Мои друзья и знакомые

Теплоход пришёл в Пирей в пять утра, у меня в это время мозги спят, я могу действовать только на автопилоте. Плюс — каюта была в трюме на двенадцать человек, как в кино про эмигрантов XIX века. А меня напугали, что в Греции вор на воре, и я еще с вечера сумочку с деньгами и документами положила в чемодан, а чемодан в каюте использовала вместо подушки. Словом, приплыли в пять утра в Пирей, и хочется, конечно, подняться на Акрополь и на Агору. Для этого, конечно, чемодан надо сдать на хранение. Впереди целый день, продолжение пути — в пять вечера Все разумно. Мы и сами один раз в Барселоне… А она рассказывает, как начала искать пассажирский терминал, ну, камеру хранения по-советски, чтобы сдать свой чемоданчик и дальше жить налегке. За час поисков в пустынном предутреннем пирейском порту, наконец, набрела на дверь с прикнопленным листком бумаги " PASSENGER TERMINAL", что и должно обозначать камеру хранения.

— Там сидел такой пожилой усатый грек совершенно порнографического вида. Страшно мне обрадовался, забрал чемодан, оторвал клочок от какой-то бумажки или газеты, черкнул на нём зигзаг и выдал мне эту квитанцию. Я тоже страшно обрадовалась, что избавилась от чемодана и могу теперь налегке идти смотреть Парфенон. При мне остались только билет на следующий теплоход и какая-то мелочь, чтобы покупать воду — жара там днём несносная, под сорок или за сорок.

Мне ужасно хочется вставить собственные воспоминания, как мы с женой, поднявшись на знаменитый холм, обнаружили и засняли на видео митинг по случаю какой-то годовщины местного Сопротивления времен Второй Мировой. Прелестный митинг, с красотками в национальных нарядах, несущими распростертый соток на шесть голубой флаг с крестом, с военными оркестрами у Парфенона и Эрехтейона, с печатающими по неровной скалистой площади шаг гвардейцами в юбках и роскошных туфлях с помпончиками, с почтенными ветеранами в черных костюмах-тройках и алюминиевой сединой на подбородках, со скаутами в галстуках, дружно салютующими, когда оратор муниципального вида прокричит что-то вроде: " К борьбе за дело Янаки, Ставраки и Папы-Сатыроса — будьте готовы! "

Но я наступаю на горло собственной песне — все-таки хочется же знать, что там дальше. Начало пока не обнадеживающее. Ну, а дальше оказывается, что по возвращении Наташи в порт туристский теплоход оказывается на месте, у указанного в билете причала, а вот PASSENGER TERMINAL никак не находится. В сорокоградусную жару носится она по порту в поисках той двери, куда зашла под утро. Как будто нашла — но там при свете дня оказалась подсобка рыбного ресторана. Никаких, хоть бы и бумажных вывесок.

Тем более следов того усатого грека. При расспросах (больше жестами, по-английски там почти никто не понимает) получалось даже так, что службы такой — пассажирский терминал — в пирейском порту пока нет. Так куда же она отдала чемодан? Господи, ведь там, помимо денег и прочего, авиабилет в Штаты и все документы! Назад-то как?

Ужас ситуации такой, что муж рассказчицы, умница и ироник, и тот несколько затуманился, вспоминая эту двенадцатилетней давности историю. Да и нам это вполне понятно. Вроде советского триллера "Потеря партбилета", заставившего, по старому анекдоту, рыдать жюри Каннского фестиваля.

… Кто-то показал ей дорогу в полицию. Там оказались веселые молодые люди, знающие три с половиной слова по-английски — но не только помощи, даже и намерения что-то сделать у них не нашлось. А круиз уже отходит. Не ночевать же в порту под скамейкой?! И она в грусти пошла на свой теплоход.

Я уж не буду и пытаться до конца пересказать эту леденящую душу историю — все одно, так, как мне рассказали, передать не сумею. Вот может, сама она расскажет в своей новой книге. Точно уж будет поинтереснее, чем в моем исполнении. Но того читателя, который прямо сейчас болеет душой за судьбу соотечественницы, утешу тем, что капитан, а потом еще и греческий доктор, на счастье учившийся по переводному учебнику ее папы, помогли ей разобраться и частично вернуть пропажу. Дверь, действительно, оказалась та самая, только днем через неё вносили в ресторан свежепойманных омаров, а по ночам с ее помощью подлавливали одиноких доверчивых туристов. Нашли и того усатого грека, выбили из него полуопустошенный чемоданчик вместе с паспортом и авиабилетом и даже, правда с большими приключениями, доставили к ней на Санторини. Веселье полицейских при её появлении в их участке в Пирее тоже нашло своё объяснение. Там у них, оказывается, полиции есть разные, и Наташа принесла свое горе в ту, где занимаются проституцией. Ну, нынче это и по Москве известно, что менты, борющиеся с этим уродливым явлением, как правило, настроены благодушно и несколько игриво. А капитан теплохода, на котором она возвращалась на Санторини, связался по радио с более подходящей к случаю полицейской службой и те кое-что сделали.

