Другая жизнь и берег дальний

— Единственный выход, — глубокомысленно сказал он, — это распить обе бутылки. Это тоже против закона, но если мы своевременно уничтожим улики, нас не поймают.

Не теряя лишних слов, мы принялись уничтожать улики.

Алкоголь всегда меня приводит в мрачное настроение. Чем больше я пью, тем грустнее я становлюсь. Никогда еще иммиграционным чиновникам не приходилось иметь дело с таким мрачным типом, каким в тот страшный день оказался я. Никогда еще человек навеселе не был так печален, как я.

К счастью, Достоевский тогда уже входил в моду в Америке. Иммиграционный чиновник, вероятно, решил, что я загадочная русская натура — и пропустил меня.

Всезнайка в Америке преуспел. Он заведует информационным отделом крупного учреждения.

Метод Станиславского

Немедленно по своем приезде в Америку мой приятель Борис Шаповалов стал преподавателем метода Станиславского.

В России Шаповалов окончил гимназию и год учился на филологическом факультете Петербургского университета. Во время гражданской войны вступил в армию генерала Юденича, был ранен под Гатчиной, бежал в Ревель, а потом в Ригу. Мы подружились.

В Америку мы приехали почти одновременно.

Никакого отношения к театру Борис не имел.

Английского языка он не знал.

Но это, по словам Бориса, нисколько не мешало ему преподавать американцам метод Станиславского.

У него были весьма оригинальные понятия об американцах.

— Удивительно, — говорил он, — как эти продувные торговцы и хитрые коммерсанты наивны и доверчивы. Они верят всему, что мы им говорим. Это совершенно непростительно. Вот я и решил преподавать американцам метод Станиславского. Для того, чтобы преподавать американцам какой-либо предмет, не надо знать ни их языка, ни предмета, который им преподаешь.

Все, что от преподавателя требуется, это желание преподавать. Все остальное никакой существенной роли не играет. Дайте мне любого американца, и я его буду учить любому предмету.

— Но кое-что ты все-таки знаешь о методе Станиславского? — спросил я Бориса.

— Никакого понятия не имею, — ответил Шаповалов. — Стану я тратить время на изучение того, что меня нисколько не интересует. У меня нет никакого намерения стать актером — ни по методу Станиславского, ни по какому-либо другому методу.

Борис сказал, что он чуть было не прельстился мыслью стать самим Станиславским. Но он решил не делать этого. Играть роль Станиславского гораздо опаснее, чем преподавать его метод. Человеку, решившему стать Станиславским, надо постоянно быть начеку. Ему всегда надо отвечать на глупые вопросы, вроде:

— А как вы сюда приехали, мистер Станиславский?

Или:

— Где ваш партнер с трудно-произносимой двойной фамилией?

Также прельщало Бориса преподавание балетных танцев. В некоторых отношениях преподавание балетных танцев было выгоднее преподавания метода Станиславского.

Но тщательно взвесив обе возможности, Борис принял решение в пользу Станиславского. Учителю балета необходим пианист. Без пианиста нельзя никого учить балетному искусству. Одного пианиста недостаточно: его необходимо усадить за рояль. Кроме того, балет нельзя преподавать только мальчикам и девочкам. Его надо преподавать и их матерям, а это уж целая возня.

Прежде, чем стать преподавателем метода Станиславского, Борис короткое время проработал в качестве кельнера в одном из русских ресторанов. Это было, действительно, весьма выгодное занятие. Кельнеры носили рубахи с вышитыми на них индокитайскими узорами, что на посетителей производило потрясающее впечатление.

Из того, что посетители говорили Борису, он не понимал ни одного слова, и это им тоже очень нравилось. Чем труднее американцам было сговариваться с кельнером в русском ресторане, тем в больший восторг они приходили от него и от ресторана. К сожалению, русских кельнеров в короткий срок стало в несколько сот раз больше, чем ресторанов.

Борис решил избрать более прочное и долговечное занятие.

— Чтобы мне не надо было больше заботиться о завтрашнем дне, — сказал он и стал преподавателем метода Станиславского.

Теперь Борис Шаповалов известный театральный режиссер.

Студенты

В последнее время студенты стали сильно шуметь в Соединенных Штатах. Да и не только в Соединенных Штатах; они шумят теперь во всех странах свободного мира.

Со страниц наших газет не сходят сообщения о студенческих митингах, маршах, демонстрациях.

