Мои друзья и знакомые

Ну, это вообще-то несколько несправедливо. Игорь и сам был мужчина видный и издалека заметный. Внешность его… Как бы вам объяснить?

Вот, судя по газетам и телевизору — а откуда еще мы с вами узнаем про жизнь? — так по этим источникам судя, представителей злого начала можно разделить на две группы: серийных убийц и сериальных злодеев.

Серийные убийцы все больше походят на нас же с вами, тихих незаметных людей, в толпе не особо бросающихся в глаза. Иначе бы и серийных убийств никаких не было — засекли бы бдительные сограждане сразу после дебюта. Ну, много, если такое Чикатило чуть-чуть на артиста Виктора Павлова походит. Видим мы их лица уже после приговоров в телепередачах и газетных иллюстрациях и дивимся — откуда, мол, что берется?

Сериальный же злодей обыкновенно бывает мексиканского происхождения, в отдельных случаях он служит лицом кавказской национальности в отечественном детективе по произведениям Кивинова либо Доценко. Он обязан иметь черную бороду, такие же глаза и подозрительные манеры. Говорить он должен страстно и непонятно.

Одно должно быть обязательно — злодейства свои он творит не из конкретной выгоды, а по тем же неясным генетическим причинам, по которым заполучил от предков усиленную дозу меланина. Прекрасным образцом такого негодяя является дон Педро Зурита в исполнении Михаила Козакова в бессмертном "Человеке-амфибии". В смысле реальной опасности он, как кажется, должен быть совершенно безобиден в связи с мгновенной идентифицируемостью. У Гарика все это было — сын же оперного певца — и черная бородка, и подозрительное выражение лица. Да еще по каким-то медицинским, не очень понятным для меня, причинам ногти он коротко не стриг, отпуская их почти на сантиметр.

Таким образом, в своей внешности Игорек счастливо соединял упомянутого латиноса Зуриту с гринго Фредди Крюгером. Естественно, что на средний медперсонал это производило неизгладимое впечатление.

Единственное, что несколько не гармонировало с этой демонической внешностью — это простодушное и открытое выражение лица. И то, только до момента, когда он умозаключал, что нарушаются его — или еще чьи-то — гражданские права. Тут Игорь становился грозен и вел борьбу, как Че Гевара — до последнего патрона. Я иногда думал, что его очень спасает невеликий интерес к политике. Разумеется, мнение о Степаниде Власьевне у него было совершенно определенное — но ведь то же, что и у всех. А специально с режимом он не боролся — иначе быть бы ему одним из тех диссидентов, жертв синдрома Снежневского, о которых даже Андрей Дмитриевич Сахаров вынужден был признать, что кое-что имелось на самом деле.

Все-таки, Игорек не только язвы свои лечил. Еще и работал, ездил в командировки, иногда довольно экзотические. Например, испытывая новую присадку их лаборатории к маслу для судовых дизелей, проплавал два месяца в Баренцевом море и Северной Атлантике на крейсере.

Больше всего из романтического маршрута запомнилась ему история, которую он регулярно рассказывал за рюмкой. Будто бы отловили морячки от нечего делать осьминога, а боцман и вспомни, что Игорек что-то об этом звере интересное рассказывал. Наверное, тот книжку Акимушкина "Приматы моря" перед плаванием читал. Там, в этой книжке, в десяти главах рассказывается об осьминогах и прочих кальмарах, какие они смышленые и детолюбивые, а в одиннадцатой приводятся рецепты их приготовления.

Боцман и обратился к ученому пассажиру по этому вопросу. Тот коротко ответил, что для большей съедобности головоногих надо их перед готовкой отбивать. Ответил и забыл. А через полчаса вышел из своей лабораторийки на палубу и увидел жуткую картину. Боцман обутыми в сапоги 45-го размера конечностями старался пнуть осьминога посильнее, а тот, в свою очередь, пытался отползти к фальшборту. Видно, надеялся все-таки избежать кулинарной обработки. Понял Игорь, что боцман не уяснил той подробности, что отбивать моллюска лучше посмертно.

Но и на суше Игорю никак не удавалось обойтись без приключений. Вот приехал он на Горьковский нефтеперерабатывающий завод, в поселок Кстово. День поработал — вечером пошел на телефонную станцию звонить маме, поскольку в номере межгорода нет. Заказал. Сидит на стуле, ждет Москву. Вдруг вбегает какой-то гражданин, хватает стул и бьет нашего друга по голове. Уже падая и теряя сознание, он слышит: "А черт, не тот попался!". Действительно, как потом показалось — ошибочка вышла. Вы скажете — анекдот. Вам — анекдот, а у Гарика сотрясение мозга, вместо командировочных пришлось больничные получать, да еще потом лишний раз приезжать в качестве потерпевшего в Кстово на суд.

История, как соседка по коммуналке обвиняла его в изнасиловании на общей кухне, вообще не может быть здесь изложена, т. к. любой читатель после того примет этот рассказ за научно-фантастический.

На какое-то время жизнь нас развела, когда я ушел в целевую аспирантуру. Однако, выдержал я там не очень долго, и слинял на Севера. Приехал я в Москву в командировку невдолге, сильно довольный жизнью, в новом полушубке, унтах, с запахом водочки, романтическими рассказами о Самотлоре и веселым блеском в глазах. Игорь не устоял и через два месяца я встречал его на нижневартовском аэродроме.

Поселился он в общежитии в одной комнате с еще двумя колоритными сотрудниками нашей конторы. Сообщество это носило неофициальное прозванье — "хохол и два диссидента". Действительно, проживали в этой комнатке два москвича, Игорь и Боря, а также приехавший после аспирантуры из Донецка щирый, хоть и глубоко русскоязычный, именно вот что хохол — Серега Чайка. Он любил жаловаться, что когда он вечером хочет смотреть программу "Время", сожители выключают телевизор и силой заставляют его слушать "вражий голос". Так что у него уже выработался условный павловский рефлекс и он даже в отсутствии соседей в девять ноль ноль включает телик, потом сразу выключает и включает "Спидолу"…

Однажды с Гариком произошло в этой комнате странное событие.

Началось с того, что паренек из соседней комнаты, тоже, кстати, донецкий, наш генпланщик Славка Шнайдер решил поболеть. С утра он зашел к соседям и попросил Гарика позвонить и вызвать врача на дом. И ушел спать дальше. Гарик наш, окрыленный ответственной ролью доброго самаритянина, позвонил, как просили, и дождался врача. Тот пришел, померил температуру, посмотрел Славкино горло — и отправил его на работу. Заодно он посмотрел на Игоря. Посмотрел, заинтересовался, поставил градусник, заглянул в гланды — и выписал ему бюллетень до конца недели.

Слава уехал попутным автобусом на службу — остался Гарик болеть один.

"Дай, — думает, — хоть хорошее дело сделаю. К приходу ребят с работы рыбку пожарю". Он, вообще, хозяйственный. В одиночку проживая, капусту в эмалированной кастрюле квасил. Рыбку солил и грибы мариновал под закусь. Пошел он за рыбкой. А из их комнаты выход на балкон. С одной стороны — головная боль. В смысле дверь утеплять, чтобы вода в графине на столе не замерзала. Все-таки не совсем субтропики. Вот мы с тем же Игорьком у меня уж дома как-то выставили водку на балкон — охладиться. Пока ужин готовили, пока что — спохватились, а водка в бутылке уже наполовину заледенела. Это значит, где-то около -50o по Цельсию за бортом. С другой стороны, балкон по зиме, это как дополнительный холодильник на пару тонн вместимостью.

Вот у Игоря, Сережи и Бори там продукт и хранится в виде камня. В том числе — поленница налимов, штук десять. Смерзлись. Начал Игорь пару рыбок отдирать. То ли действительно из-за болезни ослабел, то ли извечная его везуха сработала, но не рассчитал силы, налим вырвался из рук — и по стеклу с размаху. Балкон-то застекленный, иначе совсем бы их выморозило. Пробивает рыбина остекление — и вместе с кусманом стекла падает вниз с восьмого этажа. А в ответ снизу доносится дикий крик.

Что, как — Игорь выяснять не стал. Юркнул обратно в комнату, забился, как потом Серега излагал, под кровать. И ждал — не то сожителей с работы, не то милиции. Полагал, что вот-вот его должны арестовать за убийство или хоть повреждение человека на улице. Пока второй из сокамерников, Боря не убедил его, что пострадавший, наверное, отделался испугом и утешился, подобрав налима.

Сначала он работал у меня под началом. Но для полевой работы Игорь не был создан, как я не создан для работы с лабораторным стеклом. То есть — энтузиазма у него было навалом, а умения и изначальной приспособленности — не очень много. Начальник нижневартовского цеха подготовки нефти Каусар Карамеевич Багаутдинов вообще-то меня очень уважал за умение произнести его полное имя без ошибок. При том, что природные татары — и те сбивались. Но сравнения с Игорем я у него не выдерживал.

"Разве Сергей Александрович это ушёный? — говорил он, — Приезжает, как простой оператор в валенках, в полушубке в рукавицах и давай свои замеры делать. Вот Игорь Макарович — это ушёный! В нейлоновых носочках по сугробам лазиет!"

— Гарик, почему я такие вещи должен от эксплуатационника слушать? Почему ты не оделся как следует?

— Ты понимаешь, я так торопился!

Что значит — торопился? А если в следующий раз ты обморозишься?

Не говоря о технике безопасности — что я Наталии Ивановне скажу?

В общем, когда в соседнем заведении понадобился научный сотрудник по аналитическому контролю содержания реагентов — я рекомендовал Гарика и там он работал не в пример успешнее, чем у меня на промысловом эксперименте. Ну, так и школа была — во ВНИИ НП таким вещам учили хорошо. Он еще в бытность там объяснял друзьям под легкой мухой проблемы своей диссертационной работы: "Вы же понимаете, работа комплексная — тут и анализ, и синтез". — Он имел, ввиду, конечно, химанализ и таковой же синтез, и был не на шутку обижен, когда я ему сказал: "Нечего задаваться — это вообще путь всякого познания. Читай Гегеля". Перешел он на новую работу в ЦНИЛ — Центральную Научно-Исследовательскую Лабораторию объединения "Нижневартовскнефтегаз", но компанию сохранил старую. Да и вообще все люди, имеющие какое-то отношение к научной работе, жили в городе в те годы достаточно дружно.

Быт, конечно, был немного безумным — ну, так у кого в стране бытовых проблем не было? Надо сказать, что именно в тот момент, когда приехал я, зимой 1976 года, кое-что в магазинах в смысле еды еще было. То есть, свежих молочных продуктов просто неоткуда взять. С пивом, как справедливо заметил поэт Евтушенко в поэме "Северная надбавка", был пока неурожай, потому что до изобретения баночного советская наука еще не дошла, а ближайший пивзавод в Cургуте, а жэдэ работает не совсем регулярно. Полгода назад в город пришел под фанфары и съемки кинохроники первый паровоз и теперь ожидается второй. Вареная колбаса — предмет завоза в рюкзаках из Москвы, вместе с майонезом, заменяющим сметану в борще. Со свежими фруктами тоже напряженка.

Но сухого молока навалом, копченой колбасы тоже. В мясных отделах бывает оленина (очень рекомендую) и постная югославская свинина.

Какой-то странный консервированный сыр в банках вроде шпротных.

Картошка есть, лук тоже. Болгарские и венгерские банки с маринадами и соками. Водка в жутком дефиците, да и то кошмарная, как говорили "импортная, из Камня-на-Оби". Но в наличии недорогой и вполне приличный югославский бренди под названием "Виньяк". Если учесть, что большая часть северян приехала не с Бульварного кольца и не с Невского — то дома, на Большой Земле, в Сызранях и Омсках они такое посчитали бы за построенный Коммунизм. Да, и еще навалом всесоюзного дефицита индийского чая "cо слонами".

Все это одно за другим исчезло из обращения за полгода. Кто-то наверху справедливо решил, что деваться северянам все равно некуда, а на всех не запасешься — так что корм им можно завозить по общесоюзной норме.

Два, скажем, кило мясоколбасных изделий в месяц по талонам. И двести граммов сливочного масла. Буровикам дополнительно по килограмму колбасы за тяжелые условия работы. А в утешение по всему городу расставили фанерные щиты с лозунгом "Всё, что совершается в этом суровом краю — это настоящий подвиг!" и подписью — Л.И.Брежнев.

Мне, вообще-то, объяснения нынешних "новых красных" о вражеской пропаганде, оболванившей советских людей и настроившей их против социалистического рая, кажутся несколько академическими. Но до осени этого года еще что-то в продаже есть. Заходим мы, скажем с моим новым приятелем и старым северянином Виктором в магазин "Тайга". Продают краковскую полукопченую. "Дай, — думаем, — и мы купим к ужину".

Отстояли не очень большую очередь, я и говорю продавщице: "Мне триста граммов" — Она не расслышалa и говорит мне: "Гражданин, мы больше, чем по пять кило не взвешиваем". Я ей снова про триста граммов — она мне опять про пять кило. Тут Витя прервал нас и говорит: " Ты кончай свои московские штучки и бери как все — пять кило! Девушка, взвешивайте, всё в порядке".

Гарика перебоями советского снабжения не напугаешь — недаром он много по стране в командировках мотался. Он, как человек опытный, и на Север работать приехал с маленьким чемоданом одежды и большим рюкзаком апельсинов — "на взятки". Да и вообще он был не нытик, при всех своих злоключениях. Относился к жизни со спасительной долей юмора. Жена вспоминает, как несет она из молочного десяток бутылок удачно купленного кефира в двух авоськах и боится поскользнуться и разбить на гололеде. А навстречу ей Гарик. Она радуется: "Посмотри, — мол, — Игорек, чего я добыла!"

Он ей: "Ну скажи, вот вернешься ты в Москву — ведь половину жизненной радости потеряешь? Там кефира навалом — никакого удовольствия от покупки". Донести помог — он вообще друг верный, помочь всегда и во всем готов.

Жена тут вспоминала, как за успехи в соцсоревновании местком выделил мне палас синтетический гэдээровский ярко-рыжего цвета. А как забирать — я в командировке. Так друг Гарик нес четыре километра эту свернутую трубу трехметровой длины на плече в жуткий ветер, и его время от времени порывами разворачивало через фордевинд, как яхту.

Тоже моя жена вспоминает, как собирается она лететь в отпуск, сменять меня на вахте с дитём в Пярну. Отпуска-то северные, по шесть недель, как раз парню все лето на море обеспечено. Оказалось за два дня до отъезда, что у нее в доме шаром покати — только и есть, что хлеб и банка какого-то болгарского салата. В столовую ходить неохота, в магазине в очереди стоять — тоже. Она и пожалуйся Головину, они тогда вместе работали. Пожаловалась и забыла. Глубоко вечером звонок. Кто? Игорь.

Пришел и полиэтиленовый пакетик протягивает, а в нем десяток яиц, что в ту пору в городе большой дефицит. При этом непонятно как дошел, хоть и на дворе ночь совсем белая, потому что лыка не вяжет. То есть, как бы не наотмечался — о друзьях и их нуждах забыть не в силах. Очень для него типичная история.

Вот передо мной фотография более чем сорокалетней давности. Встреча Нового, 1977 года в одном из бараков-"деревяшек" Нижневартовска. Но фото все мы достаточно молоды: и я, и мой герой, Игорь Головин, и хозяйка комнаты, наша сослуживица красавица Лида, в которую Гарик тогда же платонически, бесповоротно и безответно влюбился на весь пятнадцатилетний остаток своей жизни. Он вообще для меня — образец верности: друзьям, привычкам, маме своей, которую он любил и почитал безгранично, хотя и пытался иногда против нее бунтовать. Ну, например, уехать на Север. Все-таки через четыре года он вернулся в Москву, потому что Наталия Ивановна стало часто болеть, а сестре он присмотр за мамой не доверял.

Об его похождениях романы можно писать, но в этом маленьком рассказе достаточно еще нескольких, зато красочных, эпизодов, а там еще, Бог даст, вернусь. Я Гарика, очень любил, хоть и подкусывал постоянно, и сейчас мне и другим Игоревым друзьями его сильно недостает. Про мать-то, сестру и дочь Таню уж и разговора нету. Пропал он году в девяносто втором. Расстался с приятелем на "Библиотеке имени Ленина", чтобы ехать к себе на "Алексеевскую". И с концами. И с милицией его искали, и с экстрасенсами, и на частного сыщика скидывались. Нет ни результатов, ни надежды. Лет двадцать назад, когда я в госпитале Маунт-Синай провел после операции неделю под наркозом, было у меня несколько навязчивых ситуаций. Одна из них — мы с Гариком беседуем, и я у него все выясняю — куда ж он задевался? А он отвечает, как всегда: подробно, взволнованно и не совсем по существу.

Так что уж встретимся только в будущей жизни. И то, если она есть, что маловероятно.

Какое-то время он работал под моим непосредственным начальством в нашей научно-проектной конторе. Даже получил комнатку в коммуналке, но потом, как уже сказано, перешел в ЦНИЛ. Собственно, он и там не так долго проработал, потом он еще и оказался в фирме под названием «Самотлорнефтепромхим», занимавшейся применением химикатов при нефтедобыче. Но душа тянула его к старым приятелям.

Да у него сложились приятельские отношения и с краснодарскими командированными, приезжавшими к нам на обследования газопроводов.

Получилось как-то летом, что моя жена с сыном были полтора месяца северного отпуска на Карпатах. Квартира стояла пустая и руководитель краснодарцев Володя Фридланд попросту жил у меня в комнате моего сына. Володя страстный грибник и за день работы на месторождении у него набирался приличный мешок грибов. Вечером все это выгружалось на большую сковороду и полужарилось-полутушилось. Разумеется, к столу приходили и другие ребята из его команды. Так вот, когда грибы были уже почти готовы и с кухни слышалось шкворчанье, Фридланд, как правило, говорил: «Ну, сейчас появится Игорек». И действительно раздавался звонок и появлялся Гарик с очень деловым видом и поллитрой подмышкой. Конечно, ему все были рады, парень-то, располагающий к себе.

Он бывал у нас и в другое время. Среди прочего, иногда приходил с полотенцем и мочалкой. Дело в том, что мы жили в одном из двух домов города, где горячая вода была круглый год. Вторым был девятиэтажный дом по кличке «Дворянское гнездо», где проживало городское партийное и прочее начальство. А у нас два подъезда занимала гостиница, в которой жили японские и американские специалисты, приехавшие на строительство газоперерабатывающих заводов импортной поставки.

Поэтому в подвале стоял бойлер и когда по всему городу с окончанием отопительного сезона отключалась подача горячей воды, мы у себя этого не замечали. Поэтому к нам и приходили наши приятели попросту помыться. Гарик даже чаще других.

Пара связанных с этим эпизодов отложилась в истории. Как-то Головин пришел к нам и уединился в ванной. Мы тем временем собрались поужинать, жареная картошка на столе, огурцы и капуста, ждут своей минуты, продукт разлит. А Игоря все нет. Я повел проверить — в чем дело. Оказалось, что он хорошо намылился, но когда пришло время смывать пену, то вода кончилась. Просто прекратилась подача, у нас в городе это бывало. Ну, и стоит он в ванне весь в мыле, не знает что делать. Мы уж после этого извлекли полезный опыт и всегда заранее наливали тазик с горячей водой и уж потом брались за мыло и мочалку.

Вторая история еще более трагическая. Пришел опять наш друг помыться и мы опять собрались поужинать. Ждем его. И вдруг я выглядываю из кухни в коридор и вижу Игорька ползущего по полу. Что такое? Оказалось, что он поскользнулся в ванной и что-то себе сдвинул в позвоночнике, идти вертикально не может. Ну, целая история была с его доставкой сначала в поликлинику, а потом домой. В общем, медицина ему прописала на неделю пребывание в кровати строго на спине.

Привело это к несколько неожиданным последствиям. Его соседка по коммуналке Валя, наша сотрудница-проектировщик, достаточно милая девушка родом из Донецка, по конторской кличке «Быстроногая Нельма», как бы сказать, воспользовалась Игоревой беспомощностью и забеременела от него. Мою, скажем, жену это очень воодушевило, она все время ему говорила: «Женись, Игорек! Придет старость — тебе же некому будет стакан воды подать». Он, несмотря на не очень удачный опыт первого своего брака, в принципе не возражал. После его отъезда с Севера, Валя приезжала к нему в Москву. К сожалению, она не очень понравилась Игоревой маме Наталье Ивановне, та своего мнения скрывать не стала, а перечить матери Игорь был не приучен. Так что нового брака не получилось. Лина моя очень горевала об этом.

Да, так давайте вспомним смешной эпизод, чтоб о плохом не думать. В ноябре либо декабре, наверное, семьдесят шестого идем мы с работы пешком. Я, Гарик, Витя вышеупомянутый, еще один наш близкий приятель Валера, и Алла, та самая, которая меня от кота-людоеда спасает в последнем эпизоде рассказа "В мире животных". Прошли промзону — вошли в жилые районы. Снежок идет, не так холодно. Типа, как здесь говорят, "Белого Рождества". Прелесть. Зашли в булочную. Мы все по буханочке купили, Игорь задержался, так что мы вчетвером присели на большом низком подоконнике возле входной двери — на Гарика смотрим.

А он с кассиршей склочничает. Она ему вместо сдачи пытается подсунуть пачку того самого индийского чая, а он не соглашается, требует, чтобы монетками отдали. То ли ему эта мелочь для чего-то нужна — то ли решил, что тут его гражданские права ущемляют. Разговор на повышенные тона перешел, уже слова "Жалобная книга" прозвучали.

А самая эта книга висит на задней стенке возле двери в подсобные помещения. Белая общая тетрадь, в белом картонном кармашке, на белой стенке возле двери, крашенной белилами. И вот эта дверь немножко приоткрывается, из-за нее высовывается рука в белом халате и берет эту тетрадь. Мистика — в смысле, триллер. Валера на весь магазин, а что там — магазин, одна не очень даже большая комната и всё, заявляет: "Смотри, Головин, твою Жалостную Книгу крадут!" Гарик, как горный орел, одним прыжком всю комнату перелетел и эту таинственную руку ухватил. Не отдал Жалостную Kнигу!

Тут задняя дверь распахивается и набегает куча торгового народу. Крики, шум, милицию надо вызывать! Он на Марью Иванну напал! За руку схватил! Избил! Изнасиловал!

Что такое, думаю, что же в нем, бедняге, такого есть от сексуального маньяка, что опять такие обвинения. "Хорош веселиться, — говорю, — ребята! Надо Головина выручать". Встали мы, подошли к виджилянтам и начали им вопросы задавать, из которых они быстро поняли, что есть нежелательные свидетели и милицию вызывать, может быть, смысла и нет. Не настолько, я думаю, прикормлена. Не винный магазин-то и не мясной. Но тут им было подмога пришла. Объявилась роскошная дама в лисьей шубке, которая лично видела, как этот тип избивал женщину, и готова дать показания милиции. Но ее мы быстро нейтрализовали. Алла спрашивает:

— А Вы, собственно, мадам, кто такая?

Та сходу:

— Я? Я — простой покупатель!

— А если Вы — простой покупатель, то откуда у Вас полная авоська ТВЕРДОКОПЧЕНОЙ КОЛБАСЫ?! У простых покупателей такого не бывает!

Дама как-то сразу исчезла. Вот, на самом деле, понятно, отчего москвичей и ленинградцев народ недолюбливает. Алла с Проспекта Ветеранов, я с Тверского бульвара.

Подхватили мы Игоря от греха и пошли все вместе к Валере домой чай пить. К слову сказать, индийский чай уже через месяц стал в городе жутким дефицитом.

Этот рассказ, появившийся в Сети в 2002 году, привел к несколько неожиданным последствиям. На него откликнулась Игорева дочь, ранее упомянутая Татьяна. Оказалось, что она за проведшие годы выросла, уехала вместе с матерью в Штаты, вышла замуж и живет в Калифорнии.

У нас с ней завязалась не очень частая переписка. Судя по фотографиям, Танечка вполне оправдала надежды, которые подавала в детстве и выросла красавицей. Она, разумеется, замужем. Русский язык, судя по письмам, сохранила, но, конечно, стала уже полной американкой, прихожанкой одной из многочисленных американских протестантских церквей. От меня она узнала о существовании Вали и ее сына, приложила немалые усилия, но сумела их разыскать и сейчас поддерживает со своим сводным братом более или менее постоянный контакт. Так что получилась от моих воспоминаний какая-то польза. Я этому очень рад.

Андрей

Золотистого меда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго…

(Осип Мандельштам, 1917 г.)

На майские 94-го года мы поехали за границу. В Крым. В Ялту, и именно, что в гостиницу "Ялта", где нам при старом режиме век бы не бывать. Там мы, с российскими рублями да еще и с резервными долларами на крайний случай, при украинских ценах почувствовали себя знатными интуристами. Пробовали блюда самых разных кухонь в расплодившихся ресторанчиках, особенно была хороша крымско-татарская, бродили по паркам, удивительно ухоженным для "переходного периода", доходили до Учан-Су и Ливадии, купались каждый день в подогреваемом открытом бассейне, гуляли по эспланаде над штормящим морем… В общем, "… и жизнь хороша, и жить хорошо". Вот нигде так хорошо, как в Крыму, не бывает — ни в Испании, ни в Израиле, ни во Флориде, нигде. То-то что — "вкус, знакомый с детства". Как татарская кисленькая и тоненькая пастила с семечками.

Или яблоки "медовка".

Что еще в Ялте привлекает — есть в поселке Магарач старый друг Андрей Андреевич, ИОХовский бывший киповец по прозвищу "Космонавт".

Если кто не знает, что значит — "киповец" и чем он занимается, то достаточно сказать, что Андреевы должность и работа таковы же точно, как у сказочного Гоши из оскаровского фильма "Москва Слезам Не Верит". От подавляющего большинства остальных институтских техников он прежде другого отличается тем, что не торгуется, когда срочно нужны его услуги. Повыпендривается, подемонстрирует ученому человеку его беспомощность — и чинит, не требуя немедленно положенный спирт, как другие киповцы, слесаря и стеклодувы. Но, конечно, когда Энди нужен спирт — он заходит в ближайшую дверь, сознавая себя целиком в праве. Это его и погубило. "Космонавт" он потому, что когда-то по пьяной лавочке на институтском вечере спланировал в пролет с пятого до первого этажа, однако остался жив, только несколько ребер потерял и кое-что из внутренних органов.

Я уже описывал однажды один наш с Энди жизненный эпизод, сейчас воспроизведу здесь. Вот однажды, дело было как раз в Институте Органической Химии им. Зелинского, поймал он меня на лестнице и велел срочно добыть ему 100 мл " сивушного масла". Для понятности, сивушными маслами называют в обиходе смесь высших спиртов, изопропилового, бутилового, изоамилового и т. д. а также других родственных веществ, альдегидов и пр., которые образуются при брожении как побочные продукты и придают характерный вкус неочищенным продуктам перегонки: самогону, сакэ, разным видам виски, чаче, ракии и т. д… Вкус, да и запах этих напитков определяют как раз эти вещества, в ходе выдержки они взаимодействуют с экстрактивными веществами древесины клепки — соотношение компонентов меняется, меняется и вкус. Вот, скажем, технология производства русской и польской водки принципиально отличается от технологии производства других крепких напитков тем, что направлена не на облагораживание вкуса этой "сивушной составляющей", а на ее как можно более полное удаление. ну, на вкус, на цвет, сами понимаете…

Неплохо все эти дела изложены в книге "Чай и водка" нашего великого кулинарного писателя В.В.Похлебкина. Ну, не химик, конечно, а гуманитарий, кое-где заносит его. Я лично вкус скотча, бурбона и саке, да и хорошего фруктового самогона люблю, но пить не могу — у меня много лет аллергическая реакция на изопропиловый спирт, слишком много с ним в свое время работал.

Виноват, замечтался.

Да, так получил я заказ, а сам понять не могу — зачем бы ему эта смесь?

"Слушай, — говорю, — Андрей Андреевич, а зачем это тебе?" — Андрей мужик вспыльчивый, начал обижаться, мол, друг я ему или не друг, что вместо помочь с вопросами пристаю. Наконец после десяти минут ора и взаимных оскорблений выяснилось — что в прибор заливать. Тут меня и осенило: "Слушай, может быть не сивушное — а силиконовое?"

Собеседник мой как бы на полфразе остановился и говорит " Ну, может и силиконовое, а какая разница?"

Тут оказалось, что на нашу лестничную беседу собрался народ — послушать. В том числе — директор наш, в ту пору член-корр, а невдолге академик Кочетков Эн Ка. Ничего был мужик, длинный как жердь и без этого, без сознания своего величия на каждом шагу. Тоже, конечно, не без тараканов, к примеру, он очень недоволен был, что Сережа Никитин дисер защищает. "Почему, — говорил, — в моем институте должен Высоцкий кандидатский диплом получать?" Ему объясняют, что — не Высоцкий, а Никитин, а он свое: " А какая разница?" Ну, а тут он решил в разговоре с народом поучаствовать. Меня он, конечно, не дифференцировал, мало ли тут целевых аспирантов шастает, ну, а Андрея Андреевича все знали. Хотя бы и по его "космическому полету".

Так что заметная фигура мой собеседник. Вот великий ученый ему и говорит: "Разница между очень большая. Сивушное масло еще можно как-то пить, а силиконовое уже никак нельзя". Пошутил, значит, ну, и Андрюше тактично про его позапрошлогодний промах мимо перил указал.

Эмигрировал мой друг в Крым в семьдесят седьмом, главным образом от желания жить натуральной жизнью в саду. Сменяли они с Валентиной Юрьевной свою двухкомнатную на улице Дунаевского на четверть дома с садом под Ялтой. Сначала Андрей по академическим накатанным рельсам собрался работать в Никитском Ботаническом, мэнээсом на установке ЯМР, но почти сразу понял, что научников на Южном Берегу за людей не считают. Серьезные люди тут те, кто работает сутки, а трое для сада свободны. Хорошо еще, чтобы можно было красть стройматериалы.

Все-таки какое-то время Андрюша себя найти не мог. При Всесоюзном НИИ Виноградарства и Виноделия "Магарач" есть опытный завод, как раз в их поселке. Пять минут ходу. Пошел Энди туда. Взяли его сразу начальником цеха, что все и сгубило. С приборами он разобрался быстренько, а вот на вторую неделю приглашает его к себе секретарь парткома и начинает обсуждать — каким кружком сети политпросвещения Андрей Андреич будет руководить? Лучше бы, с учетом его высшего образования, чтобы по политэкономии. Андрей разъясняет, что он беспартийный. Секретарь ему на это, что такое дело легко поправляется, для руководителей у нас ворота в партию открыты, поработаете, Андрей Андреич, рекомендуем Вас в кандидаты, а там и…

— Да я не хочу, — объясняет ему новый начальник цеха. Тут-то секретаря и осенило.

— А Вы А.А., случайно, не диссидент?

— А Вы откуда это слово знаете? — в свою очередь спрашивает Андрюша.

В общем, на винном заводе он тоже не зажился. Еще был Ялтинский Молококомбинат, Тут он тоже было попал в начальники цеха, на второй день оказался на планерке, где три часа с половиной часа обсуждался вопрос о необходимости покупки для операторш белых халатов. К концу совещания он дописал заявление на увольнение по собственному желанию и дал себе зарок, что больше на руководящую работу выше старшего дворника не пойдет. На какое-то время он прижился машинистом подвесной дороги с пляжа в санаторий "Донбасс". Я у него там бывал, ну, скажу вам, и вид оттуда! Андреев пульт в будке возвышался над всей Ялтинской бухтой, над рощами, санаториями, виноградниками и домиками. Над пляжами и теплоходами на рейде. Сам Андрей с выставленной вперед бородой и с рукой на рубильнике канатки более всего напоминал инженера Гарина, который вот-вот утопит североамериканский флот. Энди вообще имеет впечатляющую наружность. Тощий, длиннорукий, всегда немного нахохленный, с острой рыжей бородкой a la Lenine и с постоянно вызывающим выражением зеленых нахальных глаз. Что не красавец, то не красавец, он, по моему, и не претендует. Но ясно, что в какую-нибудь другую эпоху был бы он бретёром, "грозой шелковых камзолов", губителем девичьих репутаций. Последнее, правда, сохранилось и в период "развитого социализма", только что у подавляющего большинства его подружек губить было нечего. Специализировался он, скажем прямо, по среднему медперсоналу, как и другой мой приятель — Игорек.

Собственно, и его жена Валя тоже ведь медсестра.

Окончательно он осел слесарем на строящейся второй очереди городских очистных сооружений на Второй Массандре. Тут, вот именно, двенадцать часов вахты, а потом двое суток свободны. Сооружения пока не работали, да их, как кажется, до сих пор за прошедшие сорок лет так и не запустили, все строят. Так что, " с говном пока дело приходится иметь дело только на профсоюзных собраниях", — объяснял Андрюша. Все-таки полностью слиться с местным населением он не слился. Что-то мешало.

Может быть, уникальная по тем временам коллекция джазовых пластинок. Джаз он любил, построил самодельный проигрыватель хай-фай с прецизионным, люди говорили, что вполне патентоспособным, уравновешиванием звукоснимателя. Над качеством воспроизведения трясся больше, чем крымский куркуль над своей грядкой. Да и вообще хобби у Энди хватало. Не говоря о буддизме, суфизме и прочих модных фенечках, которые он менял не реже, чем раз в год. Только не надо думать, что он слепо следовал подхваченной идеологии. Производилась творческая доработка и адаптация к общему комплексу пристрастий и вкусов. Думаю, что Будда Гаутама, скажем, мог бы и не узнать свою идеологию в тех взглядах, которые Андрей проповедовал с совершенно небуддийской страстью.

Что никак не могло в него проникнуть, так это всякие варианты "социализма с человеческим лицом", которыми увлекался я. Андрюша был "диссидент с детсадовским стажем". По моему, это как-то было связано с судьбой его отца, но подробностей я не знаю. Не спрашивал.

Во всяком случае, членства во Всесоюзной Пионерской Организации им.

В.И. Ленина он избежал и, по собственным воспоминаниям, в пионерлагере торчал, как несоюзный ребенок, на левом фланге после самых низкорослых пионерчиков. Да и вообще в той нашей компании он, 33 пожалуй, был самым правым по взглядам, а я считался "густорозовым".

Во всяком случае, когда наш общий друг Володя Бр. мечтательно говорил: "Вот бы хоть под старость пожить в Обществе Потребления!", — я ему отвечал, что-де, "не к лицу корове черкасское седло" и, что"… придет это общество — так как бы нам с тобой, Вова, не пожалеть".

Вот, вспомнился мне один августовский воскресный вечер семьдесят пятого года. Мы с Андреем и еще с одним нашим приятелем Б.Б.Б. готовили у меня во дворе институтскую сборную яхточку "Мева" к туристским гонкам на Парусном Берегу. Потом, конечно, сели ужинать.

День и вечер на редкость. Не жарко, но светло, даже в мою коммунальную комнату под вечер лучики попадают. Выпили клюквенной под вареную картошечку с селедкой. Что-то у нас разговор попал в Рейкьявик, где городской муниципалитет об ту пору единогласно запретил держать собак. Тамошние диссиденты в Альтинг — а самый древний парламент Европы подтвердил. На фермах и в поселках — пожалуйста. А в столице нельзя. Такие вот гримасы буржуазной демократии. Боря, как ярый собачник и борец за гражданские права, конечно, всей душой против. Я, хоть к собаководству равнодушен, его поддержал, поскольку вообще коллективную волю недолюбливаю. А Энди со всей своей страстью за рейкьявикских олдерменов: "Действительно, — говорит, — совсем обнаглели! Сегодня собак разведут, а завтра вообще колхозы везде порасставят. Всем раздадут щенков и велят на госпоставки стокилограммовых коблов сдавать. Защитим свободу любой ценой! А кто не согласен — пусть на лесоповал идет! Пусть, суки, на своей шкуре прочувствуют!" — Ну, естественно, мы с Борей объединились, заклеймили Эндины взгляды, как тоталитарные, и стерли его с лица Земли. Я даже так прокомментировал под следующий стакан, что: "Обратите внимание, как марксист с буржуазным либералом сразу нашли общий язык в борьбе с фашистской угрозой. Все-таки, Народный Фронт — это не сталинистская выдумка, а естественное стремление людей доброй воли к объединению против диктатуры" — "Ага, — говорит Андрей, — причем, обрати внимание, Борис Борисович, он сейчас с твоей помощью меня уделает, а потом за тебя примется. Это у них называется "Углубление Революции"".

Он вообще довольно оригинальный мыслитель типа, вернее всего сказать, известного Григория Сковороды — "Мир ловил меня, но не поймал". Это с ним мы разработали на сельхозработах под Коломной две нашумевшие в свое время и в определенных кругах модели: "Доказательства несуществования Заграницы" и "Проект построения в СССР общества, абсолютно лишенного человеческой зависти". Надо бы опубликовать, кстати. Уж солженицынскому проекту обустройства России точно не уступало. Имя малороссийского философа напомнило мне об Андрюшиных взглядах на украинский вопрос. Я, правда об этом в другом месте уж писал. Ну, повторю. При своих явно хохлацких фамилии и корнях сам он был коренным москвичом, и ко всяким народностям относился с подозрением. Так и то сказать, наблюдая целевых аспирантов-националов в московском академическом институте, какой можно сделать вывод? Мы с одним среднеазиатом экзамен по Истории КПСС вместе сдавали, так он меня спрашивал: " Скажи, — мол, — Сережа, эти декабристы, они же помещики-капиталисты были, зачем они против царя шли? " Переезд на Южный Берег Крыма сделал для Энди актуальным именно вопрос о второй нации восточного славянства.

Поскольку он, утомившись от обилия в Крыму вывесок, содержащих I с двумя точками, и прочих официальных свидетельств принадлежности Крыма к Украинской ССР, стал тогда ярым украиноненавистником.

Памятником этого стала разработанная им этническая классификация, по которой все человечество делилось на:

 РУССКИХ, в число коих входили собственно русские, русскоговорящие евреи, прибалты, а за рубежом все те нации, которые сейчас именуют "золотым миллиардом", включая и японцев;

 ХОХЛОВ, что включало собственно украинцев, а иногда, под настроение, также южных славян (сербов и болгар, прочих он не дифференцировал);

 УЗБЕКОВ, куда входили все остальные народы мира (белорусы, казахи, китайцы, собственно узбеки, киргизы, якуты, молдаване, гагаузы, латиноамериканцы, черные африканцы, арабы, курды, евреи — горские, бухарские и сефарды, индусы и т. д.).