Мои друзья и знакомые

Конечно, они не только бухали. Геннадию надо было трудиться над переманиванием черных африканских племен на кремлевскую сторону.

Не получилось в конце концов, так, если разобраться, и ни у кого не получилось. А Лика писала очерки. Я очень гордился тем, что смог маленько помочь в ее тогда по моему мнению главной работе.

Дело было так, что она очень интересовалась общежитиями автозавода им Ленинского Комсомола. По-простому — «Москвича». Но не знала — как туда появиться, кем представиться. Поделилась со мной. А как раз в это время секретарем Люблинского райкома комсомола работал мой хороший знакомый по родному городу нефтяник и пинг-понгист Женя.

Он переехал в столицу вместе с семьей своего тестя, переведенного на работу в министерство. Делал Женя хорошую карьеру и в 90-х стал одним из министров лужковской мэрии и организатором внутрикремлевского(!) турнира по большому теннису.

Я ему позвонил, что вот-де журналистка из нашего города. Лика приехала к нему в райком и он пристроил ее в виде инкогнито жить в одном из заводских общежитий. Была в результате написана очень, на мой взгляд, хорошая работа. Не могу ничего особенного сказать о литстиле, помнится, что совсем неплохо. Но дело в том, что она написала о тех девчонках из провинции — Саранска, Йошкар-Олы, Ряжска, Городца, которые приезжали в Москву, работали на конвейерах, делали эти самые злополучные «Москвичи» и жили так годами и десятилетиями.

Без семей, без хозяйства, без знакомств среди коренных москвичей, да и вообще без собственности и каких-то надежд. Вышел материал, под названием «Этажи АЗЛК», если не ошибаюсь, в журнале «Знамя».

Ни о чем подобном наша прэсса тогда и не упоминала. Хотя тема существовала, я сам встречал все это в общежитиях завода Синтезспирт в родном городе и в вагончиках монтажников на строительстве газопровода Бухара-Урал. Следующим за Ликиным материалом на эту тему, который я увидел в виде ксерокопии перед самой Перестройкой или уже в ее начале, была статья Заславской и Рывкиной о новом советском пролетариате, населении заводских общаг, у которого нет никакой собственности — ни автомашины, ни мебели, ни книг, ни каких-нибудь ковров — только койка в общежитии и много если дешевая гитара либо гармошка. Там уже впрямую поднималась тема о том, что такие люди, ничего не имеющие и ничем не дорожащие, могут быть источником общественной опасности на крутых поворотах Истории. Но до этих социологов вопрос поднимала, по-моему, только Лика. А нынче иногда в ТВ и газетах заходит разговор о жизни в окончательно догнивающих остатках таких общежитий в моногородках.

Если не ошибаюсь, именно после этого очерка ее приняли в какое-то сообщество молодых сочинителей при Центральном Доме Писателей на ул. Герцена и выдали по этому случаю удостоверение, которым она очень гордилась. Но об этом удостоверении мы еще вспомним дальше.

А так — всякое бывало. Вот от журнала «Вожатый» Лика ездила по стране фронтовым корреспондентом на игру «Зарница». Было такое ежегодное мероприятие, на мой взгляд, просто раздутая до всесоюзных масштабов наша детская дворовая игра в войну. У нас были автоматы из дранки — у них деревянные муляжи, а у тех, кто с красными галстуками стоял в карауле у Вечных Огней в честь ВОВ по областным городам — так даже продырявленные настоящие пистолеты-пулеметы Шпагина. В общем, Соввласть явно впадала в детство, совмещенное со старческой деменцией. Влиял еще и явный пиетет к Победе и фронтовикам у нашего тогдашнего многозвездного вождя. Конечно, война была самым честным и достойным уважения этапом в его длинной жизни.