Против чего только студенты не протестуют!

Против кого только они не демонстрируют!

Они демонстрируют против президента, против вице-президента, против министра обороны, против государственного секретаря и против всех других руководителей американского правительства. Каждый раз, когда кто-нибудь из этих лиц приглашается выступить в каком-либо университете, студенты устраивают демонстрацию и срывают выступление.

Студенты постоянно чем-то недовольны, постоянно что-то от кого-то требуют. Они недовольны администраторами и требуют для себя голоса в управлении университетами. Они недовольны Конгрессом и требуют, чтобы законодатели прислушивались к их советам. Они недовольны Белым Домом и требуют, чтобы президент преследовал только политику, одобренную ими, студентами.

По ту сторону железного занавеса студенты не шумят. Они ведут себя очень тихо и очень мирно. Им тоже хотелось бы устраивать демонстрации и заявлять протесты. Только слишком уж хорошо они там прибраны к рукам. Студенты Советского Союза молчат, не рыпаются, не орут во всю глотку: «Долой!» Они демонстрируют лишь тогда, когда их демонстрации нужны властям.

Нисколько не сомневаюсь в том, что советские студенты в глубине души завидуют студентам свободного мира.

Красным студентам тоже, ведь, хотелось бы размахнуться, показать себя, пройтись по городу, тормозя уличное движение, с крикливыми плакатами, вступить в драку с полицейскими, а потом завопить благим матом на весь мир: «Полицейские звери! Варвары! Кровопийцы!»

Но там, за железным занавесом, студенты себе такой буржуазной роскоши позволить не могут.

Что собой представляют современные советские студенты, я сказать не берусь. Если верить органам печати, которым надлежит отражать настроения и взгляды молодого поколения, советские студенты — народ в высшей степени неинтересный, скучный.

Зато современные американские студенты очень сильно напоминают русских студентов середины прошлого столетия.

Русские студенты шестидесятых годов девятнадцатого века как две капли воды похожи на американских студентов шестидесятых годов нашего двадцатого века.

Поразительное сходство!

Русские студенты середины прошлого столетия носили бороды, длинные шевелюры, умывались очень редко. При всяком удобном и неудобном случае они обрушивались на правительство, понося его на все лады. Они пели народные и революционные песни под аккомпанемент гитары. Они носились с какими-то писателями, которых не понимали, и постоянно декламировали стихи поэтов, которые так и не вошли в русскую литературу.

Современные американские студенты носят бороды и длинные шевелюры, редко моются, при всяком удобном и неудобном случае обрушиваются на вашингтонское правительство, поют народные и революционные песни под аккомпанемент гитары, поклоняются писателям, которых не понимают, и декламируют стихи поэтов, которых никто не вспомнит через пять лет.

Должен признать, — и не без гордости — что в этом отношении мы, русские, опередили американцев на целое столетие!

Мне не надо ехать в Калифорнию, или во Флориду, или в Охайо, чтобы ознакомиться с нравами и обычаями американских студентов. Это была бы напрасная трата денег и времени. Все, что мне надо знать о нынешних американских студентах, я могу найти у себя дома, на своих книжных полках, в произведениях русских писателей прошлого века — Достоевского, Тургенева, других. Может быть, заодно я также могу заглянуть в томик Леонида Андреева и перечитать его пьесы из студенческой жизни, вроде «Дни нашей жизни» и «Гаудеамус». Правда, пьесы Андреева о студентах были написаны в этом столетии. Но в России очень часто можно отнести то, что происходит в одном столетии к предыдущему.

Пойдите на любое студенческое собрание в любом американском университете, и вы поразитесь, сколько там Раскольниковых и Базаровых.

Посмотрите на любую картину любого русского художника-передвижника, на которой изображена студенческая сходка, и вы поразитесь, как сильно эти длинноволосые и бородатые русские студенты напоминают нынешних американских студентов «хиппи».

Очень интересно то, что многие революционно настроенные американские студенты и студентки — дети весьма состоятельных родителей. Они порвали со своими семьями, отказались от удобств буржуазной жизни и ушли влачить нищенское существование в обществе таких же добровольных отщепенцев.

То же самое сто лет назад происходило и в России. Юноши и молодые девушки из богатых дворянских семейств отрешились от безмятежности барского существования и ушли либо в народ, либо в революцию.