К самолету в Штаты она успела. Ну, а сердечный приступ, как раз и познакомивший нашу героиню с добрым доктором — так советскому человеку к таким вещам не привыкать. Раз уж решил отдохнуть, так будь готов. Как выяснила наша приятельница, и в Греции тоже.

Но я слушал и думал, что в этой маленькой модельке отразилось и объяснилось то, что произошло с нашим Отечеством, с его людьми.

Помните, было время, когда вполне можно было выпилить ножовкой окошечко в заборе, подставить к нему изнутри ящик из-под…. да хоть и

'Ксерокса'. А снаружи пришпилить бумажку с надписью

'Инвестиционный фонд 'По щучьему велению''. К вечеру полный ящик и накидают. Но ведь не врожденная глупость заставила ее жителей нести непересыхающим потоком деньги всевозможным МММ, "Селенгам", "Чарам", а избирательные бюллетени первому попавшемуся сыну лейтенанта Шмидта или бойцу невидимого фронта. Моя собеседница — куда уж умней? А вот… Со сна, когда все, что видишь, удивительно преломляется в подсознании, оттесняя в сторону разумные советы сознания, много чего можно начудить. У Наташи — это от ночного рейса, 64 а у страны? Тоже ведь была в полусонном состоянии, никак не могла, да и досе не может проснуться от наркотического сна многих десятилетий.

Что уж тут корить?

Однако, нам уже и время собираться. Уходить совсем не хочется. Но пора. Тут ехать до нашего курорта миль сорок всего, но по незнакомой для нас горной дороге, да еще, по национальному обычаю для лета, перегороженной, где только можно, знаками Road Construction.

Жена целуется на прощание с хозяйкой, хозяин говорит мне ритуальное для Штатов: "Be careful!" — Будьте осторожны. Спасибо, постараемся, конечно. Жизнь такая, иначе нельзя.

P.S. Признаюсь честно, что в первом варианте этой леденящей душу истории я старательно обозначал нашу собеседницу как NN, " Гостеприимную Хозяйку", " Доктора Химнаук", стараясь никак не называть ее ФИО. Первый же читатель мне сказал: "Что ты дурака валяешь? Шила в мешке не утаить! Кого ты обмануть хочешь — всем сразу будет ясно, что разговор о Наталье, другой такой на свете нету!".

Она, мой Первый Читатель, тоже бывает иногда права. Ну, кто еще, кроме НАТАЛЬИ ЯКОВЛЕВНЫ РАПОПОРТ? Однако, город, где нас принимали в гостях, пусть все равно останется зашифрованным.

Хенрик

Появился у меня однажды в начале 90-х знакомый — из ряда вон. Хенрик Хафстад, норвежский подданный, хотел он, бедняга, что-то такое на наши промысла поставлять, но никак не смог свыкнуться с обычаем российских чиновников брать хабара, не приступая к делу. Кончилось тем, что завязал он с бизнесом и женился на своей русской переводчице могучей красотке Рите, оставив дом в Тронхейме и счет в Норск Банке предыдущей супруге-норвеженке. Жили они теперь в Петербурге, а больше на маргаритиной даче на Карельском перешейке, она и не нарадуется, как он здорово все плотничные да садовые работы делает.

Бедствовать никак не бедствовали, поскольку Хенрик получал в Питере обломную норвежскую пенсию участника Второй Мировой войны.

Вы бы его видели! Я так и рот открыл при знакомстве, особо когда уточнилось, что он ровесник моей мамы. Двухметровый короткостриженный седой и загорелый нордический красавец в джинсе, ходит только бегом и очень не дурак насчет водки с тоником. А в семнадцать лет пошел он добровольцем в королевскую армию и воевал вместе с англичанами и французами в Нарвике против горных егерей Дитля. Попал в плен, увезен в Германию. Там за высокую кондиционность арийских статей его в лагерь определять не стали, а поселили на вольном содержании где-то в Голштейне. Рассчитывали, 65 стало быть, использовать пацана для улучшения породы. Но он на немецких телок не шибко клюнул, а через недолгое время украл рыбачью лодку и ночью отвалил через Северное море в Англию. И ведь добрался!

Гитлермедхен, стало быть, остаются яловыми, а Хенрик вступает в части Свободной Норвегии, обучается в канадском учебном лагере на диверсанта и потом действует в Финмарке в группе известного Торстейна Робю, взрывает мосты и наводит по рации торпедоносцы Ройал Эйр Форс на "Тирпиц" в Альтен-фиорде. Имя Робю меня, конечно, сразу навело на тему о "Кон-Тики", где тот был, если помните, радистом.

Но на имя Тура Хейердала мой новый знакомый реагировал крайне холодно. Что-то пробурчал нелестное о своем прославленном земляке, что даже Рита и не стала как следует переводить, что-то такое насчет "пацифиста" с сильно неодобрительным оттенком. Ну, не мои разборки.

Может, привязанность какой-нибудь давно уж покойной канадки не поделили в том самом учебном лагере.

В сорок втором, в девятнадцать лет он вместе со своим батальоном высаживался с английского эсминца на Шпицбергене — выгонять немцев, занявших эвакуированный Советами шахтерский поселок Баренцбург.