Одним словом, раскручивались эти игры в войнушку по всей стране, а моя приятельница ездила по ним «военным корреспондентом», такой своебразной пародией на Симонова. Помещала потом очерки в своем журнале. Под своими статьями она ставила как псевдоним фамилию известного эсеровского деятеля, успевшего поработать наркомом земледелия дважды — в 1918 году от левых социалистов-революционеров и в 30-х от ВКП(б). Ну, а потом его, конечно расстреляли. Лика уверяла, что это ее дедушка, но я слегка сомневался. Отец-то ее на фронте был, сколько знаю, политруком, что для зятя врага народа очень маловероятно. Впрочем, она себя обозначала еще и как чеченку, присовокупляя, что отец ее принес с фронта из Грозного в вещмешке. Ну — богатое воображение, поэтическая натура!

А в 1973-м году было с большой помпой отмечено тридцатилетие Сталинградской битвы, в отечественной версии Главного События Второй Мировой войны. Начальство собрало ветеранов этого сражения, усадило на теплоход и отправило по маршруту Москва-Канал-Волга вниз к Волгограду. А Лика с ними корреспондентом. Путешествие было уже, конечно, не речным, Волга к тому времени давно уже превратилась в цепочку застоявшихся водохранилищ. Но фронтовикам это было все едино. В ту пору им было лет по пятьдесят-шестьдесят, вполне еще в соку, кто выжил. А тут Родина о них внезапно вспомнила, посадили на круиз, да еще и выдали по некоторой сумме в виде премии за победу над Паулюсом. Понятно, что буфет на теплоходе кипел, как родник, но не то, чтобы с минеральной водой.

А сравнительно юная корреспондентка пользовалась полным успехом, оказывалась в центре каждого стола и стаканы за нее поднимались с искренним удовольствием. Она и сама, конечно, пригубляла посуду. И однажды в несколько взвешенном состоянии облокотилась о поручень около кормы. И улетела в воду. Слава Богу, что теплоход в это время был на стоянке, так что попасть под винты ей не пришлось. Да и глубина после пары судорожных гребков оказалась по шейку. Ну, вымокла, так средство от простуды известно и тут же под рукой. Но Гена долго после этого говорил, что случайно не стал вдовцом последней жертвы Сталинградской битвы.

Но вскоре с самим Геннадием случилась очень неудачная ситуация, связанная, опять же, с бухалкой. Что-то они с женой поругались, он хлопнул дверью и ушел. Где-то пил, ну, потребности организма вошли с некоторое противоречие с малочисленностью в городе общественных туалетов. Он и поднялся на чердак в одном из домов, благо подъезды тогда еще не были под охраной кодовых замков. Дело житейское, но на его беду, милиция как раз в этот вечер проводила рейд по проверке подвалов и чердаков. Наткнулись на него в самой момент истины. А он вместо пасть в ноги и откупиться еще стал спорить. Переночевал в «обезьяннике». Это бы еще и ничего, но пошла телега на Иновещание.

Какое отношение такой случай имеет к пропаганде на Африку лично мне не понятно, но остался он в итоге без работы. Боец идеологического фронта должен быть быть безупречен в личной жизни! — как-то так.

Собрался он по месту происхождения в Алтайский край. Больше мы с ним не встречались. Да и Лика совсем исчезла из поля моего зрения.

Жизнь текла, я собрался и уехал на Севера, в нефтяную столицу Нижневартовск, сменил узкую специализацию, став из нефтехимика специалистом по подготовке нефти на промыслах и, более конкретно, по нефтяному газу. Получил квартиру, привез семью. Живем. Работаем, по осени собираем грибы и ягоды, солим на зиму рыбу и капусту, привожу я из командировок по полному абалаковскому рюкзаку московской еды.

Сынок растет, каждое лето его вывозим к морю. Иногда к Черному, но более к Балтийскому, в Палангу, в латвийские Саулкрасты и больше всего в Пярну. Да я еще все время катаюсь в командировки: Краснодар, Тюмень, Москва, Куйбышев. Или по Западной Сибири от месторождения к месторождению, от факела к факелу с приборами для измерения расхода газа. Когда летом посуху, а когда зимой и по уши в снегу.

Вот так уехал однажды недели на три, а по возвращению жена меня спешит обрадовать, что в наш город приехала моя старая приятельница, уехав с БАМа, где она провела несколько лет. Я, вообще-то, в Москве их не знакомил. Не был уверен, что этот богемный дом так уж понравится моей подруге. А тут полный восторг и всевозможное покровительство.