В революцию молодые люди пошли только из идеализма. Если бы они остались в своей среде, они сделали бы себе блестящую карьеру.

Но русским студентам середины прошлого столетия их среда не нравилась. Не нравилось им и правительство. Они осуждали все, что правительство делало. Даже если правительство иногда принимало меры хорошие и нужные, они их все равно осуждали. Раз это исходило от царского правительстве, значит надо осуждать.

Современные американские студенты ведут себя точно так же. Они осуждают все, что правительство США делает. Даже, если Вашингтон принимает меры хорошие и нужные, революционные студенты их все равно осуждают. Раз мера принята ненавистным правительством, ее надо осуждать.

В старой России уходившие в революцию и народ молодые люди были «кающимися дворянами».

Юных американских мятежников, вероятно, следует причислить к разряду «кающихся капиталистов».

День Благодарения

Благодарю за то, что я не там, А здесь, довольно хорошо пристроен. За то, что не пугаюсь по ночам, Что вообще доволен и спокоен. За то, что сорок с лишним лет назад Мне удалось на пароходе шатком Бежать в капиталистический сей ад Во все антисоветские лопатки. Благодарю за то, что убежать От Сталина мне подвернулся случай Пред тем, как воцарилась благодать И жить там стало веселей и лучше. Спасибо, что на жизнь себя обрек Среди эксплуататоров проклятых. Благодарю, что я теперь далек От всех вождей кремлевских вместе взятых. Благодарю за то, что по утрам, За вкусным, крепким, настоящим кофе Не нужно мне читать советский хлам О неизбежной нашей катастрофе. Благодарю за то, что океан Пока еще надежная граница. А потому не страшен Микоян И никогда мне Брежнев не приснится. Возможно, что эгоистичен я, Что с чисто мелкой, шкурной точки зренья Взираю я на все проблемы дня. Есть в этом доля правды, без сомненья. Я извиняюсь. Да, я виноват! В России я, возможно, был бы в ссылке И ел бы там, как много лет назад Поджаренные стружки и опилки, Или пюре из травки и песка, Или иное блюдо в этом роде. А здесь я уплетаю индюка, И умилен своим чревоугодьем. Благодарю. И — повторю опять — За то, что целый вырвался из рая, И жив еще. Хоть, должен вам сказать, Что я теперь немножечко хвораю. Боюсь признаться, но я постарел. Я стал хилее и слабее как-то. В лопатке ревматический прострел, И сердце прежнего не отбивает такта. И ничего я делать не могу, Как раньше, без какой-нибудь заминки. Во мне на каждом портятся шагу Какие-то несчастные пружинки. Я кашляю. Хриплю. И каждый час Глотаю я какие-то пилюли. Течет во мне уже не кровь, а квас. Года меня безжалостно пригнули. В ушах стоит невероятный звон. Я их усердно затыкаю ватой. Я по ночам томлюсь. Нейдет мне сон. Мне на бок повернуться трудновато. Ушли былой задор, былая прыть. Мой эмигрантский рок весьма коварен. Как будто не за что благодарить — А все же я, представьте, благодарен.

Как стать американским гражданином

Пришел ко мне знакомый соотечественник, чем-то сильно расстроенный.

— Что с вами? — спросил я его. — Что случилось?

— Только что со мной произошел инцидент, который меня очень встревожил, — ответил он срывающимся от волненья голосом. — Какой-то тип меня остановил на улице. Сказал, что он журналист, работает в какой-то газете и проводит анкету об отношении населения этой страны к внешней политике Белого Дома. Попросил меня высказаться по этому поводу. Я ему объяснил, что никак высказаться по поводу внешней политики президента не могу, так как я еще не американский гражданин. Журналист этот, проныра первой степени, так ко мне пристал, что я не выдержал и сказал ему, что именно мне во внешней политике Белого Дома нравится, а что не нравится.

— Так что же вы волнуетесь?

— Но ведь я не гражданин. Гражданские бумаги получу только через полгода. Не думаете ли вы, что у меня возникнут неприятности с властями?

Я расхохотался и заверил своего приятеля, что здесь любой человек, независимо от того, имеет ли он гражданские бумаги, или не имеет, может свободно и безнаказанно выражать свое мнение.

Он ушел, далеко, однако, не уверенный в том, что с ним не произойдет никаких неприятностей из-за его критики внешней политики президента Соединенных Штатов.

