю пятидневку ноября истребил до семидесяти вражеских солдат. Отряд совершил нападение на лагерь фашистских резервистов…

Партизанский отряд товарища Д. успешно уничтожает автомашины с боеприпасами и живой силой противника. Партизаны минировали ряд участков дороги, по которой немецко-фашистские войска получали боеприпасы и продовольствие. Благодаря боевым действиям партизан, финские части в течение нескольких дней не получали снарядов, патронов и продовольствия…»

— Ого! Неплохи дела! — вслух подумал Синюхин и рассмеялся. — Ну, а под Москвой… — Он снова подошел к карте, даже зубы сжал при виде черных клещей, охватывающих столицу. Нет! Нельзя ему ехать сейчас на свою пограничную заставу. Надо к Москве проситься. Москву оборонять!

Теперь скорей в госпиталь, рассказать все Петру… Направился было к двери, но остановился. Что же это он? Даже не расспросил, откуда пришел этот эшелон, куда едет.

— Санитарный идет! — вдруг услышал он голос дежурного по вокзалу.

Мимо быстро прошел человек в красной фуражке, шея его была обмотана вязаным шарфом. Синюхин поспешил выйти за ним. Уж от раненых-то, наверное, быстро узнаешь новости! Он прошел в самый конец перрона. Сверху продолжала сыпаться снежная крупа. На белой земле поблескивали рельсы. Они тянулись, соединялись и уходили вдаль. По ту сторону путей высились закопченное здание паровозного депо и мастерские. Еще дальше, за забором, темнел угольный склад. Синюхин посмотрел туда, где рельсы сливались, и удовлетворенно подумал: «Еще несколько дней — и мы с Петром двинемся…».

Вот показался дымок, он все приближался, и вскоре можно было рассмотреть подходивший поезд.

С нетерпением наблюдал Синюхин, как паровоз, а за ним длинная цепь вагонов, проходя стрелки, сворачивали с одних рельсов на другие, объезжая стоявшие на путях составы. Вот поезд, грохоча, вышел на первый путь и остановился. Из тамбуров свежеокрашенных зеленых вагонов с яркими красными крестами в светлых кругах выглядывали девушки в белых косынках.

Синюхин пошел вдоль поезда, останавливаясь у каждого вагона, спрашивал:

— С Карельского никого здесь нет?

Он был разочарован: ни в одном вагоне не увидел знакомых бойцов. Сквозь стекло можно было рассмотреть застланные белоснежными простынями постели, почти все свободные. Обратившись со своим вопросом к усатому санитару первого вагона, Синюхин вдруг услышал возглас:

— Зоя! Ведь ты же на Карельском была?

— А что?

— Сюда иди.

В дверях показалась тоненькая девушка с большими темными глазами, на ходу заправляя под косынку светло-русые прядки волос. Увидев пограничника, она спрыгнула на перрон.

— Вы, товарищ, с Карельского? С шестой заставы там никого не знаете?

Лицо Синюхина расплылось:

— Шестых застав много, в каждом отряде есть. Я сам с шестой, отряда полковника Усаченко, — доложил он и поднес руку к козырьку.

Живые глаза девушки заблестели:

— Так вы… наверное, лейтенанта Марина знаете?

— А то как же! — гордо пробасил Синюхин. — Мой начальник! — Эта девушка ему очень понравилась: глаза внимательные, лицо выразительное, простая, видно, хорошая…

А Зоя, с интересом рассматривавшая Синюхина, вдруг сказала:

— А ведь я вас знаю!

— Ну-у! — удивился Синюхин.

— Вот откуда я вас знаю: лейтенант Марин мне несколько раз писал, что есть у них такой могучий пограничник — Синюхин. Писал и про то, как хорошо вы за ним ухаживали, когда он раненый возвращался на заставу. Долго я ничего не знала о нем… Потом в наш полевой госпиталь привезли раненых. Марин отказался остаться на лечение и после перевязки уехал… Вы даже не представляете, как мне было обидно тогда, — уже тихо сказала Зоя, — ведь я в том госпитале работала, где ему перевязку делали… Я только что сменилась с дежурства и ничего не знала…

Синюхин с недоумением поглядел на нее.