Во всяком случае, я увидел приезжую в своей старой куртке, а потом, ближе к зиме в старой синтетической шубке моей мадам. Я, признаться, несколько сомневался в прочности ихней дружбы, но пока что — Майский день, Именины сердца! Вообще-то приезд Лики и ее последнего мужа Валеры именно в наш город был очень разумным поступком, хотя я не уверен, что она об этом много размышляла. Дело в том, что ее отец, Василий Мефодьевич, инспектор либо даже старший инспектор Комитета Народного Контроля Союза курировал наш район. Не по моим делам с ресурсами газа, а по строительству и промышленности. Он приезжал, мы с ним даже встречались и как-то поговорили на общие темы. Понятно, что с трудоустройством у Лидии Васильевны проблем не было. Она стала работать по началу у одного из моих приятелей, что-то типа по ПиАру. Должна была писать брошюру, воспевающую ихнюю деятельность. Потом перебралась в Центральную Научно-Исследовательскую Лабораторию — ЦНИЛ при объединении нефтяников примерно на такую же работу.

Поселились они с Валерой в малометражной квартирке в восьмиэтажном доме для специалистов у нас во дворе. Мы у них были несколько раз.

Роскошью эта хата не блистала, но Лика, как мне кажется, на всю жизнь сохранила «антимещанские» идеалы оттепельных времен, когда полированную мебель полагалось рубить дедовской чапаевской шашкой.

Вообще, она была, конечно, человеком не без недостатков, но корысти в ней не было совсем. Если есть деньги — то надо их прокутить. Такое вот отношение, немного в духе героев Фазиля Искандера. Валера же… ну, про него и сказать особенно нечего. Какой-то он был заторможенный, более в кильватере за женой. Во всяком случае, два первых мужа моей приятельницы нравились мне побольше. Как-то более в них ощущался интеллект.

Но чаще бывала она у нас. Моя благоверная ее прикармливала, напяливала на нее какие-то шарфы, и вообще утеплители, которых у той не было, несмотря на то, что в Нижневартовск она приехала не из Сухуми, а из Тынды. Ну, я ж говорю — несколько не от мира сего.

Однажды в наш город к матери приезжал подросший Валерочка.

Ликиного у него не было абсолютно ничего. Чувствовалось, что его воспитали бабка и дед. О дедушке своем, выше упоминавшемся Василии Мефодьевиче он мог говорить только в духе докладов, посвященных юбилею трудовой деятельности и сняв шапку. Я правду сказать, считал того, как и всех его коллег по Народному Контролю, заслуженными деятелями броуновского движения, но по правде сказать, того же мнения я был о членах Политбюро, руководстве правительства, Госплана и министерств, в общем, вообще о Советской Власти. Да уж и видно было, что она дышит на ладан. А Валерочка производил устойчивое впечатление юноши, настроенного на карьеру любыми путями и любой ценой. Не в пример матери.

Как-то летом произошло одно из тех, можно сказать, что комических событий, которые все время возникали на ее жизненном пути. Бывают такие люди, к примеру, мой московский, потом нижневартовский и снова московский приятель Гарик, которые, как громоотвод, притягивают к себе электроразряды.

Отмечала моя старая знакомая свое сорокалетие. Положение у нее в ЦНИЛе было достаточно привилегированное (помните о Василии Мефодьевиче?), так что она устроила на работе пир с избранными людьми конторы. После этого было ясно, что домой она может и не дойти, так что директор отправил ее до подъезда на своем УАЗике.

Юбилярша пришла домой и обнаружила, что куда-то делось то самое удостоверение молодого дарования при московском ЦДЛ. Сразу вас успокою, что наутро оно нашлось за сапогами и ботинками в углу прихожей. Но она-то этого не знала и начала судорожно искать. С моей бы точки зрения быть молодым талантом при удостоверении с фото и печатью в сорок лет уже немного и неудобно, но тут и свободный проход в знаменитый ресторан, где «однажды ел тушенку и увидел Евтушенку», и еще какие-то возможности, мне просто неведомые.