Этот случай дал мне идею составить руководство для русских эмигрантов, желающих стать американскими гражданами.

Для того, чтобы стать американским гражданином, необходимо в первую очередь приехать в США. Было бы, конечно, очень хорошо, если бы неудачники, родившиеся за пределами Соединенных Штатов, могли стать американскими гражданами заочно. Но это никак невозможно.

Я приехал в Америку к родственникам.

На всем земном шаре нет более страшных людей, чем родственники. Родственники отличаются тем, что если вы не пристроены, вам надо их отыскивать, а если вы пристроены, они отыскивают вас.

Я прибыл в Нью-Йорк в противный мокрый январский день. На набережной меня встретил дядя. Во всяком случае, он сказал, что он мой дядя, и я ему поверил. Действительно, подумал я, какой сумасшедший, если он мне не дядя, притащится в такую отвратительную погоду, чтобы встречать меня?

Дядя осмотрел меня с головы до ног и, по-видимому, остался весьма недоволен тем, что увидел.

Он что-то сказал мне на своем туземном наречии. Я ничего не понял и только замычал по-коровьи. Тогда-то я впервые понял, какую роль в жизни эмигранта имеет мычание. Дядя несколько раз хлопнул меня по плечу, сказал что-то, что было похоже на «гуд-бай», и ушел. Вернулся через двадцать три года. Не на набережную, конечно. Меня там уже не было.

Он меня не узнал. Там, на набережной, в день своего прибытия в Нью-Йорк, я был эмигрантом. За эти двадцать три года я стал американцем. Не только американцем, но и американским гражданином. Впрочем, для того, чтобы быть американским гражданином отнюдь не надо быть американцем.

Американизироваться очень легко. Надо только взяться за дело умеючи.

Вы приезжаете в Нью-Йорк и поселяетесь в районе, в котором живут ваши друзья, которые эмигрировали в Америку десять лет тому назад. Район очень хороший. Через короткое время вы такой же американец, как и ваши друзья, хотя вы в Америке прожили только несколько месяцев.

Вы узнаете, что все другие американцы, живущие в этом же районе, говорят на языке, сильно напоминающий русский. Вы узнаете, что американцы, с которыми вам приходится ежедневно сталкиваться, живут точно так же, как мы все когда-то жили в России.

Они читают русские газеты. Покупают русские книги. Посещают русские спектакли. Едят русский борщ с русскими пирожками. Пьют русскую водку. Ссорятся по-русски.

Время от времени, однако, вы наталкиваетесь на иноземцев, болтающих на каком-то чудовищном, никому непонятном наречии. На них лучше всего не обращать никакого внимания. В общем, они люди безобидные. Если вы их не будете трогать, они вас оставят в покое.

Через пять лет по своем приезде в США я подал в иммиграционное бюро прошение о гражданских бумагах.

На первом экзамене я провалился и меня оставили на второй год.

Дело было в том, что экзаменовавший меня чиновник тоже говорил на том странном диалекте, к которому мы за все время нашего пребывания здесь никак не можем привыкнуть.

Говорил он так, как будто рот его был полон орехов. Каждый раз, когда он произносил какое-либо слово, все орехи в его рту начинали одновременно вращаться, скрипеть и трескаться. Естественно, что я ни одного слова из того, что чиновник иммиграционного ведомства мне сказал, не понял. Я решил поэтому, идти по линии наименьшего сопротивления и на все вопросы отвечать бойко и утвердительно: «Иес! Да!»

Один из заданных мне вопросов, как я узнал потом, был:

— Вы анархист?

— Иес, — радостно ответил я. — Да!

Затем чиновник меня спросил:

— Вы многоженец?

Столь же весело и приподнято я ответил:

— Иес! Да!

— Вы стоите за насильственное свержение государственного строя Соединенных Штатов?

— Иес!

— Вы принадлежите к какой-либо подрывной организации?

— Иес!

— Совершили ли вы в этой стране какие-либо уголовные преступления?

— Иес!

Ясно, что в моих инструкциях «Как стать американским гражданином» есть весьма дельный совет. На вопросы, которые вам будут задаваться иммиграционными чиновниками, отвечайте всегда отрицательно: «Но! Нет!»

Из-за этих проклятых «Иес! Да!» я провалился на экзамене с треском.

ИСТОРИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ И ВРАНЬЕ

Геркулес