— И не только не видела его, а считала, что и в живых его нет, — слезы показались в уголках ее глаз.

— Скажи пожалуйста! — Синюхин сокрушенно покачал головой.

В тамбур вагона вошел раненый, неуверенно поставил ногу на ступеньку.

— Осторожней, — подбежала к нему Зоя. — Давайте-ка я вам помогу. Куда это вы собрались? Ведь поезд пойдет скоро.

— Подышать, сестричка, вольным воздухом захотелось, — улыбнулся раненый. — Я здесь только возле вагона поброжу.

Зоя помогла ему спуститься.

— Скользко очень, не упадите, — проводила она его взглядом. — Состав формировался в тылу, — пояснила она Синюхину, — сейчас направляется в Москву, несколько больных везем на консультацию.

«Видать, очень хорошая, — подумал Синюхин, и как раз под пару нашему лейтенанту. Про все это я ему доложу».

И в санитарном поезде и в госпитале Зоя была общей любимицей. Даже ночью, не в свое дежурство, приходила к тяжелораненым. Она привлекала к себе спокойствием, внимательностью, какой-то трогательной заботой, с которой выхаживала даже самых безнадежных. Вчера, в Горьком, куда уже совсем под вечер пришел санитарный поезд, Зоя встретилась с одним из своих знакомых. В буфете — она побежала с другими сестрами за папиросами для раненых — столкнулась с высоким человеком на костылях. Обескровленное лицо, ввалившиеся глаза говорили о только что перенесенном тяжелом ранении. Рядом стояла молодая женщина в деревенском полушубке. Увидев Зою, раненый сделал к ней движение и чуть не упал.

— Зоя Михайловна! — хрипло крикнул он, протискиваясь к буфету. — Не узнаете?

— Шебанцев! — воскликнула Зоя. Вспомнились долгие ночи у постели умирающего, слезы от бессилия помочь ему, страх, когда он впадал в забытье, — все припомнилось. Да, это он, Василий Шебанцев, стоял перед ней. Один из многих «безнадежных», прошедших через ее палату.

— Выходили меня, спасли! — взволнованно говорил Шебанцев.

— Четверым ребятам отца вернули, — добавила женщина, гладя рукав Зоиного ватника.

— Не я — доктора.

— Кабы не ваша забота, Зоя Михайловна, не выжить бы мне…

Почему-то эта сцена неожиданно всплыла в памяти.

…Зоя, чуть склонив голову набок, снизу вверх взглянула на Синюхина. Он достал кисет с табаком и не спеша закурил, лицо его было очень спокойным.

— А вы как сюда попали? — спросила Зоя.

— Я в госпитале… Отсюда до него километров семь. — Завтра на комиссию, да и на фронт.

— На Карельский?! Наверное, увидите лейтенанта Марина?

Синюхин замялся:

— Думаю под Москву… Ну, сами знаете, наше дело солдатское — куда пошлют! А вы где же теперь?

— Была ранена, а сейчас с этим санитарным до Москвы, получила назначение на курсы усовершенствования медицинских сестер. В этом поезде раненых немного, их в Москве оставят, а поезд пойдет на фронт.

Синюхин оглядел Зою:

— Трудно вам будет, слабенькая вы…

— Ничего, поправлюсь, — Зоя улыбнулась. — А кому сейчас легко? — Она пожала плечами. — Мама мне из Сибири пишет — там с эвакуированным заводом — работают они дни и ночи, забыли, что такое отдых.

— А ранение у вас какое было? — задал Синюхин вопрос и пояснил: — Это я на случай спрашиваю, ежели придется товарища лейтенанта повидать.

— Ранение у меня тяжелое было, в брюшную полость. — Зоя опять подняла голову и взглянула на Синюхина: — Я все-таки напишу письмо, хоть коротенькое. Если не попадете на Карельский, опустите в почтовый ящик.

— Что ж, напишите, я обожду.

Зоя поднялась в вагон. Синюхин подошел к прогуливающемуся по перрону раненому.

— Это зачем же вас в Москву везут?

— Профессору показывать. В Москве тот профессор остался, не захотел выезжать… Нерв у меня какой-то перебит, поэтому и двигаюсь плохо. Он, говорят, хорошо этот нерв сшивает… Трое нас таких к нему едет.