Шофер? Но он уже уехал. В голову Лики пришла сильная идея подключить к этим поискам городскую Власть. Так что в час ночи у нас звонок в дверь. Я выхожу в трусах — Лика в какой-то странной шапке-ушанке, что по лету как будто и не к сезону. Не знаю ли я домашний телефон нашего предгорсовета Ивана Ященко? Тот, действительно, жил в нашем доме и, сказать по правде, мне бы Ваню и не было жалко, но я его номер, действительно, не знал. Я объясняю, но убедить собеседницу не могу. Тут мне в голову пришла не совсем, конечно, высокоморальная идея перевести огонь на другую цель. Я говорю: «Наверное, Витя знает».

Это наш общий приятель, ее сослуживец по ЦНИЛу, он живет в одном квартале от меня. Ей это, видимо, понравилось и она исчезла.

Наутро я узнал от Виктора что было дальше. Уже в два ночи наша приятельница появилась у Вити. К двери подошла его жена Нина, но не открыла, а через дверь спросила, что, мол нужно. «Мне нужен Ваш муж», — «Зачем?» — «Он знает телефон Ященко». Ну, Нина — дама суровая. Она не открывая дверь объяснила собеседнице, кто та такая, не особенно подбирая выражения.

Днем я иду по главной улице города, конечно, улице Ленина. А навстречу мне шагает директор ЦНИЛа, крепкий, невысокий, спортивного сложения и широколицый улыбающийся корееец Володя. Я с простой души ему говорю: «Вова, вы, говорят, вчера юбилей отмечали». И вдруг вижу, как мой собеседник подпрыгивает на месте где-то на метр. «Эта! сука! где-то сумела добыть телефон председателя горсовета и всю ночь звонила то мне, то ему. Требовала, чтобы мы ей нашли какую-то ее ксиву. Ну, а утром уже он мне позвонил и слов не выбирал!» И ведь понятно, что при всем своем гневе он ей ничего не сделает. При таком-то папе.

Как-то после этой истории она ушла из круга моей информации. Тем более, что успела поссориться с моей женой, не помню уж в связи с чем, но достаточно серьезно, с некоторым скандалом. А у меня начались такие времена на работе в связи с моими цифрами по количеству горящего на факелах газа, что и не передохнешь. То меня увольняют с работы, то комиссия из Миннефтепрома вынуждена со мной соглашаться, то у меня поручение от обкома партии по проведению измерений по всему региону. А там Перестройка, я участвую в учредительной конференции Демплатформы, организую в городе партклуб, меня выбирают председателем Совета Трудового Коллектива нашей конторы. В общем, «хватай мешки — вокзал отходит». А Лика с мужем, сколько я знал, уехали в Москву.

Для очистки совести скажу, что может быть и намного более романтический взгляд на пребывание Лики в нашем нефтяном городе.

Вот ссылка на текст моего хорошего многолетнего знакомого Игоря Кириллова (https://freedocs.xyz/pdf-348491757). Тут, как увидите, все более пафосно и духовно. Ну, я уже отмечал, что у меня на голове эти шишки — романтики, восторга и вообще воспарения развиты крайне слабо. Я, наверное, отбыл свой период духовной приподнятости еще в 60-х.

Во времена повышенной гласности и полной демократизации у меня появились новые друзья из редакции районной газеты «Ленинское знамя», где я печатал статьи об защите окружающей среды, о программе Демплатформы, а какое-то время даже вел на общественных началах рубрику «Рецепты Анжелы» с рекомендациями о том, что можно приготовить из продуктов, еще встречавшихся в магазинах. Одна из журналисток, милая толстушка Наташа, рассказала мне о своей дружбе с уехавшей Ликой и в том числе о тоже совершенной безумной приключившейся с ней истории. Будто бы так, что сидели они у Наташи в ее квартирке в 5-м микрорайоне, ну, выпили, конечно. Гостья вдруг засобиралась домой. А на следующий день с дрожью в голосе сообщила, что недалеко от Натиного дома она в темноте свалилась в снежную яму.

Там обнаружился некоторый гражданин, упавший туда же раньше нее.

