Другая жизнь и берег дальний

Например, «комсомол», «комсомолец», «комсомолка». «Комсомол» — это коммунистический союз молодежи. Название слишком длинное для телеграмм, и кто-то придумал сокращение.

Я помню, как мы в первые годы революции насмехались над этими сокращенными словами.

Рассказывали анекдот: Троцкий приходит к Ленину в гости. Троцкий пожимает Ильичу руку и говорит:

— Чик — «Честь Имею Кланяться».

Ленин отвечает:

— Чик, — а затем прибавляет: — Пс — «Прошу Садиться».

Нам этот анекдот очень нравился и он неизменно вызывал у нас взрывы гомерического смеха.

Много смеялись мы слову «замкомпоморде», что, по нашему толкованию, значило заместитель комиссара по морским делам.

«Колхоз», «колхозник», «колхозница». Мы теперь совершенно забыли, что и это слово было изобретено телеграфистом: «коллективное хозяйство». Советские газеты теперь дошли до того, что пишут о «колхозном хозяйстве», то есть о «хозяйстве коллективного хозяйства».

Мне могут возразить, что эти слова прочно укрепились в русском языке в силу традиции, которой уже около полувека. Не возражаю. Но это не значит, что такие слова украшают язык. Было время, когда мы, эмигранты, именовали Советский Союз «Совдепией». В начале двадцатых годов эмигрантские газеты печатали почти исключительно «Известия из Совдепии», а не из страны с другим названием. Название это придавало большевистской России особое значение. Но все-таки это не название.

Возьмите слово «вуз». Я понимаю, что для удобства, если кому-нибудь надо срочно отправить телеграмму в какое-либо высшее учебное заведение, он пишет: «Профессору Брежневу. Кремлевский Вуз, Москва». Но, если бы я был студентом, я ни за что не захотел бы окончить вуз. Я предпочел бы окончить институт, университет, но не какой-то корявый телеграфный вуз.

Трагедия нашего языка заключается в том, что мы все к подобным словам настолько привыкли, что они нас уже больше нисколько не раздражают.

Слава Богу, «совнаркома» больше нет, но зато остался «совнархоз». Чека и НКВД больше нет, но слово «чекист» и «энкаведист» остались, как вечный упрек нашей небрежности, нашей халатности. Мне опять скажут: разве можно найти лучшее слово, чем чекист, чтобы описать агента секретной полиции? Несомненно можно.

Вот сочиненьице, составленное мною из слов, взятых из одного только номера московской газеты.

«У замзава химзавода Ленгиппрохима Карла Красная Шапочка испортился телевизор. Карл отправился искать запчасти. Зашел в Ленинградский универмаг, но там никаких запчастей для телевизора не оказалось. Побегал но разным магам — ничего. Случайно столкнулся с комсоргом Халаткиным из обкома. Комсорг спешил на заседание педсовета.

— Не знаешь ли, товарищ Халаткин, где я могу найти запчасти для моей «Волги»? — спросил Красная Шапочка.

— На Дону, — ответил Халаткин. — Запчасти для «Волги» продаются на Дону. Поезжай на Донской плодопитомнический совхоз и отыщи там зампреда товарища Шутова. Скажи ему, что тебя к нему прислал Халаткин. Он тебе всякого рода детали, запчасти, болты, моторы, двигатели, винты добудет. Если скажешь ему, что ты профсоюзник, он тебе скидку сделает. Он в Советском Союзе знатный толкач и умелец».

Советский отель в Нью-Йорке

Советское правительство решило приобрести в Нью-Йорке отель. По сообщению американских газет, переговоры по этому поводу уже идут между представителями Москвы и владельцами одной из крупнейших нью-йоркских гостиниц. Жить в этом отеле будут члены советской делегации в Организации Объединенных Наций и приезжающие в Нью-Йорк туристы, которым сейчас приходится прозябать в капиталистических гостиницах.

Меня удивляет, что советскому правительству только сейчас пришла в голову столь блестящая мысль. Как это оно раньше до этого не додумалось? Что может быть лучше для советского человека, приехавшего в Нью-Йорк, чем сознание, что он в этом страшном городе Желтого Дьявола сразу же очутится дома, на родине, за пазухой Красного Дьявола? В американском отеле советскому человеку смерть, зарез. Проживет в нем три-четыре дня и заскучает, затоскует. А тут, в советском отеле, он сразу же почувствует себя в своей тарелке. Как говорится в пословице: своя тарелка ближе к телу.

Как только советское правительство приобретет в Нью-Йорке отель, оно сможет, не кривя душой, заявить во всеуслышание, что американские отели нисколько не лучше советских.

Не берусь предсказывать, как будет назван советский отель в Нью-Йорке. Хороших названий много. «Нью-йоркский Метрополь». «Ленин-на-Гудзоне». Или — большевики ведь обожают длинные культурные названия — «Нью-йоркский орденов Ленина и Трудового Красного Знамени памяти Горького отель «Целина».

Впрочем, название не важно. Важно то, что, остановившись в советском отеле, советский турист ни на минуту не порвет своей связи с родиной. Может быть даже еще больше с ней сблизится.

Приедет советский турист в отель с набережной или с аэродрома в американском такси. Тут ничего уже не поделаешь. В Нью-Йорке советских такси еще нет.

После этого все пойдет по-советскому. Ему отведут комнату на седьмом этаже, № 75. Дадут ключ и скажут:

— Гражданин, вам придется самому взять чемоданы наверх. Тут никого нету, кто бы взял. Возьмите третий лифт справа, остальные не работают. Сойдите на седьмом этаже.

Лифт, однако, откажется остановиться на седьмом этаже, но остановится на десятом. Между лифтами в советских домах за границей и лифтами в домах в самом СССР существует нерушимая классовая солидарность — они не работают. Турист возьмет свои чемоданы и спустится, кряхтя и культурно поругиваясь, на седьмой этаж. Обнаружит, что ему дали не тот ключ — для комнаты № 85, вместо комнаты № 75. Возьмет свои чемоданы и, кряхтя и несколько менее культурно поругиваясь, побредет на восьмой этаж.

Комната окажется неплохой. Правда, еще не убранной, но такой, что терпеть можно. Несколько усталый от своих похождений, турист опустится в кресло и вскочит, как ужаленный. В его сиденье вцепится пружина, подобная тем советским пружинам, которые бьют только лежачих и сидячих.

— Ой, — крикнет турист. — Ох! Ну, и порядки. Непременно напишу в «Комсомольскую правду» и разоблачу!

Осторожно присядет на край стола, переведет дух и решит спуститься вниз пообедать.

В первую очередь надо будет умыться. Найдет кусок мыла на полу, но полотенца нигде не найдет. Но это нашего туриста не расстроит. Дома, в Советском Союзе, ему нередко приходилось пользоваться своими фланелевыми кальсонами вместо полотенца. Воспользуется ими и тут.

Умоется, переоденется и, не желая больше доверяться лифту, спустится пешком в ресторан отеля.

— Интересно знать, — скажет самому себе турист, — какое здесь бытовое обслуживание.

Его любопытство будет удовлетворено.

Через полчаса после того, как турист сядет за столик, к нему подойдет кельнер, подаст ему листок бумаги, похожий на удостоверение от ЗАГСа и скажет:

— Меню.

— Кому? — спросит турист.

— Меню, — ответит кельнер.

Турист изучит меню.

— Рагу, — скажет он.

— Раги нет, — ответит кельнер. — Вся вышла.

— Беф Строганов?

— Нету. Оба вышли, и беф, и Строганов.

— В таком случае я возьму яичницу с картофельным пюре.

— Яичницу могу дать, а пюры нет.

И почувствует себя советский турист в советском отеле в Нью-Йорке радостно и хорошо. Как дома!

Бывший человек

Хрущев проснулся рано, протер глаза, подумал: «А какой сегодня день? Ведь, кажется, понедельник!» Спал он плохо, ворочался с боку на бок, какие-то страшные сны ему мерещились. Будто пленум ЦК КПСС снял его с должности первого секретаря Центрального Комитета и назначил на его место Леньку Брежнева и будто президиум Верховного Совета снял его с должности председателя совета министров и назначил премьером Алешку Косыгина. Председательствовал на заседании Верховного Совета Анастаска Микоян, старый интриган, один из самых ярых практикантов в Советском Союзе культа двуличности.

Хрущев оглянулся по сторонам и с облегчением крякнул:

— Слава Богу, все это только сон.

На другой кровати, отделенной от его собственной столиком с изящной резьбой эпохи Людовика Пятнадцатого, похрапывала Нина Петровна. Она тоже плохо спала и заснула только к утру. Хрущев с удовольствием оглянул свою спальную, комната хорошая, жаловаться нельзя. Вся квартира совсем недурная. В лучшем доме в одном из лучших районов Москвы. При старом режиме район называли бы фешенебельным; жили бы в нем разные буржуи, фабриканты и предводители дворянства. Сейчас здесь живут представители народной власти, вожди тружеников — видные партийцы, члены правительства, а кроме них, некоторые члены антипартийной группы, вроде Молотова и Ворошилова, с которыми разделаться очень трудно. Где-то эти вредные субъекты припрятали свои мемуары о сталинской эпохе, вероятно, в каком-нибудь сейфе американского или западногерманского банка. Чуть что — сейф будет открыт, мемуары извлечены, опубликованы.

Хрущев тяжело вздохнул. «Ну и сволочь же эти коммунисты, — горько подумал он. Никита вдруг заметил папиросный пепел на столике эпохи Людовика Пятнадцатого, смахнул его рукавом халата, и пошел бриться. Безопасная бритва марки «Спутник» плохо брала.

— Черт возьми, — выругался Хрущев. — Надо сказать зятеньке Аджубею, чтобы он напечатал в «Известиях» статью против бракоделов на фабрике безопасных бритв «Спутник».

— Никита, Никита, — крикнула проснувшаяся вдруг Нина Петровна. — Что ты делаешь?

— Бреюсь.

— Так рано?

— Как так рано? У меня сегодня утром встреча с редактором японской газеты. Обещал дать ему интервью еще месяц назад. У меня тут в блокноте записано. Зовут его Шматоято или что-то в этом роде. Он большой либерал. Возглавляет движение за предотвращение повторной атомной атаки янки на Японию.

Нина Петровна смахнула со щеки слезу и, сделав над собой усилие, сказала:

— Бедный Никита! Никаких интервью с японскими редакторами у тебя больше не будет.

— Как так? — возмущенно спросил Никита Сергеевич. — Откуда ты это взяла?

— Ты больше не председатель совета министров и не первый секретарь ЦК КПСС. Ты теперь в отставке. Пенсионер. Японского редактора примет Косыгин. Ты теперь, вообще, больше никого принимать не будешь. И тебя больше не будут принимать.

Хрущев вытаращил глаза на жену.

— Это мне не приснилось? Значит, все это действительно произошло на яву? А мне показалось, что это был неприятный сон, будто меня президиум выкинул из правительства, а пленум — из партии. Включи радио. Услышим, что они там болтают.

— Не надо, — сказала Нина Петровна. — Только еще больше расстроишься. Подумай о своем сердце.

— Наставь!

По-радио раздался голос диктора, читавшего из «Правды» передовую статью о перемене в руководстве партии и правительства.

— …пытался создать в нашей стране собственный культ личности…

— Это про меня-то! — воскликнул Хрущев. — Про меня-то, хотя я все время требовал, чтобы мне воздавали только должное. И они принимают это за культ личности. Дурачье!

— …практиковал непотизм… — продолжал диктор.

— Не по что? — переспросил Хрущев. — Что он сказал, Нинка?

— Это когда человек устраивает на теплых местечках родственников — Алешу в «Известиях», Раду в агентстве «Новости», двоюродного брата Егорку в госплане.

— Я их устроил по твоей вине, — с возмущением ответил Хрущев. — Ты меня так долго пилила по поводу Аджубея, вот я его и назначил в «Известия». А что мне было делать с Егоркой? Куда же я мог болвана этого пристроить?

— …скудоумные планы и махинации…

— Прохвосты! — вскипел Хрущев. — Скудоумным меня обзывают. Вчера еще величали самым мудрым человеком в мире, а сегодня я уже скудоумный. Ленька Брежнев две недели назад говорил мне, что из всех книг о сельском хозяйстве он читает только мои. По словам Леньки, я лучше пишу о сельском хозяйстве, чем в свое время писал Григорович.

Сетования Хрущева прервал телефонный звонок.

— Поди ответь, — сказал Хрущев жене.

— Да, да, слушаю, — сказала Нина Петровна в телефонную трубку. — Кто? Как же, как же, помню! Хорошо помню вас! Милости просим, милости просим, будем рады вас видеть. Приходите!

— Это был Молотов, — сказала Нина Петровна, повесив трубку. — Вячеслав Михайлович. Хочет забежать к нам, о прежних временах покалякать. Мы в одной тарелке, говорит он, так поговорим об этой тарелке. Я ему сказала — пусть приходит.

— Пусть приходит, — повторил уныло Хрущев и свесил голову.

Нечаянная радость

Покойный Рыков очень обрадовался, когда узнал, что его реабилитировали в Советском Союзе. «Если бы я только знал тогда, тридцать лет тому назад, что меня со временем реабилитируют, — сказал самому себе покойный Рыков, — я пошел бы на расстрел в совершенно ином настроении. Пошел бы с энтузиазмом, с подъемом, взволнованно».

Рыков даже рыкнул от радости, как будто выпил лишний стакан рыковки.

Реабилитация приятна, что бы там ни говорили. Вся беда в том, что когда человек идет на расстрел, он не может предвидеть, как история отнесется и к расстреливающим, и к расстрелянным. Жаль!

Если бы Рыков при расстреле знал, что он будет реабилитирован, а Сталин разжалован из отца народов в сына собаки женского пола, он на прощанье даже пожал бы своему тюремщику руку. Может быть даже облобызался с ним.

В то время, как в мозгу покойного Рыкова копошились эти мысли, к нему подбежал покойный Радек и весело воскликнул:

— Читал? Слышал? Меня реабилитировали. Я больше не враг народа и не бешеная собака. Я борец за правду и за освобождение трудящихся от оков. Я даже, можно сказать, мученик идеи и жертва нарушения социалистической законности.

— А что такое нарушение социалистической законности? — спросил покойный Рыков.

— Когда тебя расстреливают до реабилитации. Тогда это нарушение социалистической законности. Социалистическая законность требует, чтобы тебя реабилитировали до расстрела.

— Но какое отношение это имеет к тебе? — сказал покойный Рыков покойному Радеку. — Ведь тебя не расстреляли. Тебя приговорили только к десяти годам тюрьмы.

— А ты откуда знаешь, что со мной сделали? — спросил Радек. — Ты же стал жертвой нарушения социалистической законности за четыре года до меня.

— Берия мне сказал, — ответил Рыков. — Он только что устроился в вашем подворье. Он уверен, что в 1970 году его полностью реабилитируют. А новый вождь будет осужден за нарушение какой-то новой законности. кажется ленинской или ленинско-марксистской. Ты бы посмотрел на этого типа, как он ухмыляется!

— Интересно, — сказал покойный Радек. — Это напоминает мне анекдот о том, как все расстрелянные коммунисты организовали в аду собственный союз, называющийся «Чёрт бы его поберия». Ха-ха!

— Очень смешно, — сказал покойный Рыков, кисло улыбнувшись. Рыков никогда не был особенным поклонником радекского юмора.

К Рыкову и Радеку подошел покойный Берия.

— Ага, вот и Лаврентий, — воскликнул Радек. — Легок на поминки!

— Хотите увидеть интересную сцену, — сказал покойный Берия, — пойдите туда за правый уклон. Там Троцкий, Каменев и Зиновьев вне себя от ярости. Они возмущены тем, что вас обоих реабилитировали, а их нет.

Втроем покойные Радек, Рыков и Берия пошли в указанном Берия направлении. У Троцкого, Каменева и Зиновьева вид, действительно, был расстроенный.

— Поймите, товарищи, — кричал покойный Троцкий, — это совершенно недопустимо. Почему этот кретин отказался меня реабилитировать? Почему? Это, несомненно, подстроил мне Диего Ривера! Не иначе, как он. За что боролись? За что кровь проливали? За что на баррикады шли? Скажи, Гриша, за что? — завопил громово покойный Троцкий, обращаясь к покойному Зиновьеву.

— Не знаю, Лева, чесаное слово, не знаю, — ответил покойный Зиновьев. — Я ведь не в курсе дела.

Увидев приближавшихся покойных Рыкова, Радека и Берия, Зиновьев конспиративным шепотом процедил сквозь зубы: