Мои друзья и знакомые

Итак, Василь Быков, скажем, числился у него как известный узбекский писатель. И так далее… Проповедывал он свою этническую систему с неменьшим жаром, чем, скажем, Лев Гумилев — свою. На курортниц это производило неизгладимое впечатление.

Так, если правду говорить, все, что связано с нашей славянской сестрой, действительно, производит определенно безумное впечатление. Вот недавно, очередной интернетный юноша ударился в патриотическую демагогию, с использованием терминов "народ-победитель" и "боевой генерал". Я ему задал стандартный ильфпетровский вопрос, насчет — "В каком полку служили?" Как правило, подобные патриоты с заокеанским местожительством в этом месте припоминают, что лично у них на время призыва энтузиазм в душе несколько утихал, давая организму возможность "закосить" от армии. Кто поприличнее — замолкают, а кто совсем без стыда — тот продолжает трепаться, на вопрос о службе не отвечая. Этот на голубом глазу сообщил: " …к сожалению я не могу открыть Вам всех подробностей своей службы в рядах Вооруженных Сил. Сделав это я бы нарушил присягу, данную народу Украины, который я люблю почти так же сильно и беззаветно, как и народ России. При всем уважении к Вам, на этот шаг я пойти не могу — после нарушения присяги моя жизнь потеряла бы всякий смысл".

Ну вот как это прикажете понимать? При том, что абсолютно все знают, что Збройни Сили Украiни проводят всего два вида секретных операций: 35

 ПВО среди бела дня сбивает рейсовые самолеты компании Сибавиа;

 Остальные Украинские Вооруженные силы по ночам стоят на стрёме во время кражи российского газа из трубопровода Уренгой-Помары-Ужгород.

Вы скажете, что кукушат вообще в интернете немало — да, это правда, но зозулят и вовсе несметный процент.

Кроме чисто интеллектуальных хобби у Андрея Андреевича были еще: гимнастика йога, пробежки вверх и вниз по где мягкому, а где и скальному склону, утреннее круглогодичное купание в море, мотоцикл BMW R75, купленный у спившегося соседа за 200 рэ. На мотоцикле этом он проездил три года, а потом принес в жертву Киноискусству. То есть, снимали какие-то витязи из Москвы телесериал с участием Ялтинской Киностудии. Мой друг был там не рядовым из массовки, а шарфюрером СС верхом на собственном средстве передвижения. Заработал он таким образом рублей двести пятьдесят да еще заныкал форменную фуражку с высокой тульей. А под конец боевых действий партизанская мина взорвала мотоцикл вместе с оккупантом, за что киностудия заплатила ему еще триста пятьдесят. Разбогатевший донельзя Энди потратил весь кинозаработок на построение дельтаплана. Это стало его главным хобби и сгубило, наконец, их брак с Валентиной. Валя терпела все. И ненормальных Андрюшиных дружков с их диссидой, свингом, Рэем Чарльзом, Кафкой, вегетарианскими диетами, переселением душ, Босхом, тягой к групповому сексу и разбавленному спирту. И бессчетное количество вышеупомянутых девиц с прогрессивными взглядами. Даже Андрюшин "космический полет" она перенесла, хотя понятно, что с трудом. Она как раз дежурила медсестрой на "Скорой помощи" когда поступил вызов из Института Органической Химии. Валя и поменялась в эту бригаду, дай, думает, заодно Андрея проверю, чтобы чересчур не набрался.

Выходила она его, поехала за ним в Крым, терпела все его новые идеи и там. Сгубило их уже двадцатилетний брак вот что. Один ялтинский дельтапланерист задумал полет с Ай-Петри на маленький пляжик в Массандре. Все бы хорошо, но как раз с вечера рядом начались стройработы. Стрела экскаватора не пустила летуна туда, куда он наметился, он попробовал обогнуть ее, потерял высоту и упал в море в десяти метрах от берега. Руки его были не пристегнуты к раме, а для надежности примотаны — и парень утонул в холодной апрельской воде на глазах людей на берегу. Горе, конечно, и для семьи и для друзей. Все друзья-летуны собрались его помянуть на девятый день — и тут Андрей поклялся повторить и довести до завершения последний проект своего друга и приземлиться с Ай-Петри на эту точку. Вот этого Валя уже не выдержала, сломалась. Все-таки оказалось, что и у нее есть предел. Через три месяца она уже вернулась в Москву, а Андрей менял много вариантов, пока, вроде бы, не появилась юная миловидная Оксана из Днепродзержинска.

Вот это мы знали. Раньше, когда я работал в сибирском филиале краснодарского НИИ, я иногда прилетал в Ялту на субботу-воскресенье, если моя командировка в головном институте затягивалась. Особенно это было славно зимой. Троллейбус из аэропорта через заснеженный Ангарский перевал, подснежники на обочине в Алуште, туман над морем, у Верхних ворот Никитского Ботанического я выходил и, не торопясь, спускался вниз к тропическим растениям. Тут я поворачивал направо и через десять минут видел Андрея в саду с сигаретой, читающего очередную пачку ксерокопированных листочков. Или заходил, сам садился на скамейку и дожидался хозяина. Потом мы слушали Эллу или Билли, пили привезенный мной коньяк и Андреево домашнее вино, травили байки, поминали московских дружков и былые сражения.

