Другая жизнь и берег дальний

Американцы от этих песен приходили в дикий восторг.

Парадный подъезд по торжественным дням

Во время депрессии я около двух лет прожил в городе Пэтерсоне (штат Нью Джерзи). Я снимал меблированную комнату у польской вдовы. Пэтерсон тогда был центром шелкопрядильной промышленности. Назывался «Шелковым Городом» — «Силк Сити».

Благодаря этому Пэтерсон привлек к себе многих выходцев из Лодзи, поляков и евреев. Лодзь была мануфактурным центром России; ткачи и прядильщики из Лодзи находили работу в Пэтерсоне — до депрессии, конечно.

Муж моей хозяйки умер за два года до того, как я у нее поселился, оставив ей в наследство несколько тысяч долларов и собственный дом. Моя хозяйка очень гордилась этим домом, буквально души в нем не чаяла. Дом, действительно, выделялся из ряда других зданий в квартале своей необыкновенно опрятной внешностью. Моя полька постоянно скребла крыльцо, постоянно мыла окна, постоянно подметала тротуар.

Но у нее была одна странность, отравлявшая жизнь ей, мне и двум другим квартирантам. Она строжайше запрещала нам пользоваться парадным ходом в будние дни. Через парадную дверь можно было ходить только в праздники. Она нам разрешала пользоваться парадным ходом в день Рождества, но никак не могла примириться с мыслью, что розно через неделю после Рождества наступает еще один праздник — Новый Год. День нового года, поэтому, она зачисляла в разряд будних дней, в которые мы были обязаны пользоваться черным ходом.

Парадная дверь вела в просторный коридор. У одной стены там стояло большое зеркало-вешалка; у другой деревянная статуя индейца — из тех, которые в прошлые годы украшали вход в табачные магазины, а ко времени моего приезда в Америку уже стали выходить из моды.

Дядя моей хозяйки был владельцем табачного магазина. Голуби облюбовали себе головной убор индейца из деревянных перьев и свили там гнездо. Прогнать их было невозможно, и дядя решил от статуи избавиться. Он поднес ее в подарок своей племяннице. (Сейчас, кстати, деревянные индейцы считаются редкостью и стоят большие деньги).

Моя хозяйка поставила индейца против зеркала, так что, входя в коридор, вы сразу же видели двух индейцев, справа и слева. Но это, конечно, случалось только в праздники. В будни вы никоим образом не могли бы попасть в коридор, ибо для этого нужно было пройти через парадную дверь.

У всех квартирантов были ключи к обеим дверям — от парадного входа и от черного хода. Но дверь от парадного хода в будни была закрыта на засов изнутри, так что ключ к этой двери, по выражению одного из квартирантов, имел значение чисто моральное, но не практическое.

Большинство наших друзей знало, что им нельзя в будние дни пользоваться парадным ходом. Но иные не знали или забывали.

Моя хозяйка была здоровенная баба; мускулы у нее были почти как у Луриха; мы ее действительно побаивались. Я тогда английского языка не знал, и говорил я со своей хозяйкой на смеси нижегородского с польским, которым тоже не владел.

Раз случилось, что ко мне в четверг вечером пришли в гости двое новых знакомых, которых я забыл предупредить о странности хозяйки. Лил сильный дождь. Хлюпая и шлепая галошами, мои приятели поднялись на парадное крыльцо, нажали кнопку электрического звонка. Хозяйка, им открыла дверь. Приятно улыбаясь, гости спросили, как попасть в мою комнату.

С полминуты хозяйка стояла неподвижно перед моими посетителями, преграждая им путь. Затем она открыла рот, из которого полился поток брани на английском, польском и лодзинском языках.

До меня на второй этаж, где находилась моя комната, донеслись изысканные слова польской и английской речи, вроде англо-саксонского выражения «пся крев». Мои приятели, ничего не понимая и ни о чем не догадываясь, позорно бежали. Хозяйка этим не удовлетворилась. Она поднялась на второй этаж и потребовала от меня объяснений: как это я мог допустить, чтобы ко мне приходили какие-то босяки в галошах, через парадную дверь — за два с половиной месяца до ближайшего праздника? Мне пришлось извиниться за друзей.

Почему я не съехал с квартиры? Пять долларов в неделю за комнату даже по тем временам была дешевая плата. Кроме того, с меня хозяйке следовало за восемь недель — сорок долларов. Полька, с другой стороны, тоже не хотела со мной расставаться: я представлял собой своего рода капиталовложение.

Когда моя задолженность достигла шестидесяти долларов, я стал зазнаваться и капризничать — пусть выселяет меня!

Наступил день, когда я, весело насвистывая популярную тогда американскую песенку «Эй, ухнем!», вышел на улицу через парадную дверь, предварительно подняв засов. Хозяйка выскочила в коридор, печально посмотрела на меня, но ничего не сказала. Шестьдесят долларов, все-таки, были хорошие деньги!

Нью-Йорк в летнее воскресенье

Я не понимаю людей, уезжающих из Нью-Йорка на викенд. Я обожаю наш город в летний субботний или воскресный день, когда никого в нем нет, когда улицы спокойны и пусты, когда автомобили куда-то исчезли, как бы по мановению волшебного жезла. Магазины закрыты; тротуары и мостовые безлюдны; все вокруг застыло в величавой неподвижности.

Пусть любители природы едут за город к своим букашкам и пташкам. Пусть они несколько часов подряд вдыхают на пыльных дорогах бензин, двигаясь черепашьим шагом, проклиная все на свете. Я остаюсь в Нью-Йорке, часов не наблюдаю, наслаждаюсь тишиной и красотой нашего города.

В будний день вы даже не отдаете себе отчета, что собой представляет Нью-Йорк. Вам некогда на него посмотреть, и вообще из окна вагона подземной железной дороги городом при всем желании нельзя любоваться. А улицы так загромождены людьми, экскаваторами, кранами, автомобилями, грузовиками, что вы устремляетесь, куда вам надо, даже не оглядываясь по сторонам.

Но в субботу или воскресенье ничто в нашем прекрасном городе не может помешать вам им наслаждаться.

Жители Нью-Йорка почему-то с презрением взирают на тех, кто на субботу и воскресенье остается в городе. Признаком хорошего тона и материального благосостояния считается отъезд из города в пятницу вечером и возвращение в понедельник утром.

По-видимому, у меня хорошего тона нет и материально я не обеспечен, ибо никуда в пятницу вечером не уезжаю и никуда уезжать не хочу. Когда меня приглашают куда-нибудь на викенд, я всячески изворачиваюсь, пускаюсь на всевозможные хитрости и даже подлоги, чтобы от приглашения избавиться и остаться в Нью-Йорке.

Пусть, говорю я себе, за город уезжают наивные простаки, не умеющие наслаждаться жизнью. Пусть они едут к своим кустарникам и березкам, к своим пляжам и дюнам, к своим горам и закатам.

Я же проведу субботний и воскресный дни дома. Пойду, может быть, в парк. Прогуляюсь по Пятому авеню. Зайду в кинематограф и посмотрю какой-нибудь фильм. Впрочем, очень возможно, что в кинематограф я не пойду. Хотя по воскресным дням в Нью-Йорке царит благостная тишина, в кинематографах ее нет.

Я не знаю, право, откуда берется столько детворы, наполняющей все кинематографы. Нью-йоркские дети отличаются исключительной экспансивностью и шумливостью. Когда герой фильма попадает в опасное положение, все милые дети начинают реветь и выть. Когда героиня вовремя к нему подоспевает, чтобы спасти его, создается такой бедлам, что хоть святых выноси, или, в крайнем случае, хоть выноси самого себя.

Нет, в кинематограф в воскресный день идти не рекомендуется. Это единственное темное пятно на светлом воскресном фоне нашего очаровательного города.

Хорошо в воскресный день пообедать где-нибудь в ресторане. Посетителей почти нет; все разъехались по лонам природы. В ресторанах, как и на улицах, тишь да гладь, да благодать. Вас с изысканной любезностью усаживают за столик; в будний день никто на вас никакого внимания в ресторанах не обращает, но по воскресеньям вы всем нравитесь и к вам относятся чутко и внимательно.

Ваше малейшее желание исполняется быстро и беспрекословно.

В воскресенье также легко нанять такси.

В будний день вы можете простоять на свежем воздухе час подряд без успеха.

Вы дико оглядываетесь по сторонам. Каждый раз при появлении такси или автомобиля, похожего на такси, вы подскакиваете в воздух, начинаете отчаянно махать руками и вопить: «Такси! Такси! Такси!» Напрасные усилия! В большинстве такси, проезжающих мимо вас, уже сидят какие-то противные пассажиры. А шоферы такси, в которых никаких пассажиров нет, пролетают мимо, вас не замечая.

В воскресенье картина совсем иная. В воскресенье стоит выйти на улицу и поднять руку, чтобы почесать затылок или пригладить волосы, и три такси останавливаются возле вас, готовые отвезти вас куда вашей душе угодно.