Одним из самых его ярких воспоминаний было то, что после изгнания нацистов в руки Свободных Норвежцев попали, как переходящий трофей, брошенные русские склады. И вот были там такие специальные русские сигареты с картонными пустыми мундштуками и картой Северной Европы сверху на пачке. Он и тогда, как и во всю свою жизнь, не курил, зато менял свою долю "Беломора" с английскими матросами на шоколад. Вспоминал он это дело, как исключительно удачную операцию, расхваливая высокие вкусовые качества того, полувековой давности, шоколада.

Познакомились мы на том, что он хотел быть как-то посредником между нашим сибирским объединением и банком в Осло по кредитам. Ну, я, как московский представитель моей сибирской конторы, с ним встретился, обменялись визитками, принял я от него письмо для отправки в Нижневартовск, потом организовал ему встречу с нашим Замом По Переходу к Капитализму Витей. Еще встречались. Он меня, по тогдашнему московскому обычаю, и пригласил поужинать вместе в "Президент-Отеле". Оказался он большим поклонником российско-американского напитка водка-тоник. Я к тому времени его еще не освоил, пил в классическом джиновом варианте, доставал джин. Жене моей это все очень не нравилось, никак я ей не мог втолковать, что ужинать с клиентом в дорогом валютном ресторане — это работа. Тяжелая работа и меня надо бы пожалеть.

Ну, а в данном случае мне собеседник очень лично понравился, да и Рита производила вполне симпатичное впечатление. Кстати, и напиток оказался вполне качественным, при том, что кабы его знать, так можно было бы самому изготовлять на дому и в прошедшие под игом тоталитаризма годы. Все что и нужно, так это водка либо спирт, хина из аптеки, лимон, щепотка сахару да вода. В общем выпили мы с Хенриком, я поудивлялся, оценив его 1923 год рождения — в точности, как у моей мамы. Послушал я в Ритином переводе его рассказы про Шпицберген, Канаду, Нарвик. Услышал имя Торстейна Робю, известное и мне по любимому с детства "Кон-Тики" и по истории с бомбежками "Тирпица".

Одним словом, я на своего нового знакомого смотрел открыв рот. А он под влиянием напитка хорошо раздухарился и подбил нас с Маргаритой на прогулку до финального кофе вокруг отеля. Не знаю, как нынче, наверное, такое сразу нарвется на патруль "бойцов невидимого фронта".

У "Президента"-то нынче хозяин — Управление делами его же тезки.

А тогда — ничего! Погуляли, причем Хенрик все время срывался на рысь, выдвинул он на бегу идею "А не устроить ли нам тут небольшой взрыв вон у того дерева?", навеянный, как мне показалось, его собственными воспоминаниями о диверсионной деятельности в Финмаркене в 44-м.

Потом все же утихомирился и мы пошли выпить кофе и прощаться.

Очень он мне понравился, я его потом пригласил к себе домой поужинать, познакомил их с Маргаритой со своей женой. Ей они тоже оба пришлись по душе. Стали иногда встречаться в их приезды в столицу, хотя из его кредитной затеи ничего не получилось, как, по-моему, и из всех его затей в ту пору в России.

Однажды утром они с Ритой появились в нашей московской квартире не вполне в кондиционном виде. Как объяснила она, они сели вечером на Московском вокзале в спальный вагон, направляясь в столицу нашей Родины. "Я ему сразу сказала положить сумку с деньгами под сидение, чтобы над ней спать улечься, а он все объясняет, что в ней что-то взять надо, потом наоборот — положить. Ну, заговорил мне голову, а сумку повесил на стенку около окна. Утром никак проснуться не можем, хоть уже к Ленинградскому вокзалу подъезжаем. На стенку посмотрел — а сумки нет. Хотя мы дверь на защелку закрывали, это я хорошо помню. А там и деньги, и бумаги его, и паспорт даже!" Ну, понятно. Защелка эта открывается снаружи с помощью простейшего инструмента, а снотворное им подлили с вечера с железнодорожным чаем. Помощи у милиции никакой в таком случае не получить и сегодня, а уж в 1992-м и вовсе!

При этом Рита вся не то, чтобы заплаканная, но в очень большой грусти.

Ну, понятно, голые же остались, кроме ритиного паспорта и ее же нескольких деревянных "тыщ" у них ничего нету. А Хенрик еще и весь в соплях, простуженный, хорошо еще хотя бы не кашляет. К его обычному облику викинга это совсем не идет. Дали мы им сотню долларов, напоили кофе, завтракать как следует они не стали, сразу отправились на Поварскую, в норвежское посольство. Там Хенрика уже знали в лицо по предыдущим визитам, утешили, дали взаймы уже значительно большую сумму и оформили временную ксиву для своего соотечественника.

Дальше сработала страховка. В общем, все кончилось не так уж плохо. И опыт полезный приобрел, что у нас тут не Берген — ушами хлопать не по климату.

Ну, его счастье, что норвежец. Попробовал бы он с такой проблемой прибежать в российское посольство за рубежом! У нас был такой случай в Барселоне в середине 90-х, когда возле парка Гуэль у жены мотоциклист с плеча сдернул сумку. А в ней как раз был мой паспорт.

Хорошо еще, что деньги я до этого переложил в свой нагрудный карман, хоть она и недоумевала — зачем. Ну, поехали в генконсульство. Там нас сразу предупредили, чтобы на денежную помощь не рассчитывали. Нам, слава богу, и не нужно было. Бумагу взамен паспорта, однако, оформили, хоть и не сразу.

Эта история, однако, не отбила у херре Хафстада напрочь желания ездить в Россию, как могла бы. Он прилетал еще, привозил новые планы и проекты. Я его, как мог, консультировал по дружбе по поводу разных людей и учреждений в Минэнерго и Роснефти, но участия в его предприятиях не имел. Не было веры в их реальность. Странно, ведь Хенрик достаточно удачно, по его рассказам, сотрудничал в прошедшие годы со Статойлом и с Норскгидро, так же не в штате, а по комиссиям. А после войны работал, как и его отец, в торговле лесом через Архангельск.

Не думаю, что дело в том, что он состарился, "Акела промахнулся".

Просто и при капитализме, и в сталинском Советском Союзе была какая-то хоть различная, но определенность. А тут… просто зыбкая почва обещаний, намерений, уголовщины и романтики, коррупции и розовых мечтаний, на которой мощно расцветали всевозможные Березовские и Усмановы, а вот для него места не находилось.

Но, конечно, и возраст. Все же ему уже было хорошо за семьдесят. В конце концов он махнул на планы рукой, но вот к России он уже к тому времени прирос довольно крепко. Переехал к Рите в Ленинград-Петербург. Жили они в основном на ее даче. Оказались у него золотые руки. Починил веранду и вообще все, что подгнило к тому времени. Ну и вообще были, как я понимаю, душа в душу, даром, что он на тридцать лет постарше. Но уж очень в хорошей форме. Тут я уж больше с ними не встречался, хотя пытался найти в свои редкие питерские приезды.

Сомневаюсь, что он жив и посейчас. Все же и мне уже теперь семьдесят два, ему должно быть девяносто четыре. Хотя надеяться можно, очень уж крепкий был мужик.

Вот мне за мою жизнь несколько раз пришлось встречаться с людьми, которые мне очень нравились и которым я завидовал. Но всегда это была зависть не к внешнему облику, а к интеллекту. Ну, я, честно сказать, никак не красавец, но уж внешности ничьей никогда не завидовал.

Памяти, полету мысли, знаниям, обаянию — это да, бывало, но и то не часто. Вот только Хенрик, как вспомню его облик: седой красавец под два метра, что-то вроде бога северной весны Бальдура на пенсии, 68 спортивный, стройный и никак не поддающийся старости — так завидно.

Дала же человеку Мать-Природа!

Владимир Яковлевич Фридланд

Дело было, сколько помню, осенью 1979 года в Краснодаре, в нашем головном институте ВНИПИГазпереработка, куда я приехал в командировку из Нижневартовска. Кажется, там была какая-то министерская конференция по использованию нефтяного газа. Я в ту пору несколько неожиданно для себя оказался завлабом Западно-Сибирского комплексного отдела этого самого института. Я, собственно, по приезде в Нижневартовск в марте 1976-го оказался перед выбором — чем тут заниматься. Наш тогдашний руководитель отдела Сергей Анатольевич Альтшулер, которого я знал еще по московскому ВНИИ НП, предложил мне на выбор: заниматься технологией газопереработки, транспортом газа вместе с конденсатом и водой по трубам от месторождения до завода или ресурсами газа, в частности, определением газового фактора — отношения количества добываемого вместе с нефтью газа к количеству этой нефти.

Я выбрал последнее. В технологии переработки газа я ничего интересного не предполагал. Подумаешь, Технология(!) Сжал да охладил, всех и делов. Транспорт газа, как я уже знал, был предметом личного интереса моего нового босса. То есть, надо будет выполнять его хотелки и работать под непосредственным руководством. Я этого не любил, так что этот вариант мне тоже не очень подходил. А про измерения газового фактора оказалось, что их надо делать прямо на месторождении на факельных линиях с помощью той же трубки Пито-Прандтля, которая торчит пред каждым самолетом и которой измеряют скорость этого летательного средства. Это было забавно, отчасти оправдывало то, для чего я приехал из Москвы. Мне подходило.

Я начал этим заниматься. Довольно быстро выяснилось, что на факелах Самотлора и некоторых других месторождений горит гораздо больше газа, чем отчитываются местные начальники перед нефтяным министерством и само министерство пред ЦК. Во избежание скандала краснодарский директор запретил мне заниматься этим делом и вообще работать с нефтяниками. Тем временем Альтшулер из нашей конторы ушел. Ушли по разным причинам и два завлаба, имевшихся в отделе на день моего приезда. И сделали из двух лабораторий одну, а я остался ее завлабом. Но, как сказано выше, без действительно интересной для меня работы. В основном я действовал как местный представитель института, помогал краснодарским научным деятелям при их приездах к нам в Нижневартовск на испытания и внедрение ихних разработок.

Вот такая была у меня ситуация к тому моменту. И вот, во время перерыва в конференции меня знакомят с новым человеком. Называется его имя — Владимир Яковлевич Фридланд и объясняется, что он перешел во ВНИПИГазпреработку, чтобы заниматься тем самым совместным транспортом по трубам неподготовленного нефтяного газа вместе с примесями нефти, газового конденсата и воды. А вообще он кандидат наук по аэродинамическим делам, перешел только что из здешнего же института НИИПАНХ — по применению авиации в народном хозяйстве.

Будет приезжать к нам в Сибирь для обследования реальных труб, ради разработки расчетной модели такого транспорта. Еще его рекомендовали как спеца по современным методам инженерии, исследованию операций, применению теории игр и прочего подобного. Мне это было интересно, а из подобных вещей я немного знал только советскую Теорию Решения Изобретательских Задач — ТРИЗ Генриха Альтшулера. А впрочем, для меня кто бы не приезжал из головной конторы — все ученые, всех нужно водить по местным начальникам для знакомства, а после их отъезда следить как идет строительство опытных установок и внедрение ихних научных новинок.

А так новый знакомый мне, скорей, понравился. Лет под пятьдесят, достаточно подтянутого, даже и спортивного вида, лицо и речь скептика и лабораторного Мефистофеля.

Разговаривает с большим количеством крючков и иносказаний. Чё его к нам в контору-то занесло? После окончания рабочего дня оказались мы вместе в гостиничном номере моего куйбышевского знакомого Марка Давидовича — выпить по рюмочке.

Там он мне понравился еще больше.

Свой мужик! Но мне нужно было возвращаться к себе на Север, так что пока мы расстались. Уже в Нижневартовске от приезжавших с Большой Земли людей до меня дошли сведения, что Фридланд собрал небольшую группу молодых ребят, некоторые из которых раньше работали с ним в НИИПАНХЕ, что он готовится весной приехать к нам для начала обследований. Потом пришло от него письмо с просьбой договориться о будущей работе со здешними эксплуатационниками и оборудовать трубу определенными, не очень сложными приспособлениями. Ну, я сделал.

Приходит весна. В условиях Нижневартовска это в середине мая.

Прилетает к нам этот самый Фридланд со своими молодыми сотрудниками. Холодно было так, что проводить какие-то измерения на трубе никак не удавалось. Хотя бы удалось познакомить Владимира Яковлевича и его ребят с объектами на Самотлоре, с нашей лабораторией и людьми на промыслах. Сколько помню были у нас Юра Сатырь, техник Толя Коротеев и Юра Просятников. Просятников не так давно окончил грозненский Нефтяной, а Сатырь, мощный красавец-спортсмен, приехал после Ленинградского университета, где он учился не то на метеоролога, не то на астронома. Ну, в общем, физфак. Среди прочего, В.Я. сумел насмерть напугать нашу завгруппой химиков-аналитиков Галочку Букрееву. Сижу у себя в кабине, она входит и пытается мне объяснить, что у них что-то там около двери(!). Спускаюсь на первый этаж: действительно, около двери сидит на корточках явный небритый зэк и курит газетную самокрутку. Я успокоил Галю, объяснив, что это доцент, кандидат наук, приехал к нам вести научную работу на Самотлоре. Но пришлось им уезжать, так и не получив данных. Оборудование, привезенное ими с Кубани, конечно, положили у нас на хранение. Ну, а сразу же после их отъезда сразу резко стало тепло, снега потекли, Обь вскрылась и было очень трудно объяснить приехавшему в Нижневартовск директору головного института, что обследование не получилось из-за холодов.

Все-таки мы его провели в июне, для этого команда снова прилетела на Север. Получили мы достаточно интересные результаты, хотя некоторые измерения, придуманные в Краснодаре, оказались невозможными.

Сказать по правде, мы несколько «цапались» при проведении работ, поскольку специфика нефтяного газа, как и специфика Севера, для краснодарцев были полными новинками. А заранее этого они не понимали. Так, Фридланда при попытке измерить количество конденсата с водой, сливаемых из сепаратора на трассе, довольно сильно окатило жидкостью, в которой не меньше четверти было нефти, унесенной из сепараторов на промысле. Пришлось отмываться. Ну, печально, но опыт иначе и не приобретается. Все-таки, они быстро и неплохо обучались.

Думаю, потому, что в свою команду Володя набирал в основном людей, испытанных совместными горными походами. Он, как оказалось, был мастером спорта по горному туризму. Позже я узнал, что в его жизни с этим званием были связаны не только победы, но и заметные неприятности. Но об этом будет ниже.

Смысл-то работы был вот в чем. Существовало на тот момент две расчетных методики по транспорту газа вместе с примесью жидкости. Ни одна пока нигде не утвержденная и попросту в поле, на действующей трубе не проверенная. Одну разрабатывали в подмосковном ВНИИГазе под руководством Олега Клапчука. Вот бывший мой босс Альтшулер ставил на них, с ними и сотрудничал. Вторая команда была в кубанском Политехе, во главе у них был доцент Эрнст Эзрович Маркович. Ну, и надо было проверить по возможности — какая из методик ближе к действительности. На лабораторных стендах был экспериментальный материал и у тех, и у других. Но из реальных работающих газопроводов — ноль. А ВНИПИГазпереработке надо делать официальную расчетную методику для расчета «двухфазного транспорта», т. е., в первую очередь газосбора от промыслов до завода.

Сделали это обследование, потом еще. И пришли к выводу о большей перспективности работы Марковича. На мой взгляд, Эрик вообще был такой обыкновенный гений, с потрясающим пониманием того, что там происходит в трубе. И дальше в наших работах стала принимать участие его команда с кафедры теплоэнергетики. В первую очередь недавно защитившийся Вася Пикин и еще Виктор Гугучкин. А в нашем головном институте под общим руководством того же Фридланда начали делать методику для последующего утверждения в нефтяном Министерстве.

Для этого они взяли на работу программистку, это была жена моего приятеля Миши Валя Дубинская. Вот я называю имена, а в голове все тикает, что почти никого из участников той работы в живых не осталось.

Как мор прошел на всех «двухфазников». Умер Олег Клапчук, потом умер Эрик Маркович, нет ни Васи Пикина, ни Вити Гугучкина, умерли и молодые тогда Юра Сатырь и Сережа Пак. Альтшулер тоже на том свете.

Умер и Владимир Яковлевич Фридланд. Только и остались, что я, да Дубинская, да Просятников.

А тогда общая работа, вот эти выезды в Западную Сибирь как-то сдружили нас всех. Особенно близко мы сошлись с Фридландом.

Получил он тогда кличку «Доцент», ну, он и в самом деле был раньше доцентом в КИИГА — Киевском институте инженеров гражданской авиации. Я вообще наслушался от него рассказов об его биографии. Дело было так, что Володя — коренной самарец очень запутанного национального происхожения. Получалось по его же рассказам, что он на четверть украинец, на четверть немец, на четверть татарин и, если не ошибаюсь, на четверть еврей. В итоге он писался по паспорту русским, что, как мне кажется, достаточно правильно. В эвакуации, или, точнее, в поисках места для выживания во время войны жила его семья где-то в татарской деревне недалеко от Бугульмы. После окончания школы он поступил в Куйбышевский Авиационный институт. Доучился до третьего курса, а в сентябре, придя продолжать учение уже на четвертом, неожиданно узнал, что тут он уже не учится.

Причина была по тем временам распространенная: в отделе кадров вдруг сообразили, что у него был дядя, репрессированный в Тридцать Седьмом. Пришлось ему продолжать учебу уже в недавно созданном Гидротехническом институте как мелиоратору. Tоже, вроде, гидравлика.

Приходит он первого сентября в свою новую альму матер — а там пол-аудитории таких же, как он, бывших студентов авиационного с замаранной анкетой. Ну, на миру и смерть красна. Я мог заметить, в качестве следа от обучения мелорации только красивое слово кольматаж, которым он активно пользовался. Вот, если на промысловых измерениях маленько пропускает соединение, особенно там, где течет жидкая фаза, то Володя уверенно успокаивает: "Ничего, — мол, — закольматируется", — В смысле, достаточно малая дырочка быстро забьется частичками твердой фазы — пылью, ржавчиной — и утечка сама прекратится. Часто так и и бывает. И не только в гидравлике.

После четвертого курса, не то после окончания ВУЗа попал он на строительство знаменитой Куйбышевской ГЭС. Работал начальником изыскательской партии, в которой все, кроме него, были, как сами понимаете, зэки.

Приходит он первого сентября в свою новую альму матерь — а там пол-аудитории таких же, как он, бывших студентов авиационного с замаранной анкетой. Ну, на миру и смерть красна, или, как еще говорят, за компанию и жидомасон повесился. Сумел ли новый мелиоратор до конца проникнуться своей нынешней гуманной профессией, мне в точности не известно. Во всяком случае, как только появилась возможность, он снова отрастил себе крылья, аспирантура и вся дальнейшая деятельность у него все-таки были по авиационной линии.

Но, однако, в июне 1952-го все это еще впереди и новый инженер-гидротехник по распределению отправляется недалеко от дома, в Жигули на строительство самой большой в мире Куйбышевской, ныне Волжской, ГЭС. Проработал он там два года до поступления в аспирантуру, а заряд впечатлений, как кажется, получил на всю жизнь. Строили гидростанцию сами понимаете, кто. Не могу не потянуть одеяло на себя. Когда мой друг делился со мной своими воспоминаниями, я ему тут же доложил, что как раз об эту пору наблюдал за великой стройкой с борта парохода, путешествуя с дедом по Волге после успешного окончания первого класса. И вот детский глазок ухватил, что строители на берегу были, в основном, в знакомых и по родному городу темносерых бушлатах. После этого в течение многих лет у меня не был в сознании решен вопрос о стартовом периоде великих строек. Что начинают любую стройку комсомольцы-добровольцы — это я твердо знал из радио и "Пионерской правды". Что строят люди в бушлатах и черных треухах — это я видел своими глазами. Каким образом происходит переход — было неясно. Как рабочую гипотезу я принял, что первопроходцы с горячими сердцами приезжают, натягивают колючку, а уж тогда завозят этих, в офнаечках.

