Другая жизнь и берег дальний

Как-то вечером после плотного обеда Геркулес стал рассказывать пришедшему к нему в гости Самофраку о некоторых своих приключениях.

— Хорошо помню, — сказал Геркулес, — как я убил керинейскую гидру.

— Не керинейскую, папа, а лернейскую гидру, — поправила его дочь Клистирнестра. — Ты убил керинейскую лань и лернейскую гидру.

— Я же и сказал это, — огрызнулся Геркулес. — Так вот, господин Самофрак, я вам подробно расскажу, как это произошло.

Гость Геркулеса печально зевнул.

— Началось все это, когда мой приятель, троянский царь Лаомедон, попросил меня спасти его дочь от Цербера, — сказал герой.

— Ты опять путаешь, папа, — не удержалась Клистирнестра. — Лаомедон попросил тебя спасти его дочь от морского чудовища. А не от Цербера. Когда он отказался выдать тебе обещанное вознаграждение, ты его убил. А теперь ты почему-то называешь его своим приятелем.

— Мы, конечно, были приятелями. До того, как я его убил. Потом мы, действительно, разошлись, — сказал Геркулес и, обращаясь к Самофраку, продолжал: — Так, вот, после того, как я спас дочку царя Пирамидона, я познакомился с очень хорошенькой амазоночкой. Она в меня влюбилась без памяти. Неужели я тебе раньше ничего об этой амазонке не рассказал, Самофрак?

— Ты ему уже двадцать раз об этом рассказывал, папа, — сказала Клистирнестра.

— Двадцать три раза, — поправил ее Самофрак.

— Как она ко мне приставала, эта самая Ипполита, — задумчиво произнес Геркулес. — Как приставала! Она непременно хотела выйти за меня замуж. Настояла на том, чтобы я отыскал ее пояс. Знаменитый пояс Ипполиты. Не хочу быть амазонкой! — твердила Ипполита. — Хочу быть женой Геркулеса!

— Знаешь, Клистирнестра, — сказал Самофрак дочери Геркулеса, — твой папа совершенно выжил из ума. Его бы следовало отправить в богадельню.

— Нельзя, — с сокрушением ответила Клистирнестра. — Он, ведь, герой!

Джоконда

Когда Леонардо да Винчи закончил работу над портретом очаровательной жены синьора Франческо де Джоконда, он пригласил к себе в мастерскую чету Джоконда и двух известных в то время знатоков и критиков искусства: Джованни Портаччо и Антонио Болвани.

Гостям портрет не понравился.

— От такого мастера, как вы, — сказал художнику Франческо де Джоконда, — я ожидал гораздо большего.

Госпожа Джоконда вполне согласилась с мужем. По ее мнению, она гораздо красивее женщины, изображенной на портрете.

— С трудом узнаю себя, — сказала она. — Я никогда так глупо не улыбаюсь.

Портаччо взял художника за пуговицу и громким шепотом, чтобы всем находившимся в мастерской гостям было слышно, сказал:

— Поверьте мне, друг Леонардо, я всегда был вашим ярым поклонником. Никто не может меня обвинить в неумении или нежелании оценить ваше недюжинное дарование. Но мне кажется, что на этот раз, дружище, вы немного подгадили. Перестарались.

Болвани присоединился к своему коллеге:

— В жизни каждого мастера бывают творческие удачи и неудачи. Это в порядке вещей. Портрет синьоры Джоконда, к моему глубокому огорчению, надо отнести к разряду ваших творческих неудач. Впрочем, сам по себе портрет недурен. С технической стороны он даже очень интересен. Вам, ведь, техника живописи всегда хорошо удавалась. Но в портрете нет той одухотворенности, которой отличаются многие другие ваши работы. Возьмем, хотя бы, ваши фрески в соборе Прато.

— Фрески в соборе Прато, — с горечью возразил да Винчи, — не моей работы. Их написал фра Филиппо Липпи.

— Вот как! — воскликнул критик Болвани. — А я был уверен, что они ваши.

Когда посетители приготовились разойтись, Франческо де Джоконда подошел к да Винчи и сказал:

— Вы понимаете, милейший, что условленной суммы вы не получите. А портрет пусть пока остается у вас в мастерской. Может быть, какой-нибудь меценат его купит.