Он сразу объяснил, что выбраться не удастся. Он уже пробовал. Потом предложил, что он встанет товарке по несчастью на плечи, вылезет и потом поможет выбраться ей. Так они и сделали. Однако коллега по несчастью выбравшись отряхнул снег и быстро пошагал, наверное, к себе домой. А Лика осталась в яме и вытащили ее уже много позже какие-то припоздавшие прохожие.

На этом всякое веселье заканчивается, потому, что следующим сообщением, дошедшим до меня из Москвы, было то, что Лика умерла.

Запущенный рак легких. Умерла, как мне сказали, быстро, мало мучилась, но умерла. Ну, что тут скажешь? На нее, конечно, похоже, что она регулярные проверки никогда и не делала. Ну, много кто умер.

Земфиры тоже уже нет.

Вот, кроме анекдотов и вспомнить, в общем, почти нечего. А ведь была очень талантливая девочка. Стихи, надежды… Но тут пожалуй ничего и не добавишь к словам Некрасова: «Не предавайтесь особой унылости.

Случай предвиденный, чуть не желательный…». Ну, а лучше всего о людях, талант которых губят невезуха и богемный образ жизни писал, конечно, Мюрже: «Богема — это испытательная пора в жизни всякого художника; это предисловие к Академии, к больнице и к моргу».

Requiescat in pace.

Наталья Яковлевна и её окрестности

Вообще говоря, я сначала прочитал ее воспоминания в одном из перестроечных номеров "Юности". Сюжет там был неслабый даже по тем информационно-изобильным временам. Вот живет-учится в хорошей московской школе комсомолка-отличница, стенгазету выпускает, а папа у нее возьми и окажись врачом-убийцей. Собственно, не совсем уж убийцей, поскольку патологоанатом даже и в Кремлевке никого убить не может. Но вместе со своими сионистскими дружками лелеял, оказывается, коварные умыслы против вождей. В общем, девочке, пока папа домой не вернулся, пришлось не совсем легко, о чем она хорошим языком и рассказала спустя треть века. Одним словом, запомнилось. Еше я обратил внимание, что она служит доктором наук в Химфизике. Я одно время до Северов работал в Институте Органической химии, а это совсем недалеко, через Ленинский проспект перейти. Я и переходил иногда, бывал у них в институте. Но с ней знаком не был. Фамилия, конечно, на слуху, но для семеновской Химфизики сразу шла ассоциация с ее однофамильцем, человеком уже совсем запредельной биографии, где были, кроме прочего, не полученные из-за негибкости позвоночника Золотая Звезда Героя и Нобелевская медаль открывателя химического мутагенеза. Согласитесь, чтобы и то, и другое… не совсем часто бывает.

Но ее имя я вот только и узнал из того номера "Юности". Запомнил, однако. А тут сидим, пьем чай у нашего приятеля Феликса Романыча.

Я как-то про него немного рассказывал,[10] как он пытался хантов и манси от вымирания спасти — евреям всегда больше всех надо — и за решетку угодил. Но к этому времени дело уже прекращено по отсутствию состава преступления, Феликс снова дома и, разумеется, активно болеет душой за Перестройку. Вот что-то на эту тему мы с ним и еще с парочкой наших друзей и обсуждаем. Звонок. Открывает Фелик дверь, а там наша общая приятельница, очаровательная кустодиевская девушка Наташа, местная боевая и очень прогрессивная журналистка. А с ней какая-то хрупкая дама, скажем прямо, не совсем нижневартовского вида. Вот эта она и была, как позже выяснилось, та самая бывшая отличница-активистка из Москвы 1953 года. Как выяснилось из рассказа обеих Наташ, московской и северной, познакомились они на какой-то деловой игре, что тогда было в новинку и сильно в моде. И сразу задружили, так что аборигенка немедленно поволокла приезжую туда, где можно выпить рюмочку и пожужжать о жизни. Собственно, москвичка приехала с какими-то лекциями по линии Общества "Знание" — был, кто не помнит, в советские времена такой способ подзаработать для нашей небогатой профессуры. И попала с момента приезда в окружение местного начальства, с кем-то ее, видимо спутавшего, не исключено, что и с Инкогнито из Столицы. За три дня, по словам Натальи Яковлевны, все они ей смертельно надоели. Язычок у приезжей оказался достаточно острым, мы, все, во всяком случае, были покорены. Общий восторг вызвал рассказ о том, как ее водили по недавно созданному институту "Нижневартовск НИПИ Нефть" и вдруг тамошний замдиректора, хорошо нам всем знакомый геолог Саша В., схватил гостью за руку и втащил ее в какую-то пустую комнату.