Никто в Нью-Йорке не одевается нарядно по воскресеньям. Вы напяливаете на себя пару старых брюк, если вы мужчина, или пару старых брюк, если вы женщина, и выходите на прогулку. В таком наряде вас приняли бы за босяка в будний день, но для воскресного дня вы считаетесь хорошо одетым.

Поэтому в воскресный день так легко узнать туриста. Турист всегда при галстуке, но пиджак он, бедняга носит на руке; ему жарко; он вспотел, пиджак на его плечах превратился в тяжелую обузу. Жена шагает рядом с ним, чуть прихрамывая. На ней желтое платье с гигантскими красными цветами. Такого платья вы нигде в Нью-Йорке не найдете; оно куплено в городе Омаха. Чете туристов страшно хотелось бы отдохнуть, но нельзя: столько денег израсходовано на поездку в Нью-Йорк, надо все увидеть!

Но туристы собираются только в определенных местах. Общей картины они не портят и вам жить не мешают.

Жертва советов

Я жертва советов.

И советов, захвативших власть в России, и советов, постоянно преподносящихся мне доброжелателями.

Сколько раз я сам себе советовал проявить стойкость и твердость и сказать человеку, лезущему ко мне с советами:

— Послушайте-ка, дяденька, сделайте мне одолжение, проваливайтесь ко всем чертям!

Силы воли нет. У меня, вероятно, так и написано на лице: «Этот человек — форменный болван. Он беспрекословно выслушивает советы. Жарьте, не жалейте!»

Раз я набрался храбрости и попытался дать совет человеку, который мне давал совет. Он сильно разозлился и чуть меня не избил.

Людей, дающих советы, я делю на две категории: утвердительные советчики и вопросительные советчики.

Утвердительный советчик просто дает совет. Без обиняков. «Иди туда-то. Возьми то-то. Остановись там-то».

Вопросительный советчик сложнее. Простым советом он не удовлетворяется. Ему всегда необходимо докопаться до первопричины. Например, я вывихнул ногу. Утвердительный советчик скажет мне:

— Беги в аптеку и купи себе марлю. Обмотай марлю вокруг левой руки. Стань у окна и продекламируй первые две строфы из стихотворения Кольцова «Сяду я за стол да подумаю». Выпей рюмку нашатырного спирта и ложись спать. Проснешься совсем здоровым.

У вопросительного советчика подход другой. Вопросительный советчик подробно расспросит меня об обстоятельствах, при которых произошел несчастный случай с моей ногой. Затем он сокрушенно покачает головой и скажет:

— Сколько ног ты вывихнул? Одну или две? Руку случайно не вывихнул? Я знаю прекрасное средство против вывиха руки.

Вопросительный советчик всегда недоволен тем, что я делаю.

Узнав, что я купил билеты в театр, он говорит мне:

— Для чего, собственно говоря, ты хочешь пойти в театр? Почему бы тебе не пойти в кино? В нашем районе в кино идет очень интересный фильм из ковбойской жизни.

Но стоит мне сказать вопросительному советчику, что я собираюсь пойти смотреть фильм из ковбойской жизни, как он непременно попытается отговорить меня от этого.

— Не иди. Для чего ты хочешь смотреть фильм из ковбойской жизни? Если тебе уж так хочется пойти в кино, пойди на фильм о Геркулесе. Итальянский фильм. Очень хороший. Ты не поймешь ни слова. А на ковбойский фильм идти тебе не советую.

И утвердительные, и вопросительные советчики защищают мои интересы вполне бескорыстно. Должен признаться, однако, что ничто в моей жизни мне так дорого не стоило, как бесплатные советы.

Я навсегда запомнил несколько трагических случаев из моей подсоветской, вернее, подсоветнической жизни. Когда я был молод и впечатлителен, я жадно глотал советы товарища, который был на два года старше меня и, естественно, значительно опытнее меня в житейских делах.

Из-за одного из его советов я чуть не поплатился свободой. Может быть, даже жизнью.

Я влюбился. Влюбился, как говорят поэты, безумно. Стихийно. Всеми фибрами души. Мне казалось, что девушка, в которую я влюбился, отвечала мне взаимностью. Однако, я не был в этом уверен и очень страдал. Наконец, я не выдержал и пошел к своему товарищу за советом. Он принадлежал к разряду утвердительных советчиков.

Вопросительный советчик спросил бы:

— Почему, собственно говоря, ты влюбился именно в эту девицу? Разве других нету?

Но мой утвердительный советчик такого рода диалектикой не занимался. Он не стал мудрствовать лукаво, а с места в карьер приступил к делу.

— Я знаю женщин, — сказал он. — Знаю их, как облупленных. (Мне захотелось тогда спросить своего приятеля, как выглядит облупленная женщина, но как-то не вышло).

— Пушкин сказал, что чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей, — продолжал мой советчик. — Пушкин был прав. Он тоже знал женщин, как облупленных. Старайся не обращать никакого внимания на свою девицу. Делай вид, что ее почти не замечаешь. Тогда она начнет за тобой бегать и увиляться. А ты притворись, что к ней вполне равнодушен. При встрече с ней держи себя независимо и высокомерно.

Я послушался совета. Чуть даже не перестал здороваться с девицей, настолько высокомерным и равнодушным я стал. При встрече с ней небрежно ронял несколько слов и с холодным скучающим видом отходил в сторону.

И что же?

Она влюбилась в другого.

В моего советника, который всячески старался ей угождать, лебезил перед ней на задних лапках, не отступал от нее ни на шаг!

Подлец!

Из-за него я оказался вынужденным бежать из России.

Он стал избегать меня, но как-то случайно мы встретились на улице, и я на него яростно обрушился.

— Провались ты со своими гнусными советами! — крикнул я ему.

Это услышали два проходивших мимо комсомольца.

Меня арестовали за агитацию против советов и советской власти.

Я еле спасся.

Всезнайка

На своем веку я перененавидел немало людей — хороших и плохих, добрых и злых, умных и глупых, образованных и невежественных, грубых и обходительных. Но самую лютую ненависть я питаю к людям, которые все знают.

У каждого из нас есть по крайней мере один родственник или знакомый, который все знает.

От такого человека даже убежать нельзя.

Вы хотите отправить посылку тете в Гатчину?

Человек, который все знает, вас осведомит о том, как теперь называется Гатчина, как она называлась десять лет тому назад, и на какой улице в ней до своего бегства из России жил А. И. Куприн.

Затем он сообщит вам, какие вещи надо вложить в посылку, чтобы ваша тетя никогда ее не получила.

Провести с таким человеком вечер — сплошное мучение. Он обладает знаниями, которые никого не интересуют и без которых мы с вами смогли бы довольно счастливо прожить остаток наших бренных дней.

Вы простужены? Кашляете и хрипите? Что вы для этого принимаете? Какое-то никудышнее средство, прописанное вам вашим никудышним врачом?

— Послушайте меня, — скажет вам человек, который все знает. — Только одно лекарство вам поможет. Секретный рецепт, который моей покойной бабушке дала крестьянка в Псковской губернии. Поразительное средство. Уж так и быть, я вам выдам секрет. По дружбе. Пусть остается между нами. Возьмите столовую ложку горчицы и три чайных ложки вишневой наливки. Принимайте регулярно три раза в день. Через восемь недель вашу простуду как рукой снимет.

Человек который все знает, никогда не смущается. С поличным его поймать не советуется. Если вы его поймаете, сами потом будете сожалеть. Вам еще придется извиняться перед ним.

Со всезнающим человеком я приехал в Америку и до сих пор не понимаю, как меня сюда впустили. Приехали мы из Риги на борту парохода «Латвия» Балтийско-Американской линии.

Мой всезнайка решил посвятить меня во все тайны американской истории и жизни. Он начал с Колумба и напичкал меня такой дезинформацией об Америке, что американцы до сих пор уличают меня в злостном искажении исторических фактов об их родине.

В Америке тогда был в силе запрет на продажу спиртных напитков, так называемый закон «прохибишн». Я же вез с собой две бутылки водки, которые получил накануне отъезда в подарок.

Узнал мой приятель об этих двух бутылках за день до нашего прибытия в Нью-Йорк. Он пришел в неописуемый ужас.

— Вас арестуют, — сказал он мне. — Непременно арестуют. В Америку нельзя ввозить водку. Это контрабанда. Ввоз контрабанды — очень тяжелое преступление и карается пожизненной тюрьмой. Может быть, даже смертной казнью.

Я испугался.

— Что же делать? — спросил я.

— Не знаю, — ответил человек, который все знает.

— Может быть, выбросить бутылки за борт? — сказал я. — А еще лучше, вместо того, чтобы их выбрасывать, просто оставить обе бутылки в каюте.

— Опасно, — сказал всезнайка. — Очень опасно.

На следующее утро, за два часа до прихода нашего парохода в Нью-Йоркский порт, мой приятель ворвался ко мне в каюту и прерывающимся голосом выпалил:

— Я только что узнал, что оставлять водку в каюте нельзя. Раз водка ваша, вас все равно арестуют. Ведь вы уже находитесь на территории Соединенных Штатов.

— Что же делать? — испуганно спросил я.