Exegi Monumentum

(Из неопубликованных материалов об А. С. Пушкине)

Пушкин сидел за своим письменным столом, что-то писал. На челе его сияло вдохновение. Он то и дело останавливался, перечитывал написанное, вычеркивал какое-то слово и вписывал другое, снова перечитывал и опять принимался за писание. В комнату заглянула его жена. Пушкин бегло на нее посмотрел и подумал: «Как мне повезло! Какая красавица! Еще недавно она была Наталья Гончарова, а теперь она Наталья Пушкина. Какой я счастливец!»

Вдохновенье еще светлее заиграло на его челе. Он прочитал первую строфу только что написанного стихотворения и остался очень доволен.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный К нему не зарастет народная тропа, Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа.

Наталия Пушкина вошла в комнату и спросила:

— Я тебе не мешаю?

Пушкин посмотрел на нее непонимающими глазами. Он был углублен в чтение второй строфы:

Нет, весь я не умру, душа в заветной лире Мой прах переживет…

Наталия Пушкина надула губки и обиженно сказала:

— Никакого внимания на меня больше не обращаешь. До женитьбы прислушивался к каждому моему слову, а теперь…

— Ты что-то мне сказала? — спросил Пушкин.

— Да, — ответила Пушкина. — Я тебя спросила, не мешаю ли я тебе?

— Конечно меш… То есть, ты нисколько мне не мешаешь, — сказал Пушкин. — Нисколько. Я так рад, что зашла в мой кабинет.

— А ты все пишешь, — сказала Наталия Пушкина. — И как это тебе не надоедает? Мне бы надоело. Я даже писем не люблю писать, не говоря уже о стихах. Покажи мне что ты там написал. Вероятно, про меня.

— Ннннет, — промямлил Пушкин. — На этот раз не про тебя. Про себя.

— Эгоист! — воскликнула Наталия. — Я всегда говорила, что ты эгоист. А ну-ка, покажи мне. Не бойся.

Наталия взяла у мужа лист бумаги и слегка нахмурившись (что очень было ей к лицу) стала читать.

— У тебя тут ошибка, — сказала она Пушкину. — У тебя тут сказано «Александрийского столпа». Такого слова нету. Ты, вероятно, хотел написать «Александрийского столба».

— Нет, — ответил Пушкин. — Я именно хотел написать «столпа», а не «столба». Такое слово есть.

— Нету, — сказала Наталия. — Но разве с таким упрямцем, как ты, можно спорить?

— Есть, — повторил Пушкин. — Если бы не было слова «столп», мы говорили бы «столботворение», а не «столпотворение».

— Может быть, ты прав, — сказала Наталия Пушкина. — Я спрошу дядю Митю. Он дружил с Карамзиным. Ухожу, ухожу и больше не буду мешать. Пиши.

— Да ты мне не мешаешь, — сказал Пушкин, и, выхватив из рук жены лист, снова взялся за писание.

Третья строфа удалась хорошо. Пушкин даже просиял от удовольствия, когда написал «…и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык».

В комнату неожиданно вернулась Наталия.

— Самое главное забыла тебе сказать, — промолвила она. — Напомнить тебе, Саша, что сегодня вечером прием у Бенкендорфов. Я обещала непременно быть.

— Сколько раз, Натали, я тебе говорил, что ни за что к Бенкендорфу не поеду! — запальчиво воскликнул Пушкин. — Я этого человека ненавижу.

— Ненавидишь, ненавидишь, — сказала Наталия. — Ты всех ненавидишь. Постоянно возишься с какими-то неудачниками, вроде этого Гоголя, а достойных людей, от знакомства с которыми и тебе же может быть выгода, ненавидишь. Я обещала графине, что мы оба будем. И платье себе уже сшила.

— Хорошо, хорошо, пойду, — сказал, насупившись, Пушкин.

Наталия вышла, и Пушкин снова взял в руки перо. Но работа уже не клеилась. В голову приходили какие-то несуразные мысли о клеветниках, которых так трудно опровергать, и о глупцах, которых так трудно оспаривать.

Мидас

Когда у царя фригийского Мидаса, по воле Аполлона, выросли на месте ушей ослиные уши, он сильно расстроился и не знал, что делать. После долгих размышлений Мидас нашел выход. Он сшил себе особый головной убор, который покрывал его уши, и никогда ни при каких обстоятельствах его не снимал. Когда кто-нибудь выражал недоумение по поводу отказа Мидаса снять шапку, царь с невозмутимым видом отвечал, что он перешел в иудейство.

Но одному человеку Мидас все же оказался вынужденным свою тайну раскрыть — цирюльнику. Как-никак, но Мидасу время от времени все же приходилось стричься. Царь приказал цирюльнику торжественно поклясться ему никогда никому ничего об ослиных ушах не рассказывать.

И вот начались мучения царского цирюльника. Этот человек занялся не той профессией. Он был прирожденный журналист. Несколько лет носился он с секретом, страдал, изнывал, метался во все стороны. Раз даже, брея царя, он чуть ему не перерезал горло, чтобы таким образом избавиться от секрета. Наконец, он не выдержал, выбежал в безлюдное место, вырыл в земле яму, всунул в яму голову и выпалил свой секрет: «У царя Мидаса ослиные уши!»

И ему сразу же стало легче. А так как земля всегда полнится слухами, то через короткое время всему миру стал известен царский секрет.

А цирюльник основал газету «Фригийские новости».

Гус

В 1430 году профессор Пражского университета, Богумил Пружинка, решил написать биографию своего бывшего ректора, профессора Яна Гуса.

Гус был сожжен, как еретик, в 1415 году, а Пружинка тогда был только доцентом. Сразу же после сожжения Гуса о его последних минутах стали распространяться всякого рода легенды. Из них, однако, одна приобрела особенную популярность. Касалась она некоей богомольной старушки, которая подошла к костру, когда на нем горел Гус, и подбросила в огонь еще одно полено. Увидев это, Гус, якобы, воскликнул: «О, санкта симплицитас! — О святая простота!»

Пружинка решил узнать, что на самом деле сказал Гус. Он стал искать очевидцев и их допрашивать. По словам одних очевидцев, полено в костер подбросила немолодая женщина, сын которой провалился на экзаменах в университет. По утверждению других очевидцев, полено подбросил молодой офицер, которому Гус отказал в руке дочери.

Третьи подтвердили, что полено подбросила некая богомольная старушка. Но они отрицали, что Гус, увидев это, воскликнул: «О святая простота!»

По словам этих очевидцев, Гус, когда увидел, что старушка делала, воскликнул: «Ну и дура!»

Богумил Пружинка долго взвешивал показания очевидцев и решил легенды не менять.

— Если я усомнюсь в легенде, — сказал Пружинка, — протестанты обвинят меня в неуважении к истории моей родины.

Прокруст

В древней Элладе, в эпоху героев, подвизался разбойник, которого звали Прокруст. Был он человек поистине замечательный. Подробности его жизни мало известны, но его смело можно назвать первым в мире провозвестником идеи марксизма-ленинизма и принципа мирного сосуществования.

Ликвидировал Прокруста афинский герой Тезей, человек тоже незаурядный, выдвинувшийся многими подвигами, в том числе и ликвидацией другого сторонника мирного сосуществования, Минотавра.

Прокруст прославился своим ложем. Это было первое марксистско-ленинское ложе в мире.

Любимым времяпрепровождением Прокруста было поджидание на большой дороге проезжих путников. Каждый раз, когда на дороге появлялся турист, Прокруст на него нападал, забирал у него все добро и уводил к своему жилищу.

Там Прокруст заставлял гостя лечь на свое знаменитое ложе. Если гость оказывался слишком длинным для ложа, Прокруст отрубал ему конечности. Если же гость оказывался слишком коротким, Прокруст, со свойственным всем сторонникам марксизма-ленинизма терпением и настойчивостью, тянул его за ноги до тех пор, пока не вытягивал их до нужных размеров.

Если же гость, случайно, оказывался тех же размеров, что и ложе, Прокруст милостиво отпускал его на все четыре стороны, предварительно, конечно, конфисковав все его имущество и вырезав ему язык.

Твердо веря в принцип мирного сосуществования со всеми людьми, рост которых был равен размерам его ложа, Прокруст предпочитал все-таки сосуществовать с теми, кому он собственноручно вырезал языки и у кого лично забрал имущество.

Слава Прокруста, его ложа и его методов быстро разнеслась по всей Элладе.

Вот тут-то у меня по поводу деятельности Прокруста возникает вопрос. Казалось бы так: раз всем эллинам стало известно о том, что собой Прокруст представляет, им следовало бы прекратить всякие поездки по дороге, на которой он подвизался. Но случилось как раз наоборот. Число путников увеличивалось с каждым днем, и Прокрусту пришлось работать, не покладая рук. Со всех концов Эллады к Прокрусту потянулись делегации: фермеры из Мегары, культурные деятели из Фив, представители военного ведомства Спарты, сеятели кукурузы из Фракии и т. д. и т. д.

Когда Тезей, наконец, убил Прокруста, очень многие эллинцы возмутились, особенно те, которые уместились в Прокрустозом ложе и которым знаменитый разбойник милостиво вырезал только языки.

Кассандра

Кассандре во сне явился Аполлон, сын Зевса, и стал ей что-то нашептывать. Кассандра не все поняла, что бог пророчеств ей говорил, но ей было приятно его слушать. Кассандра сладко потянулась. «Как хорошо, — подумала она сквозь сон, — быть язычником — греческим язычником! Недалеко от Трои, в Иорданской долине, есть страна, в которой живет народ, верующий в единого Бога. У этого народа постоянные неприятности. Когда в стране происходит междоусобица, каждая сторона призывает одного и того же Бога к себе на помощь. Получается путаница.

У греков этого случиться не может. Вот, например, конфликт между троянцами с одной стороны, и ахейцами и данайцами с другой. Боги разделены поровну. Одна часть обитателей Олимпа на стороне троянцев; другая часть на стороне ахейцев и данайцев. Афродита, Аполлон, Артемида, Арес, Гермес — на нашей стороне. Гера, Посейдон, Афина, Гефест — на стороне врага. Зевс, конечно, нейтрален; он всегда проповедывал нейтралитет».

Кассандра проснулась. Издалека до нее доносился шум людских голосов. Кассандра выбежала во двор и увидела Андромаху, вдову Гектора. Кассандра ненавидела свою золовку.

— Что случилось? — спросила она.

— Ахейцы и данайцы эвакуировались, — сказала Андромаха, — но оставили нам подарок.

— Плохо! — сказала Кассандра. — Что-то не верится. Нельзя верить ахейцам, дары приносящим.

— Кажется подарок от данайцев, — сказала Андромаха.

— Все равно, — ответила Кассандра, — нельзя верить.

Посреди поля стоял деревянный конь, искусно сколоченный. Это и был подарок от греков. Троянцы, вне себя от восторга, плясали вокруг коня, распевая народную троянскую песню:

Ехал Приам за Данай, Гекубе сказал: «Прощай! Ждет меня царь Менелай!»

Тут Кассандра вспомнила, что ей во сне нашептывал Аполлон. «Всегда смотри в зубы дарованному коню», — сказал пророчице светлый бог.

Кассандра выбежала за городскую стену и стала умолять своих соотечественников сжечь деревянного коня. «От него на нас обрушатся всяческие несчастья!», — кричала Кассандра. Андромаха тоже выбежала в поле и стала кричать: «Не верьте ей, не верьте! Она со злости бесится, старая дева!»

Троянцы ввезли коня в город, исполненные буйного ликования. Кассандра стала взывать к Аполлону. Но бог солнца как раз в этот момент объяснялся в любви какому-то хорошенькому цветку, и он на мольбы Кассандры не обратил внимания.

Когда Аполлон спохватился, было уже поздно, и он постарался успокоить Кассандру афоризмом о том, что никто не пророк в своем отечестве.

— А если бы я была эмигрантом в чужой стране, мне бы поверили? — спросила Кассандра.

Бог пророчеств не нашелся, что ей ответить.