Года четыре, то есть, именно с лета 90-го, с андреевой попытки приобщить меня к дельтапланеризму, мы с ним не виделись, только иногда перезванивались. Тогда ничего не получилось, ветер был какой-то неправильный — пришлось вернуться и ограничиться традиционным ужином в саду. Теперь я уж и не мечтаю о полете, а тогда, хотелось, конечно. Но поездки мои в Краснодар окончились, и, вообще, жизнь пошла такая — перекурить некогда! Лина же моя и вовсе не была в Ялте и вообще в Крыму с семьдесят девятого, когда мы отдыхали в Магараче всей семьей. Так что, поселившись в гостинице" Ялта", в десяти минутах ходу от Магарача, мы сразу же постарались связаться с Энди, чтобы для начала пригласить его вместе пообедать. Он тоже обрадовался нашему звонку, но постарался сразу расставить над i все, что положено. То есть, для начала он сообщил нам, что с Валей они разошлись, что для нас новостью и не было, а что теперь его жена — Оксана. Ну, мы поздравили.

Следующее сообщение касалось его вероисповедания. " Я, — сказал наш друг, — уверовал в Господа Нашего Иисуса Христа и теперь мы с Оксаночкой евангельские христиане". В смысле, баптисты. Я, осторожно выбирая выражения, поздравил и с этим. После чего, на всякий случай, спросил, не повлияет ли его религия на диету. В том смысле, что мы ведь их собрались звать в китайский ресторан на эспланаде перед отелем. "У меня, — ответил Энди, — не религия, а Вера в Господа. Никакой человеческой еды она не отвергает".

Ну и хорошо! Про баптистов я как-то знал мало. В армии мне приходилось слышать от кадровых офицеров, что баптист — наказание для комроты, пока речь идет о присяге и прочей атрибутике, но зато с ним можно быть абсолютно спокойным касательно пьянки, воровства, самоволки к бабам и "неуставных отношений". Ничего этого можно не опасаться. Еще как-то в сумасшедшие постперестроечные времена мне запомнилась телепередача про уничтожение в городе Владивостоке запасов "паленой" водки. Городские власти не могли найти — кому можно поручить слив суррогата из бутылок на смешение с мазутом ТЭЦ?

Поручили местной общине евангельских христиан и ящик долго показывал бесстрастные лица баптистов — как будто химикат какой выливали! " Действительно, — справедливо прокомментировал веселый телекорреспондент, — изуверская секта! "

Почему Андрей стал именно баптистом открылось чуть позже. А вообще-то что же? Многие уверовали. Конечно, наш друг еще не так давно придерживался буддизма системы "Махаяна", а до этого был суфием из заочной школы "Мавлани" Джелалетдина Руми, основателя Ордена Крутящихся Дервишей — но кто старое помянет, тому глаз вон.

Многие к Христу-то пришли. Взять московского мэра Лужкова, или президента Путина, по кличке "Пути-Пут", или известных бизнесменов В.Иванькова и С.Пугачева. А банкир и масс-медиатор Гусинский, сказывали, вернулся к вере предков, носит талес и воздерживается от черной икры. А вон член Политбюро Алиев Гейдар Алиевич хадж в Мекку совершил, обошел вокруг Каабы, метал там камни в шайтана и вообще совершил все положенные обряды, и после этого мог именоваться просто — Ходжа Гейдар. "К чему бесплодно спорить с веком?" — как справедливо спрашивало Наше Всё.

На следующий день у Энди смена с полудня до полуночи, так что встречаемся послезавтра, в пять вечера у въезда в гостиницу. Мы с женой решили принарядиться ради друзей. Она в чем-то таком летящем, а я в летнем сером в мелкую клеточку костюме сингапурской покупки и в широкополой белой шляпе из Далласа, Тексас. Ну, точно такая, как у Мистера Твистера на Лебедевских иллюстрациях к Маршаку. "Следом приезжий в широкой панаме".

Энди с Оксаной, как меня увидели, так сразу заикали. "Тебе, — говорят, — в этом виде только в "Рабыне Изауре" сниматься". Андрей-то у нас спец по киноискусству. Ну, сразу пошли в к лифту и спустились на эспланаду.

Ресторан над пустынным по началу мая пляжем и над серо-голубым морем в среднего размера барашках. Но не холодно, ветерок теплый. Я, чтоб не возиться с меню вместо радостных первых расспросов друг о друге, все заказал заранее. Тем более, всех этих терминов никто тут, кроме меня, все равно не знает. Так что расселись, и первые тарелочки с едой появились почти сразу. Я было собрался предложить по джин-тонику за встречу, но Андрюша попросил слова, встал, сложил ладони и возблагодарил Господа, за то, что тот хранит наши жизни, позволил встретиться со старыми друзьями и вот, посылает хлеб наш насущный. Я несколько нетактично поправил, что, мол: " Ресторан китайский, так что на хлеб не рассчитывай. Будет рис".

Но обед прошел славно, да мы еще потом добавили в номере из привезенной из Москвы литровки "Бифитера" с купленным в Ялте тоником. Вспомнили старые времена, старых друзей. Андрюша мне даже пожаловался на общего друга, того же Володю Бр., что вот, собрались они с Оксаночкой в Москву съездить, а остановиться негде. Я был в Сибири, Марик на заработках в Германии. Так он попросил Володю позаботиться о хате, тот обещал. А когда приехали в российскую столицу — то ничего не сделано. Энди было упрекнул Вову: "Что ж мол, ты, обещал, а…". — А тот ему: "Ты о чем вообще говоришь? Россия погибает, а ты о мелочах! " — Я ему, конечно, посочувствовал, у многих крыша-то поехала, сразу и не вычислишь. Оксаночка как раз была в интересном положении, так они с Линой все больше на эту животрепещущую тему.

Потом мы услышали историю, как они в баптисты попали.

Дело, по их рассказу было так… Собрались они креститься, а тут в "Курортной газете" объявление, что в церкви св. Николая отец Михаил крестит желающих за пятьдесят рублей. Свобода совести, недаром большевиков погнали. Приходят наши друзья, спрашивают — все в порядке, платите по восемьдесят рэ и проходите. "Как по восемьдесят? А в объявлении ж было — пятьдесят?" — "Так инфляция". — "Ну, блин, и тут дурят! Пошли, Оксаночка, не денег жалко! Но что ж такое, никому верить нельзя?! " — А тут другое объявление, что в Гаспре американские проповедники выступают. Сходили они, там хорошие ребята, на гитаре играют, гимны веселые поют, все по-человечески. Стали наши друзья вот именно, что евангельскими христианами-баптистами. И сейчас там в общине активисты. Оксана на богослужениях на общественных началах на фоно играет, Андрей в молельном доме проводку отремонтировал.

Для Господа — с удовольствием! Все-таки вполне можно понять РПЦ и прочие "традиционные для Российской Федерации исповедания", когда те требуют их от зарубежной конкуренции избавить. Все равно как АвтоВАЗ. Если ты разрешишь в страну свободно иностранные машины ввозить — куда тогда ВАЗу да ГАЗу деваться, с их-то умелыми руками, технологическими навыками и организацией бизнеса? Канавы копать?

Свободная конкуренция — это хорошо для того, кто при неудаче ищет путь, как дело поправить, а не объяснения про неудачный климат.

В общем, хорошо посидели. Договорились еще встретиться еще через день — это уже у них дома. Я, конечно, понимаю, что особых избытков у наших друзей нет. Купили мы вина, чтобы их не разорять, пришли к ним по знакомой дорожке, мимо конечной остановки 18-го автобуса вниз по склону. Их участок тоже наклоном к морю в сторону дома. Увидели.

Вообще-то Андреевы владения и раньше сильно уступали Воронцовскому Дворцу. Две комнатки с печкой между ними, обязательная застекленная веранда с широкой тахтой. Сад соток на пять с инжиром, сливами, яблонями, черешней, маленькой цветочной рабаткой, навесом в углу, где еще одно летнее лежбище для заезжих друзей, виноградная беседка с обеденным столом и сверху по склону участок замыкается, мы же на Юге, летней кухней в одном домике с душем.

Огородика у них полторы сотки в другом месте, там же, где сарай с мотороллером и разобранным дельтапланом. Я же говорил, не Дом под Ялтой, а — Четверть Дома. Но для жизни и для приема друзей — хватало.

Тем более — главная-то жизнь за калиткой: на пляже, в горах, в том же Ботаническом Саду. А тут, в беседке под разговоры о Гиллеспи, Махно и Доне Румате да под жареную рыбку так хорошо пьется дешевое Бiле Мiцне из продмага, что на сотню метров повыше к автодороге.

Только вот Валентине Юрьевне оказалось возвращаться в Москву совсем некуда. С пропиской Советскую власть как-то обманули, Валя после развода с Андреем фиктивно выходила замуж за своего двоюродного брата, так и смогла вернуться в столицу. Но, чтобы у нее за на пятом десятке получилась хотя бы комната в московской коммуналке, пришлось эти Четверть Дома разгораживать для обмена еще раз.

Остались у Андрея одна двенадцатиметровая комната, половина сада наискосок отрезанная, та самая беседка и летняя кухня-ванная. Так что приходится ему эту кухоньку надстраивать, чтобы наверху получилась комната для жизни метров на двадцать. Тем более, Оксаночка в ожидании, надо же где-то будет втроем жить. Комнату надстроили, получилось как будто мобильная дача, козырьком нависающая над водительской кабиной. Только еще не отделали. Остатки кирпича для стройки на участке штабелем сложены. Чуть попозже нам Энди рассказал о происхождении этого кирпича. Я, чтоб не отвлекаться, изложу прямо сейчас.

Понял Андрей, что надо над кухней второй этаж возводить, все продумал, даже и чертежик сделал. Все-таки не зря старый строй скинули — разрешение на надстройку второго этажа, при Соввласти запрещенного, он получил сразу, почти и без взятки. Остается вопрос — где стройматериалы добывать? Об купить речи нет, хоть и соответствующие магазины пооткрывались, но зато — денег нет и не ожидается. Куда денешься? Ничего не придумалось. Тогда Андрюша обратился к Господу, весь вечер они вместе размышляли — наконец сообразили. Совсем недалеко, вниз к мысу Ай-Даниль с полкилометра, собирался для себя КГБ санаторий расширять. Андрей у них там кочегаром подрабатывал — так что все знает. Кирпич для второго корпуса давно сложен и, для сохранности, толем прикрыт. Скажите мне, однако, можно ли считать, что, взявши эти стройматериалы, Вы в чем-то грех совершите? Кагэбешное — это просто ничье, у нас же с Вами и скрадено.

Андрей потихоньку за месяц перенес в рюкзаке нужное количество. Три, что-ли, тысячи штук?

Но это уж мы потом туда в новую комнату поднялись посмотреть. А пока посидели в знакомой уже комнатке большого дома, где Андреев знаменитый проигрыватель с пластинками, Оксанино фортепьяно, книги — Кафка, Щедрин, Булгаков, альбомы Босха и Дали. Сели на тахте, выпили по рюмочке, послушали Махейли Джексон, а потом, в продолжение, уже Оксаночка под собственный аккомпанемент гимны попела. Андрей подтягивает, ну, мы с женой слов не знаем, а мелодии как будто и знакомые, что-то такое из советских фильмов тридцатых годов. В рифму к мелодиям на стене висит большая фотография девушки-парашютистки с белозубой улыбкой и ясными комсомольскими глазами. Оказалась — новая Андреева теща, Оксаночкина мама. Она в сороковые уже годы по примеру Нины Камневой стала парашютисткой, прыжков двести, по Андреевым словам. Понятно стало, почему еще при первой встрече Андрей все тещу похваливал. Рыбак, сказать, рыбака издалека видит. По Оксаниным словам, мама собирается в следующий приезд из Днепродзержинска с зятевой помощью дельтаплан попробовать. Хоть бы по возрасту и поздновато, но старый конь… Я один-то раз в армии с парашютом прыгал, так до сих пор страшно!

Потом, конечно, в беседку перешли. Оксана окрошку сделала и бушьих ножек с картошкой нажарила. Сидим хорошо, как бы и когда-то, выпиваем и трепемся. Только вот картина из расказов об их жизни складывается не сильно веселая. Это еще Андрей имеет постоянную работу в коммунальной службе на своих очистных, что по ЮБК редкость. Санатории все либо совсем позакрывались, либо из-за русско-украинских потягушек вокруг Севастополя стоят полупустые. Так что шансов у Оксаны устроиться на медработу нет совсем. Стройки все замерзли. Денег нету, вот и стоят недострои по всему Южному Берегу как последние гнилые зубы в парадонтозной челюсти. В общем, безработица полная. Что, понятно, снижает общий уровень жизни и даже уровень запросов. Единственное, что как-то выручает — обилие госсобственности без догляда, типа тех кирпичей. Этим только народ и держится. То, что цены на базаре радуют глаз приезжего — так это потому, что в Крыму и по всему украинскому Причерноморью из-за малых заработков низкий спрос. Но для Андрея с Ксаной и эти низкие цены непосильны.

Так что, когда глава семьи получает зарплату (авансов теперь не бывает) на своих очистных сооружениях, то на месяц вперед закупаются перловка, макароны, постное масло, мука, несколько банок тушенки — на случай гости придут. Огород и остатки сада как-то витамином обеспечивают. Лук и капусту покупают на неделю. Иногда и картошку.

Она и всегда в Крыму была дорогая, сейчас не подешевела. Тут мы сообразили, что картошка и бушьи ноги — это уже пир ради старых друзей. Ксана недавно на работу устроилась в какой-то офис, как она говорит — папки разносить. Но ее зарплаты только и хватает на сигареты.

А то приходилось какое-то время, как в романтических мемуарах Паустовского, окурки собирать и в табак для самокруток перерабатывать.

Сейчас такого уже нет. Но когда они гуляют, то на всякий случай авоська в кармане — две-три пустые бутылки по дороге точно попадутся. Вот и приработок.

Слушайте, я жизнь прожил очень разнообразную. Что такое голод, я не из книжек Гамсуна знаю. И нашу полунищую юность, когда смотришь — банан ребенку купить или в кино сходить, мы с женой не до конца забыли. Когда ребенок в гостях объявляет: "Вы если яблоки чистите — то шкурки не выбрасывайте. Их моя мама любит". Когда у меня аспирантская стипендия девяносто и у нее зарплата вместе с больничными по уходу за ребенком еле-еле сто пять. И каждый рубль смотришь — нет ли возможности на лето, для дачи отложить? Вот с тех пор мы с Энди и знакомы. Но с того момента, когда я послал к ядрене-фене Академию Наук с ее аспирантурой и удрал на Север — я всегда зарабатывал много больше Андрея, так что он выставлял на стол в беседке портвейн "Таврический", а я коньячок или джин. Собственно, для того и уехал, не за запахом же тайги! Как наш знаменитый строитель Юра Лесс говорил: " Мы тут не за поцелуи работаем! " И Лина всегда зарабатывала — не сравнить с Валечкой. И этот разрыв постепенно рос по мере моей карьеры и Андреева опрощения. Но не до такой же степени!

Разговор своим чередом как раз пришел к теме о нашем общем приятеле, покойном Андрее Дьяченко и их совместном с Нострадамусом предсказании недолгого века для Советской власти. Хозяева развеселились, такие события как сегодняшняя вечеринка все-таки нечасто бывают. Я никак не мог. Я все думал: "Ну если б старая дура была хоть чуть-чуть поумней, если б была хоть малейшая возможность продления ее жизни — пусть только ради этих двоих и таких как они! Все понятно — работать все отвыкли, а тут невзначай дешевая нефть кончилась, да еще и цены упали. Надо было все менять. Но не этого же мы хотели!"

* * *

— Энди, но у тебя ж золотые руки! Ты ведь любые приборы в ИОХе ремонтировал. Что же, неужели на всем Южном Берегу никому не надо телевизор починить? А магнитофоны, проигрыватели? Чинил же ты сосядям утюги за картошку и рыбу!

— Ну, это говорить хорошо. А где детали взять? Потом надо объявление давать. Менты наедут, еще ни карбованца не заработаешь, а им уже давай.

— Но это ты уж отговорки придумываешь. За деталями в Киев съездишь, не то в Москву. Я бы объявил, что скупаю радио-лом — то, что вообще не восстановишь. У людей в чуланах навалом.

— А где деньги для начала взять?

— Я дам. Просчитай что и как, сколько сможешь заработать. Много не смогу, а семьсот-восемьсот долларов тебе на первый случай хватит.

— Ну, а если не получится, отдать не смогу?

— Киллера найму. Ты так и будешь причины придумывать? Вот посмотри — по винограду улитка ползет. Ты знаешь, что ей правильное имя — эскарго? Её, родную, с масличком и с чесноком прямо в раковине запечь — ей цены нет. Помнишь, как мы с тобой за Ай-Данилем мидий на железном листе пекли и с сухариком употребляли?

Вот этих улиток за время обеда уже жуткое количество по своим делам проползло. Если их собрать, в ящик, и не кормить пару дней, чтобы дерьмо вышло — так сразу можно и готовить по-бургундски.

Кайфовая еда, в ресторане двенадцать баксов стоит, а у тебя тут — рядом и бесплатно. Да я бы на твоем месте их начал в кабаки поставлять. Озолотиться можно.

Тут Оксаночка в разговор вмешалась, велела мне рецепт продиктовать.

— Действительно, — говорит, — мидии теперь есть нельзя из-за Чернобыля и других дел, а про улитки я и раньше слыхала, только не знала способ.

— Ну, хоть какая-то польза от нашего разговора! Энди, я серьезно говорю, нельзя же, чтобы твои золотые руки из-за дурной рыжей головы пропадали. Подумай, очень тебя прошу!

Все без толку. Так до нашего отъезда он от этой темы и уклонялся. Что делать — ну нет в человеке этой деловой жилки! Так что ж ему за это — окурки собирать? Нету меня на этот вопрос ни ответа, ни надежды, что дело быстро само собой образуется.

Андрей и Оксаночка все-таки не пропали, по мои сведениям. Через полгода он позвонил мне в Москву и сказал, что может мне сообщить еще одно доказательство всемогущества Господня. У него родилась дочка, назвали Парасковьей. Мне это имя знакомо, у меня тетке Пане екатеринбургской в прошлом году девяносто пять стукнуло. Насчет Всемогущества, может, мой друг и прав. Все-таки первый ребенок в пятьдесят три года. Растет теперь, да уж и выросла, нынче ей года двадцать четыре. Я однажды пробился к Энди через коммутатор опытного винзавода. Услышал, что все более или менее ничего, Оксаночка здорова, сейчас на работе, сам Андрей после ночной, сидит на тахте и играет с дочкой в шашки. Она выигрывает.

Вот я и вспомнил, как голос Надежды, песенку Ивасей "Зелень" Хоть дождик поливай, хоть солнышко свети, Хоть все вокруг залей питательным раствором, Но даже то, что здесь сумеет прорасти, Обречено на смерть и очень-очень скоро.

А зелень зелена, сильна, жива, здорова, И даже если вновь все сжечь и растоптать, Когда-нибудь она зазеленеет снова, Хоть, может, нам того уже не увидать.

Хоть, может, нам того уже не увидать… .

Лика

Дело было в 7-м классе. Моего отца перевели работать в новоучрежденный республиканский Совнархоз и мы переехали в другую часть города, за двадцать километров. Отец получил квартиру на главной городской улице, а мне нужно было идти в новую школу. Школа считалась образцовой, среди прочего в ней выходил, правда малым тиражом, свой журнал, заполненный сочинениями старших школьников, школьники же его и редактировали под руководством учителя литературы, набирали и печатали в типографии, где проходили уроки политехнизации. У меня там нашлось несколько знакомых по встречам на матолимпиадах мальчиков, но больше я никого и не знал.

А тут школьный вечер. Ну, я пошел, благо здание прямо у нас во дворе.

Хотя с передвижением были кое-какие проблемы. Летом я сломал ногу и все еще ходил с костылем, правда, уже с одним — хватало. Пришел и стоял в стороне, опираясь на свою подпорку. Сейчас можно честно сказать, что был я с этим костыликом вылитым Грушницким.

Выяснилось, однако, что я в этом виде имел некоторый успех. В том смысле, что одна дева из 9-го класса была впечатлена моим романтическим образом и какими-то рассуждениями, слетевшими с моего языка. Ну, трепаться-то я был крупный специалист.

Во всяком случае, эта девица сочинила по этому случаю стихи на английском языке, которым она, по общему школьному мнению, владела лучше, чем учительница. Что-то такое про «насмешливый гуманизм». Я почему знал: стихом своим она поделилась с лучшей подругой, а та, конечно, при первом удобном случае, представила их русский пересказ мне. Ну, не знаю, что там с гуманизмом, но я был, конечно польщен. И с этого момента завязалась моя дружба с обеими девушками, в которой еще участвовала моя одноклассница Шаура-Шурочка, в будущем довольно известная московско-парижская художница.

Времена были «оттепельные», мы все были любителями стихов, нового кино и вообще всего прогрессивного. Ходили вместе по улицам, болтали, демонстрируя перед друзьями свою просвещенность. Лида писала стихи и даже иногда печатала их в областной комсомольской газете. Я тогда очень гордился, что одно из этих стихотворений было посвящено инициалам, соответствовавшим моим. Шурочка писала картины маслом и гуашью. Земфира одинаково хорошо говорила по-русски, по английски и на родном языке титульного в республике народа, плюс неплохо объяснялась на языке соседней республики. Я как мог тоже тянулся за ними, тут меня несколько выручали начитанность и мои места на городских и республиканских матолимпиадах. Все это было достаточно целомудренно, хотя, конечно, мы более или менее понимали, что дружба мальчика и девочки может и конвертироваться в нечто иное.

Так прошло года полтора. Наши старшие подружки заканчивали 10-й класс и им оставалось доучиться в одиннадцатом. Они, к слову, были старше меня только на один год, потому, что я в 13 лет болел ревмокардитом и потом учился на класс моложе своих сверстников. Их одноклассникам я, помнится, нравился не очень и меня даже собирались «отметелить». Но как-то не сложилось, пронесло. Я, вообще-то, был пареньком хулиганистым, как-то пристававшего ко мне одноклассника, 44 никак не поддававшегося предложениям отвязаться, выставил по пояс в окно мужского туалета, удерживая за ремень, и держал так минут пять, пока он окончательно все не осознал и не попросил пощады. Не то, чтобы я был выдающимся бойцом, но быстро приобрел славу отморозка, чуть что берущего в руку попавшийся на глаза камень и идущего в бой с этим, в общем, довольно эффективным оружием. Так что тройки по поведению за четверть были явлением для меня рядовым.

Так-то я был мальчик довольно смирный и учился, по правде сказать не так плохо. Ну, и был активистом. Правда, не спортсменом, чего не было — того не было. Но в школьном журнале печатались мои статьи с разборами стихов и рассказов моих коллег по школе, в химическом кружке городского Дома Пионеров я был старостой, не говорю уж о школьном химкружке, где активничал по первой статье, занимал первые места на математических олимпиадах по республике, играл в школьном драмкружке иркутского генерал-губернатора в «Русских женщинах» и Стародума в «Недоросле».

А в последней, четвертой четверти произошел со мной некоторый скандал, после которого я решил, что из этой образцовой школы пора сматываться. Дело было так, что на уроке литературы учительница Маргарита Николаевна начала излагать про известное постановление оргбюро ЦК ВКП(б) от августа 1946 года.

Видимо, пришло время по программе. Пока речь шла о Зощенке, я слушал, хотя и думал о чем-то своем. А когда услышал хулу из учительницыных уст на обожаемую Анну Андреевну, что-то насчет «поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром[9] и моленной», меня понесло. Я поднял руку и спросил: «Вы-то лично что-нибудь когда-нибудь Ахматовой читали или просто пересказываете то, что другой малограмотный человек изложил в докладе?» И, при полном молчании опешившей Маргариты начал читать громко наизусть стихи. И «Сжала руки под темной вуалью», и «Когда погребают эпоху надгробный псалом не звучит», и «Так беспомощно грудь холодела».

Ну, естественно, одноклассники в восторге от унижения Маргариты, которую и так никто не любил, а она, когда пришла в себя, потащила меня к директору и, рыдая, кричала, что кончила школу с золотой медалью, ВУЗ с красным дипломом и никто никогда ей ничего подобного за ее жизнь не говорил. Директор у нас был человек очень неглупый, бывший смершевец, он-то понимал, что на дворе не 46-й, а 61-й и еще неизвестно чем дело кончится.

В общем, как-то образовалось, хотя тройка в четверти за поведение у меня появилась снова. А тут экзамены за 8-й класс, я сдал на пятерки и документы из школы забрал, хотел поступать в радиотехникум, мечтая стать полярным радистом, Вой пурги в антенне, верная тульская винтовка и преданная лайка, белые медведи, сводки погоды и прочее по любимой книге Георгия Ушакова «По нехоженной земле». Слава Богу, 45 отец сумел мне объяснить, что после техникума я буду не радистом на арктической зимовке, а верней всего начальником смены на радиозаводе.

Так что я поразмыслив пошел со своими документами не в техникум, а в одну из трех последних в городе школ-десятилеток в двух кварталах от дома. Мои олимпиадные дипломы и некоторая известность по химкружку Дома Пионеров помогли и меня, несмотря на четверку по поведению за год, взяли в эту школу вместе с большой компанией выходцев из других школ, славных своими спортивными и прочими успехами.

Это получилось очень удачно, я до сих пор поддерживаю через океан контакты со своими друзьями из этой школы. Пока мог, каждый год летал на Родину, в том числе в родной город и встречался с одноклассниками. Но с предыдущей школой общение, конечно, понизилось. А тем временем Лидиного отца, до этого секретаря парткома того же Совнархоза, взяли на работу в Москву, в Народный Контроль Союза. Он, его жена и младшая дочь уехали в столицу, а Лида осталась хозяйкой двухкомнатной квартиры доучиваться в десятом-одиннадцатом классе. Понятно, что одинокой она оставалась недолго. Достаточно быстро ее талия округлилась, что вызвало некоторую сенсацию в школе.

В связи с этим произошел скандал. На уроке английского учительница, женщина не то, чтобы очень большого ума и воспитанности, позволила себе сделать ей замечание с намеком на ее увеличенный живот. Лидия тут же сообщила ей, что «Вам-то это не грозит, на Вас никто не польстится даже по пьяному делу». Ну, истерика, после этого всего ученица переходит в вечернюю школу и идет работать, по-моему, на кабельный завод, а учительница остается оплеванной на рабочем месте.

Через некоторое время родился мальчик, а его мама оформила официально свой брак с очень милым долговязым парнем, аспирантом местного авиационного института Эриком Хайреддиновым. В это время мы встречались нечасто, тем более, что Шаура поступила в художественное училище и исчезла из нашего кругозора, а у Земфиры с Лидой был период некоторого охлаждения дружбы. Но все же знакомство поддерживали, Лида меня познакомила с Эриком и продемонстрировала своего Валерочку.

Дальше у меня свои приключения, у нее свои. Но осенью 62-го года мы снова стали встречаться в созданном недавно городском клубе «Физики и Лирики». Я был крайне активен и меня, единственного из школьников, включили в Совет клуба. А так там были молодые поэты, журналисты, научные работники из НИИ и ВУЗов. Мы проводили тематические вечера по сверхмодной тогда молодой поэзии, по песням Булата Окуджавы и т. д… Помнится, что зал городского лектория, где мы собирались, был всегда переполнен, люди сидели в проходах, на подоконниках, стояли в дверях. Помнится, что Лидка однажды меня «сдала», крикнув из зала, что я пишу комедию в стихах из пиратской жизни. Это была правда, но я был очень сконфужен, тем более, что комедию эту я так и не дописал. Ну, после «Гусарской баллады» такое было в тоне времени.

Лида тогда ходила с короткой черной челочкой, в свитере и грубошерстной юбке. Сказать по правде, она, конечно, подражала уроженке нашего города поэтессе Лире, уехавшей после Литинститута в Норильск, но попрежнему популярной среди городской молодой интеллигенции. А та подражала москвичке Белле, которая в свою очередь шла в кильватере Марины Ивановны. Ну, Мода, Стиль Времени сильней любого человека.

Не знаю до чего бы мы в этом клубе договорились в конце концов, но зимой современной литературой и искусством заинтересовался тогдашний Первый Секретарь и Предсовмина Никита Сергеевич Хрущев.

Клуб наш закрылся, а меня чуть было не выперли из комсомола «за пропаганду модернизма и абстракционизма». Как тогда говорили: «В Москве рубят, а к нам щепки летят». Пронесло, однако. Но впечатление было яркое. В итоге я не пошел на истфак в МГУ либо Тартусский универ, как собирался, а подал документы в нефтяной институт, стоявший от моего дома в трех кварталах. Одной из мыслей было, что инженер при желании может прожить жизнь, не облизав ни одной вышестоящей задницы, а гуманитарию это затруднительно.

Незадолго до 1 сентября Лида, Земфира и еще один парень, мой приятель из той же образцовой школы Слава приехали ко мне в ту «нефтяную» часть города, где мы опять жили после ухода отца из Совнархоза, и мы пошли гулять в громадную рощу на берегу реки недалеко от упомянутого Нефтяного института. Слушали соловьев, пели что-то, говорили о будущем. Земфира уже училась в местном университете, разумеется, на факультете романо-германской филологии, Славе еще предстояло заканчивать школу, а Лида уже сплавила дитя бабушке в Москву, по-моему, уже расходилась с Эриком и собиралась ехать в столицу поступать на истфак МГУ. Детство уже ушло, впереди была казавшаяся необъятной жизнь и от будущего мы все ждали чего-то феерического.

Какое-то время мы все четверо после этого жили в нашем городе. Мне это все, кроме прочего, запомнилось еще и крайне запутанными и нервными романами с Земфирой и, временами, с Лидией. Виноват, конечно, был я сам. Никак не мог решить для себя, что для меня действительно важно и неотменимо. В конце концов Лида все же переехала в столицу, а Земфира чуть было не женила меня на себе.

Помешало не мое сопротивление, а, скорей, моя в данном деле инертность. На мое везение она скоротечно вышла за однокурсника.

О Лидии же доходили до меня не совсем определенные слухи. Что зовут ее теперь Ликой, как я сразу предположил, что по созвучию и в честь бунинской героини. Или, например, дошел такой анекдот. Училась она на филфаке МГУ еще до его отъезда с Моховой. Сидят они целым курсом в Большой Коммунистической аудитории — слушают "Историю КПСС". Доцентша-зверь, старая дева-сталинистка на зал смотрит, не спят ли? Там, если помните, такой амфитеатр — лектору всех видать. Видит — на самом верхнем ряду несколько студенток в одну точку сдвинулись и хихикают, что как бы теме об индустриализации Страны Советов не совсем соответствует. А это они, баловницы, отсиненную "Кама Сутру" рассматривают и позы обсуждают. Она им: "Что, — мол, — вас так развеселило?" — в смысле, что не стоит забывать про будущий экзамен и кто его будет принимать. Лика наша и отвечает: "А вот мы, Марь Ванна, в связи с Вашей лекцией заспорили — как правильнее сказать? Кадры решают всё или Техника решает всё?" — Ну, она так немного зажеманилась и говорит: "Сейчас об этом вслух говорить не принято, но на самом деле тов. Сталин сказал, что — Кадры, овладевшие техникой, решают всё". Девки в экстазе, а она никак не может понять, почему слова Вождя на них так сильно подействовали.

То есть, в наш город она еще приезжала, но это уже все было попозже и без меня. Она ходила в гости и ночевала уже у моего младшего брата и его тогдашней жены.

Время, между тем, шло. Я учился в ВУЗе, баловался СТЭМом, ездил в стройотряд, познакомился со своей будущей женой, женился, получил диплом, уехал на два года офицером в Краснознаменный Дальневосточный округ. Родился сын. Наконец, вернулся, переехал в Москву и начал работать в НИИ. И вот тогда, не припомню, при каких конкретных обстоятельствах, снова встретился с Ликой.

Побывал у нее дома, познакомился с ее новым мужем Геной Полькиным.

Хороший парень, родом с Алтая. Тоже окончил МГУ и работал в то время на Иновещании. В смысле рассказывал франкоговорящим африканцам о счастливой жизни советских людей. Хорошо еще было, если на передачу удавалось привести какого-нибудь студента из Лумумбария. Лика же в ту пору работала, сколько помню, в редакции журнала. «Пионер» либо «Вожатый». Занимали они две комнаты в доме напротив американского посольства. В том самом, из подворотни которого впоследствии какой-то идиот пальнул по посольству из «Мухи». Еще в одной комнате в их квартире жил полковник из Ведомства Щита и Меча. Но я его никогда не видел, может быть, потому, что не так уж часто и бывал. Ликин сын Валера продолжал жить на воспитании у деда с бабкой, впрочем, пару раз я его встречал у матери, однажды даже спел больному ребенку любимую песню моего сына Саши «Паровоз по рельсам мчится, На пути котенок спит…».

В комнате побольше были книжные полки во всю стену. Ну, меня этим не удивишь, но истинной жемчужиной их библиотеки были голубые обложки ВСЕХ номеров «Нового Мира» за время редакторства Твардовского. Настоящее богатство.

Образ их жизни заметно отличался от нашего с женой мелкобуржуазного стиля. С почти ежевечерними прогулками с дитем по бульвару, 48 ежеутренней картошкой с купленными в овощном солеными маслятами и ежемесячным откладыванием денег на летнюю дачу. Помню, пришел как-то и был встречен просьбой о помощи. То есть, мы взяли два рюкзака, я побольше, Лика поменьше и отправились в соседний квартал, примерно туда, где я много позже получал визы в греческом консульстве.

Отнесли пустые бутылки, сдали их и на полученные деньги накупили пива.

Нет, я никак не был противник того, чтобы посидеть с друзьями за стаканом «хищенки», сиречь разведенного казенного спирта, и поговорить «за жизнь». Но происходило это, как правило, либо на рабочем месте после окончания дневных трудов, либо, что чаще, на берегу у вытащенной из воды байдарки. А все визиты к Лике и Гене связаны в памяти с поддачей. Кроме как вариант с Валерой у них в гостях. Ну, богема! У меня и позже бывали в знакомых журналисты с их приходом на работу «в час утра». Я не осуждаю, упаси меня Боже! Но разница была и есть.

Как раз в ту пору в столицу приехал мой школьный приятель Слава, тот, с которым мы вместе слушали соловьев. Он уже вышел из местного универа и работал в НИИ, мечтая о диссертации. Первое, что он от меня потребовал было: «Веди меня к Лиде». Ну и понятно. В старое время она была явным центром нашей компании с ее нестандартным поведением и стихами. Я было попытался Славку отговорить, сказал, что она отчасти изменилась за последние годы, но он был непреклонен. Ну, пошли. Лика в этот вечер «гудела». Она написала за какую-то колхозницу брошюру «Как я собрала небывалый урожай хлопка». Ей гонорар, таджичке слава, а ихнему ЦК лишняя строчка в отчете Наверх. Несколько под воздействием паров на приезжего она как-то мало обратила внимание, зато стала «доставать» меня. Громогласно заявляла, что ждет от меня ребенка. «Ты знаешь, Славик, что я жду от (называлась моя фамилия) ребенка!» Ну, что я мог на это сказать? — «Хрен дождешься!» Такое впечатление, что мой приятель был несколько ошарашен и слегка разочарован, а ведь я его предупреждал. Во всяком случае больше к ней в гости он не просился.

Я не один, конечно, у них бывал из старых знакомых. Вот еще рассказ (http://www.proza.ru/2016/03/18/2038). Его автор — сын когдатошнего ответственного секретаря редакции нашей республиканской комсомольской газеты, с которым меня в давние времена знакомила Лида. Он и сам достаточно известный в нынешней России журналист из оппозиционных.

Из знакомых этого дома более всего запомнился Олег. Невысокий плотный парень, немного чем-то похожий на известного артиста и автогонщика Фоменко. Лика мне сразу же после того, как нас познакомила, рассказала на ухо байку об его разводе. Дело было так, что редакция послала его в длительную командировку по нескольким поволжским городам. Недели через три он вернулся домой. Выпили с женой за радость встречи, довольно крепко выпили и легли спать. А ночью Олег проснулся и сквозь сон спросил: «Слушай, а где у вас тут туалет?» Некоторая обида и в итоге разошлись.

Мы с ним как-то сразу друг другу оказались симпатичны. Всегда передавали взаимные приветы. А однажды он меня здорово выручил.

Мой младший брат заканчивал заочно факультет журналистики Уральского госуниверситета в Свердловске, ему нужна была стажировка в какой-то большой газете. Вот я его и пристроил к Олегу в «Комсомольскую правду». Ну, это в их мире Фирма(!!) Предмет гордости.(https://nehludoff.livejournal.com/282331.html) С Олегом и Ликой связана еще одна совершенно безумная история.

Вмазал он как-то и во вмазанном состоянии его занесло к ней в гости.

Она на него смотрела с вполне понятным у трезвого человека при взгляде на пьяного отвращением. Почему это ты вполне во взвешенном состоянии, а я, как дура, без единого грамма на грудь?! А он поговорил-поговорил, да и уснул у нее в мягком кресле. Утром ей нужно срочно куда-то идти. Почистила зубы и выскочила за дверь, не забыв ее закрыть на ключ.

Проездила весь день по разным московским местам, а вечером закатилась к подруге на дачу, совершенно забывши про оставленного в кресле приятеля. А тот утром проснулся, обнаружил, что ни Лики с Геной, ни их соседа в доме нет. Ключ французский, так что открыть изнутри, а потом захлопнуть невозможно. Стал ждать хозяйку, потом позвонил в редакцию и сообщил, что задерживается. Его утешили, сказали, что можно без него обойтись до завтра. Но завтра до полудня надо быть обязательно, важное совещание. Посидел еще в кресле, что-то почитал. И понял, что очень хочется что-нибудь съесть. Поискал на кухне и обнаружил в морозилке кусок чего-то белого, очень похожего на сало. Отрезал кусочек и обнаружил, что это мороженая сайда. Кто-то, наверное, попробовал бы вот это пожарить. Я, например. Но наш персонаж был не очень по части готовки, так что сидел остаток дня тоскуя в том же кресле. Этаж седьмой, так что через окно тоже не выбраться.

Когда Лика вернулась на следующий день около одиннадцати и открыла дверь, мимо нее проскочил на сверхсветовой скорости взъерошенный Олег, а обои в ее комнатах были покрыты многократно повторенной надписью «Лика. Ты — сука!»

Кстати, я недавно набрал на Гугле его имя и фамилию. Пишут про него, как про великого фельетониста, нового Власия Дорошевича либо Кольцова. (http://2001.novayagazeta.ru/nomer/2001/82n/n82n-s08.shtml) Черт, я и не знал, что такой великий мастер своего дела. Читал что-то, но без такого уж восторга. Ну, у меня на голове шишка восхищения, видимо, вообще почти отсутствует.