— Понимаете, я сразу решила, что он собрался меня насиловать, и хотела принять изящную позу для самообороны, а он смотрит в упор и спрашивает: "Скажите, разве можно в таких условиях работать?" Ну, что я ему могла на это ответить?

Не хочется хвалиться, но в нашей компании она, как казалось, немного отошла от общения с городским эстеблишментом. А то, судя по всему, так и решила, что в нашем городе кроме буровых вышек и начальников больше ничего нету. Народ мы все довольно бойкий, только и успеваешь влезть со своим сообщением, если кто-то, зазевавшись, на секунду площадку освободил, но все это в стиле 60-х, без надувания щек. Хотя, конечно, перед такой яркой собеседницей ударить мордой в грязь никак не хочется. Тем более, нашлись общие знакомые, Дулов, например, Александр Андреевич, Никитин Сергей, Вадим Егоров, она бардов любительница, а я в лаборатории дверь в дверь с Дуловым работал.

Потом гостья на какое-то время переключилась в слушатели, сели они с нижневартовской Наташкой в уголочке, попивают феликов коньячок, слушают и что-то такое свое, девичье между собой воркуют. Вдруг москвичка наше токованье прервала и говорит:

— Мальчики! Если бы я была художником… Ярошенко…

Согласитесь, неожиданный поворот и фамилия живописца тоже! Мы все к Наталье Яковлевне обернулись на этих словах.

— Я бы написала о вас картину… и назвала бы её "Всюду жизнь!"

Это у нее, значит, Нижневартовск такие вызывает ассоциации.

Помните картину-то? С арестантским вагоном и голубями. Да-а, думаю, действительно, нестандартная дама.

Больше она в наши края, кажется, не приезжала, но с нижневартовской тезкой завязалась у них дружба с перепиской и со взаимным доставанием всякого дефицита. Ну, а для транспортировки, в качестве фельд-егеря — я.

Мне в это время часто приходилось в министерство ездить, либо через Москву в Краснодар, в головной мой институт. Что очень меня устраивало, поскольку жена с сыном уже вернулись на Большую Землю, в Москву. Ну вот, две подруги меня почтовым голубем и определили.

Так что я быстро освоил дорогу на "Сокол", да и она у нас в Строгино пару раз побывала, очень понравилась моей Лине, та до сих пор ее с удовольствием вспоминает. Но некий ветерок неожиданности, непредсказуемости всегда веял около нее. Вот прихожу я однажды к ней вечером.

— Скажите, Сережа, Вы можете мне помочь?

— Конечно, Наташа, чем смогу.

— Помогите мне отнести этот аквариум на первый этаж.

А квартиру на первом этаже я уже хорошо знал с Натальиной подачи.

Когда я туда к ней в первый раз попал, так кроме своего имени и выговорить ничего не смог, что, вообще говоря, для меня не характерно.

Тогда вдруг оказалось, что спичек нет и Наталья Яковлевна вместе со мной отправилась за огоньком " к Юлику" на первый этаж. Ну, к Юлику, так к Юлику. Когда спустились: оказался Даниель — его портреты тогда уж стали появляться в прессе, внешность очень характерная, не узнать трудно. Так что и я сподобился познакомиться с одним из героев знаменитого "писательского процесса" 66-го года. Но, правда, вскоре он и умер. Так что аквариум я должен нести в квартиру его вдовы — тоже известной дамы, Ирины Уваровой. Аквариум, кстати, оказался тяжелый, как слон. Неудивительно, хоть и без воды, но с целой горой камней на донушке. Я и поинтересуйся на втором марше:

— Что, — мол, — за камни?

— Тут, понимаете, Сергей, из Парижа Мария Васильевна Розанова приехала, у нее сегодня было выступление на Первой программе.

Дискуссия с Куняевым. И сейчас у нее болит голова.

Я что-то такое высказался, что-де " в подборе собеседников надо быть побрезгливее, но конечно, Марии Васильевне можно посочувствовать". Заинтересовало меня другое.

— А причем здесь аквариум? Не будет же Розанова туда голову засовывать? И в любом случае — зачем аквариум с камнями, можно ведь череп поцарапать?

Совсем, смотрю, моя собеседница смутилась:

— Понимаете, это не просто камни, это сердолики из Коктебеля. Они электризуют воздух, и голова у нее пройдет.

— Наталья Яковлевна! Вы же доктор химических наук!! Неужели Вам!!! нужно объяснять, что никакие сердолики ничего тут ионизировать не могут! Стыдно профессионалу обманывать наивных диссидентов-гуманитариев.

Я от обалдения остановился посреди лестничного марша, прижимаю аквариум к груди и на Наташу смотрю, как протопоп Аввакум на Мэрилин Монро. А она мне объясняет:

— Вот Вы, Сережа, химик, хотя бы по образованию. Вы знаете, что сердолики не могут электризовать воздух и помогать от головной боли. И Вам они не помогут. А Марья Васильна — филолог. Она ничего такого не знает, и вообще по химии помнит только, что Менделеев был тестем Блока. И ей эти сердолики помогут!

Ну, действительно, с верующими спорить трудно, многократно раз убеждался. Так что донес я аквариум до нижней квартиры, увидел Розанову. Была она крайне возбуждена, на голове у нее было накручено махровое полотенце — так что в итоге она несколько походила на Ясира Арафата. Ну, я поздоровался, отдал аквариум и ушел домой, по дороге размышляя о причудах образованности и о том, что М.В. придется, видимо, снять полотенечко — иначе голова в аквариум не пройдет.

Узковат.

Моей жене так больше всего запомнился натальин рассказ о первом путешествии в Штаты. Едет, будто бы, она в трэйне "Эй" нью-йоркского сабвея, читает газетку "Нью Йорк Таймс". Приоделась для поездки за океан — костюмчик английский, туфельки итальянские. А дама напротив ее спрашивает:

— Вы давно из Союза эмигрировали?

" Что ж такое? — думает Наталья, — К остюмчик на мне английский, туфельки итальянские, читаю "New York Times" с листа. А сразу вычислили".

— Я, — говорит, — вообще не эмигрировала, я в гостях по приглашению.

А-а… как Вы решили, что я из Союза?

— А по зубам. Зубы золотые. А здесь такие носят только эмигранты из Союза, пока на керамику не заработают.

Ну, это, конечно, еще нужно было слышать ее интонации при рассказе.

Сейчас-то она, действительно, в Штатах живет, думаю, что уж и гражданство давно получила. Знаю, что работает профессором в Университете Юты, печатается, патенты получает. Но видеть не видел уже очень давно. Как-то она в Чикаго приезжала, хотели мы с женой подъехать в местный русский книжный магазин, где она должна была быть. Но оказалось, что хозяин магазина все перепутал, так мы с ней и не встретились. Можно было бы послать, как Вероника Долина поет, "поцелуй по Интернету", тем более, что и адрес я знаю. Заодно привет из Нижневартовска передать. Но я по-другому попробую. Вот этот рассказик здесь помещу, авось прочитает, да откликнется. Тем более, здесь ее сестра печаталась, наверняка, и она смотрит когда-никогда.

Вы будете смеяться, наверное. Она нашлась и в августе, когда мы с внуками поехали в Юту, я решил с ней встретиться.

Московский вечер в Скалистых Горах

— Обязательно съездите туда! Это часа три с половиной.

Замечательное место. Там они вместо того, чтоб выкапывать, взяли и накрыли обнажение зданием. Так что видишь не отдельные косточки и не собранные скелеты, как у вас в Чикаго, а всё выступает прямо из песчаника. Я, по правде говоря, только тут и поверила, что динозавры по правде существовали, населяли Землю.

Нет, что они сейчас есть, в виде костей, я знала и до этого. А вот что раньше… в этих юрских периодах.

Мы в доме давно не виденной московской знакомой. Действительно давно — на четыре года больше, чем нашей без пяти минут тинэйджерке-внучке, которая, открыв рот, слушает хозяйку. Потом она скажет мне:

'Знаешь, я только не понимаю, Наташа — такая молодая и энергичная, откуда у нее такая взрослая Вика, что эти картины рисует?' Действительно, мы с час рассматривали странные и завораживающие рисунки и литографии дочери хозяев, профессора графики в одном из университетов Великой Прерии.

Мы приехали в этот дом под вечер воскресенья, после того, как находились до упаду по не совсем обычному для Штатов городу. При желании, можно было бы его для конспирации обозначить как “Лхасу Скалистых гор”. Хотя на нашей общей Родине его название приводит, вернее всего, на ум лыжи, коньки или странную ледяную игру керлинг, но сейчас жара, чуть начавшая спадать под вечер. Непривычно пустой даунтаун, только люди, идущие с молитвы или на молитву — как, наверное, в воскресной Америке девятнадцатого века. Или в субботу в сегодняшних кварталах ортодоксальных евреев. Ну, что ж, вызывает, по крайней мере, уважение со стороны.

И о здешних обычаях мы тоже наслушаемся. Хозяйка и ее муж, люди наблюдательные и сильно закаленные предыдущими советскими десятилетиями, провели тут более, чем достаточно, чтобы увидеть очень разные стороны здешних мест, наконтактировались с самыми разными людьми, чуть ли не от самого далай-ламы и до рядовых погонщиков яков. Ироничный Володя вообще очень производит впечатление, что у дона Рэбы он попал бы под репрессии "за невосторженный образ мыслей". Так что образ здешней, "лхасской" жизни вырисовывается не совсем плакатно-красивым. Но интересным для взгляда со стороны.

Однако, и общих сибирских и московских друзей ведь нельзя не вспомнить? Сильно увеличили, прямо скажем, географический кругозор наших соотечественников последние лет двадцать. Вместо прежних рамок, по Аксенову, "от Паланги до Магадана" стало — от Сеула через Хайфу и Мюнхен до Сан-Диего. Так что рассказы про нынешние местожительства бывших жителей Сургута или Ордынки в одну лишь кириллицу никак не уложишь.

Но тематика беседы — сама по себе, а уж очень хороша сама хозяйка.

Знаете, тот запредельный градус обаяния, женского и, как сказал бы Михал Сергеич, "общечеловеческого", при котором можно простить даже то, что обычно никому и нигде не прощается — то, что собеседница умнее тебя. А тут прощаешь почему-то. С первой нашей встречи в ста девяноста градусах к востоку отсюда… или, наверное, лучше сказать, в ста семидесяти к западу.

Тем временем нить беседы как-то неожиданно ушла совсем в другую сторону. В Грецию. Для нас с женой Эллада — это калейдоскоп смешных, патетических и фантастических масок и декораций, начиная от совершенно анекдотического персонала консульства в Трубниковском переулке. Как-нибудь соберусь и зафиксирую. Но вряд ли сумею превзойти ту трагикомедию на эгейских берегах, о которой нам рассказывает Наталия Яковлевна.

— Вы же сами понимаете, что в первые годы после переезда денег в обрез, вернее сказать, их нет совсем. Хватило мне только на самый дешевый греческий тур, да и то потому, что Греция, можно сказать, по дороге — на обратном пути из Израиля, где я была на конференции в Вейцмановском Институте. Прилетела я из Израиля на Санторини, тот самый, где, говорят, затонула Атлантида.

Остров — остаток взорванного вулкана. Оттуда поплыла на пароме через ариаднин Наксос, Киклады в афинский порт Пирей. Из Пирея предполагалось продолжение — Крит с Лабиринтом, потом возвращение на Санторини. Оттуда уже через Франкфурт в Штаты…