Только "Один день Ивана Денисовича" и чеканная формула " Надо ямы копать, столбы ставить и колючую проволоку от себя самих натягивать — чтоб не убежать. А потом строить" — рассеяли мое заблуждение Ну, а Володя Фридланд все это наблюдал непосредственно изнутри, работая вольнонаемным начальником геодезической группы, где все, кроме него, были зэками. Человек привыкает ко всему и он привык. Да и нельзя же сказать, чтобы зона так уж сильно отличалась от остальной страны. Тем более, он-то ночевал не в зэковском бараке, а в общежитии молодых специалистов, а в выходной и вовсе мог съездить к родителям в город. А что в первую же неделю на площадке нивелирования, откуда ни возьмись, нашлась свежеотрезанная стриженая голова, которую один из зэков-реечников тут же выпнул в запретку — так разве мы с ним спустя тридцать лет не находили при обследовании газопровода вытаявший из-под снега бомжовый трупик. Ментам-то сообщили сразу, а что они неделю не приезжали — так мало ли у них таких случаев, это для нас в редкость.

На второй Володин год умер Великий Вождь и была по этому случаю амнистия. Нынче люди уж и не помнят, что и как, и почему-то все вспоминают, в связи с этим, Лаврентия Павловича. Тогда у лагерников не было сомнений, что почем и откуда, и за ночь на склоне горы появилась выложенная из валунов огромная, с реки видная, надпись "СЛАВА ВОРОШИЛОВУ". На вторую фамилию под амнистией, секретаря Верховного Совета Георгадзе, энтузиазма уже не хватило. Крепко врезалась эта надпись молодому специалисту в память, тот даже при нашей последней встрече в Больнице МПС вспоминал оперативность того народного отклика. Некоторое время спустя случилась известная неприятность как раз с Л.П. Берия. И в несколько опустевшей зоне рядом с бараками заключенных появились бараки солдат срочной службы из расформированных частей МВД и МГБ. По домам их не распустили, оказывается, и они дослуживали свой срок в качестве строителей рядом с теми, кого вчера стерегли. Ходили они и работали в своей же повседневной форме, только без погон, кормились по зэковским нормам, ночевали внутри колючки и выглядели довольно уныло.

Вот они все вместе, зэки, вольнонаемные и "бериевцы", и производили те самые стройработы, которых на этой ГЭС набралось в итоге на 194 млн кубометров земли и почти 8 млн кубометров бетона. Сравнивать, по правде, на свете почти и не с чем, разве только с другой Волжской ГЭС, что как раз начинали строить у Сталинграда. Знаменитая пирамида Хеопса — 2,5 млн кубометров, на Беломорканале суммарно, вместе с туфтой, объем земляных и скальных работ составил 21 миллион кубометров, бетонных 390 тысяч кубометров, американская ГЭС Грэнд Кули бетона потребовала побольше, 9 млн кубометров, но земляных работ там слезки. А тут девять Беломорканалов, семьдесят шесть Хеопсов, это впечатляет. Отчасти это, конечно, потому, что строим не в ущелье, как меркантильные янки на Коламбия-ривер, а на широкопойменной Волге-матушке, как завещал Ильич. Он вообще, если верить модной пьесе "Кремлевские куранты", больше всего огорчался, что никак не получается поставить "электрический дворец" прямо у моря, чтоб утереть нос проплывающим мимо капиталистам. Поэтому и приходится строить многокилометровые русловые и пойменные плотины. Но все равно бы столько не набралось, если бы на обеих в будущем Волжских ГЭС, имени Ленина в Жигулях и имени XXII Съезда КПСС у Сталинграда, не спроектировал Гидропроект такие плотины, что у них при высотах до 50 метров ширина по гребню 80 метров, а по подошве 500–600. Полкилометра.

Зачем? Пытался молодой специалист это понять — и никак не получалось.

Никакие расчеты гидростатики и строительной механики, из тех, которым его выучили в двух ВУЗах, такой жуткой ширины не давали.

Конечно, если б оно само насыпалось, тогда какие вопросы? А тут четверть страны сидит, а четверть только-только амнистировали, и уже нехватает людей на великие стройки. Как раз в ту пору приезжает к ним на стройку какой-то большой гидротехнический ученый из Москвы, Володя говорил, кто, но у меня не отложилось. В клубе ИТР встреча с авторитетом для инженеров и техников, ответы на вопросы. Володя, конечно, пришел. Послушал про новые архитектурные и технические решения, поудивлялся мощности будущих генераторов, а как подошло дело к вопросам из зала, подал записку. Народу не так и много, а уж желающих допрашивать светило совсем по пальцам сосчитаешь. Дошло дело до Вовиной записки, насчет непонятности такой сверхмогучей плотины.

Москвич прочитал, потом спрашивает:

— Это чья записка?

— Моя.

— Скажите, молодой человек, Вы — по специальности гидравлик, я правильно понял?

— Да.

— Тогда мне очень трудно будет Вам объяснить…

Впоследствии Фридланд все-таки с этим разобрался, но это уж было тогда, когда он поступил в аспирантуру Куйбышевского Авиационного.

Рассказали ему компетентные люди, что при проектировании этой плотины мало того, что заложен запас прочности в расчете на наводнения повторяемостью раз в 10 000 лет, в сто раз реже, чем обычно, да еще вводится дополнительный запас — "гарантийная поправка", но еще и произведен расчет на устойчивость при прямом попадании в полотно атомной бомбы. Такое было поставлено условие с самого верха. То есть, это все равно, что при строительстве дома делать стены толщиной по пять метров. Нам, простым обывателям, в общем-то, всегда кажется, что чем больше запас прочности — тем лучше, что и нашло свое выражение в сказке про трех поросят и волка. Это оно так — если бы не ограниченность ресурсов. Если все человеческие и материальные ресурсы тратить на такие махины — больше ни на что не найдутся. Проверено. Во всяком случае, ни на одной из последовавших отечественных гидростроек после тех двух Волжских ГЭС такого размаха уже не наблюдалось. С одной стороны и зэков стало, все-таки, поменьше, да и Никита разбаловал народ, вышли из моды коммуналки с тридцатью жильцами на одно очко.

Что, естественно, отвлекало часть стройматериалов от пирамидостроительства.

Но хорошего понемножку. Фридланд вернулся через какое-то время в Куйбышев и стал аспирантом на той же кафедре, где получил диплом, у того же профессора Мхитаряна. Защитился он он в срок и без проблем, если не считать того, что одного из аэродинамических классиков в Ученом совете смутили слова диссертанта, о том, что в работе использована теория игр. Корифей начал возмущаться — какие, мол, игры, мы тут серьезными вещами занимаемся. Но его остановил один из коллег словами: «Помолчи уж, если бог убил!»

Через короткое время шеф, профессор Арташес Мелконович Мxитарян уехал на работу в Киев. И Фридланд за ним. Работали они сначала в Киевском Политехническом институте, потом в КИИГА. Об одном из эпизодов этой работы он рассказывал так. Прислали им на кафедру сверху, т. е прямо из украинского ЦК, на отзыв рукопись учебника по гидравлике на украинском языке. Некий профессор из Чернигова за двадцать лет работы сочинил. Раньше такого учебника никогда не бывало, так, если вдуматься, то и не нужно было. Ну, выучится, допустим, студент такой самостийной гидравлике. Придет на завод, в НИИ или в КБ, а там вся документация по-русски, если уж не прямо по-английски или немецки. Оно и русская-то техническая терминология почти вся скалькирована с немецкой в старых областях техники или с английской в новых.

Вернемся, однако ж, к учебнику по украинской гидравлике. Разумеется, у Володи и его шефа возникли именно такие рассуждения о не очень большой нужности сего учебника, но сразу выносить оценку они не решились, попросили пару этнических украинцев с кафедры прочитать и поделиться, что это за труд. Те почитали — и честно признались в неполной компетентности. Ну, не знают они использованных черниговским профессором терминов! Учились-то гидравлике они по нормальным учебникам, без национального колорита. Глаголы, да, действительно, используются правильные, союзы, предлоги и прочее, а терминология… Может быть, все и правильно. Нет критериев. Вот нет же на свете учебников гидравлики или высшей математики на ирландском гэлиге либо по-македонски.

Что прикажете делать? Так все в отзыве и написать? А потом поставить подписи: сын армян, профессор, доктор Мхитарян, как его подчиненные острили, и доцент Фридланд, человек без национальности. То-то в украинском ЦК порадуются! Думали-думали и, наконец, додумались.

Написали в отзыве так: учебник очень нужный, давно без него как без рук. Надо издавать, но обязательно вместе с украинским словарем терминологии по гидроаэродинамике, который и поручить составить тому же автору, как уникальному знатоку вопроса. Тот, действительно честный человек, их еще очень благодарил в письме и лично за такую хорошую подсказку. И начал составлять предложенный словарь, на который, по Володиным оценкам, при его темпах нужно было еще лет двадцать. Так тот учебник тогда и не вышел. Может быть, теперь-то за столько лет украинской незалежности и появился.

Надо сказать, что он, при своей сложной генетике, был настоящим интернационалистом старого коминтерновского образца, уже редкого в те годы. Смертно не любил любые национальные обвинения. Даже и мне однажды попало от него за сорвавшиеся слова о «татарской мафии» на ГПЗ. Хотя я себя искренне считал лишенным национальных предубеждений, у меня были и очень близкие друзья, и девушки из татар и башкир. Да и вообще в пору моих детства и юности в Уфе национальная вражда казалась чем-то очень отдаленным, то ли из Африки, ну, самое близкое — из Кавказа.

Там в Киеве работали они, среди прочего, и для КБ Антонова.

Запомнилась забавная байка о том, как в их присутствии чертежи уносили, с целью раскрасить их, так, чтобы входящий в трурбореактивный двигатель воздух был с голубоватой подсветкой, а отходящие газы с подсветкой оранжевой и так далее. Они удивились: