Золотой остров. Часть 2

Старик обреченно стал опускаться на подушку. Рука обмякла и упала. Лицо становилось воплощением разочарования.

– Вы с ними заодно… Мой мальчик останется не отомщен…

Испанец угасал на глазах. Уот, видя безнадежность своих стараний и понимая, что старику уже ничем не помочь, все же пытался его успокоить, чтобы тот хоть умер с утешительной мыслью.

– Я разыщу палача вашего сына! Слышите? Я непременно выполню вашу просьбу!

– Не-е-ет… – Старик катастрофически сдавал. – Коль вы заодно с ними… Коль мисс Штейла здесь…

– Что!!!

Уоту показалось, что сердце сейчас остановится. Он упал на колени перед стариком и заорал:

– Как, как вы говорите ее зовут? Где вы ее видели? Где?

Старик умирал. Последние остатки жизни угасали в его теле. Глаза, и без того бесцветные, мутнели, веки закрывались. Губы шевелились, издавая невразумительные звуки. Последним, что мог с трудом расслышать Уот, было:

– Нет… Штей…

Испанец издал предсмертный хрип и умер. Уот еще долго стоял, боясь пошевелиться и стараясь понять, осмыслить поразившую его новость.

Было время, когда пираты, впервые увидев этот остров, назвали его Зеленым. Уж на что огрубевшие у них души, но и их тронула необычайная красота буйной зелени. Теперь же не до любования природой. Страх поселился на острове. Дикий, холодящий душу, животный страх. Мы уже не раз говорили, что опасность, которую видишь, не столь ужасна, как незримая. Ремесло бро-дяг заключалось в каждодневном риске. Но идти навстречу противнику со шпагой в руках, имея возможность сразиться не на жизнь, а на смерть – это совсем иное, нежели ежечасно ждать ее, обещающую придти внезапно, исподтишка. Каждое дерево, каждый куст таил в себе смерть. Где гарантия, что из той вон расщелины в скале не выскочит незримый убийца и не нанесет свой ужасный удар? А самое страшное, что им не оставалось выбора. В морских сражениях он есть, способов противостоять сопернику великое множество, а здесь, и это оставшиеся теперь уже прекрасно понимали, обязательный исход этой жуткой драмы – их собственная гибель. Теперь уже предыдущие смерти не казались случайными, с ужасающей ясностью стало понятно, куда тянулась эта жуткая нить убийств и какой должна быть логическая развязка.

Дни проходили за днями. Шестерка оставшихся продол-жала жить в постоянном страхе. Нет-нет, их было семеро, но Роберт Гоббс по-прежнему находился на унизительной привязи, куда его посадили еще в самом начале. Раньше пираты в своих треволнениях (имеется в виду последняя кровавая резня) попросту не думали о нем, но потом решили все оставить на своих местах, хотя Гоббс и взывал к ним, моля освободить. Но где гарантия того, что капитан не горит желанием отомстить за причиненные обиды? И получится так, что к одной проблеме шестерка прибавит другую. Имея одного злейшего врага, сама же развяжет руки и второму. Нет, усугублять ситуацию не стоит! И Гоббс по-прежнему остался заложником надоевшей до чертиков треклятой пальмы.

Понимая, что незримый убийца пытается расправиться с ними по одному, пираты старались делать все только вместе, сообща. Хотя, кроме добывания пищи, охоты, рыбалки, они ничем в эти дни больше не занимались. Шалаш для шестерых был тесноват, но все же спали вместе. Тесней прижавшись друг к другу, неся по очереди вахту, коротали ночь за ночью. При малейшем подозрительном шорохе бодрствующий сразу будил остальных. Даже справлять нужду старались вместе, зная, сколь опасно отлучаться одному в темноту ночи. Утром, выходя из шалаша, бросали любопытные взгляды на Гоббса, ведь всю ночь он оставался один. Поглядывали с немым вопросом: не расправился ли с ним незримый убийца прошлой ночь? Но для Роберта, казалось, опасность не существовала. И это удивляло пиратов. Коль уж незримый убийца задался целью уничтожить всех, почему он так упорно игнорирует Гоббса – самую беззащитную, а потому и легкодоступную жертву? Что-то здесь не так! Да еще непонятные знаки-метки в виде золота и драгоценных камней на каждом из трупов! Что все это значит? Какая логика происходящего? Чем больше задавались пираты этими вопросами, тем непонятней и ужасней выглядела ситуация. Отчаянные морские рубаки, казалось, раньше и чувства-то такого, как страх, не ведавшие, теперь только им и жили. Как все переменчиво под Солнцем: совсем недавно мысли и разговоры пиратов вертелись вокруг сокровищ и того, что с ними связано, теперь же они об этом практически не вспоминали.

Прошло еще несколько дней. Отправляться в горы за козами, да в дебри за дикими свиньями пираты уже не решались и постепенно подзабыли милый прежде вкус свинины. Приходилось ограничиться рыбной ловлей да ходить на черепах. Охотились на открытой местности, держа в поле зрения друг дружку и не опасаясь неожиданного нападения. С безопасностью поэтому было более-менее нормально, а вот сама ловля доставляла хлопоты. Уж больно примитивны средства лова. Тут-то пираты и пожурили мысленно себя за непредусмотрительность. Ведь в свое время они припрятали в пещере, помимо сокровищ, казалось бы все. Там, как мы уже говорили, находились бухты толстых морских веревок, запасы спиртного, бочки с порохом, иное добро, а вот сети, элементарной сети, и не припасли. После нескольких дней неудачной ловли (что можно было добыть голыми руками?) изрядно проголодавшись, пираты решили сплести сеть из луба дерева макоа, что и сделали.

Первый же улов оказался необычайно удачным, так что вечером пираты могли позволить себе пирушку, на которой, наевшись до состояния «не могу», они с погрузневшими животами дружно потянулись к шалашу на ночлег.

– А вы не заметили, братцы, что все нападения случаются как раз в ту ночь, когда вечером накануне у общего костра устраивалась пирушка? – заметил один из пиратов, вытягивая с наслаждением ноги на своем нехитром ложе.

– К чему ты это, Том?

– Да к тому, что сегодня мы тоже славно попировали.

– Не навлекай беду глупыми пророчествами. Что ты равняешь? Тогда все перепились, ни черта не соображали. Бери нас хоть голыми руками.

– Он и взял…

– Да не тереби душу, дьявол! Говорю тебе, рассудок тогда от вина помутнел. Сейчас-то ничего подобного, мы в своем уме.

– Да так-то оно так. Но уж очень сытно мы поужинали сегодня после продолжительного голодания. Меня прямо морит сон. Боюсь, что тот, кому очередь пришла бодрствовать, слышишь, Джони, тебя касается, тоже поддастся такому искушению. Расслабились, сон одолевает…

– Да нет! Хотя вообще-то ты прав. Морит, бестия, – отозвался с другого угла Джонни.

– Ты смотри мне! Морит! Прозеваешь – всем нам крышка. Хоть шум поднимешь, отбиться сможем. – И пират положил рядом наготове свои пистолеты.

– Ага, отобьешься. Он, мразь, возможно, что-нибудь такое придумает, что и твои хлопалки не помогут.

– Да что это на тебя сегодня, Том, нашло? Что ты, как ворон, все каркаешь? Что это он такое может придумать, чтобы нас всех вместе одолеть? Ведь того, что он один, надеюсь, ты не отрицаешь?

– Ну, вообще-то всяко может быть, но, думаю, он, конечно, один. Ведь все время нападал только на одинокого, чтобы наверняка, не рисковать. Да один, конечно! А вот то, что может и один шестерых на тот свет отправить одним махом, тоже возможно. Я вот о чем подумал. А почему бы ему не сделать так: бросить нам сюда бочонок с порохом, пулю следом послать. Одного взрыва достаточно на всех шестерых.

Воцарилась длинная, угнетающая тишина.

– А что, черт возьми! Верно! Да-а-а…

– Глупости это! – один из пиратов имел на этот счет свое мнение. – Станет он такую тяжесть с пещеры да сюда в такую даль волочить. Не-е, один не управится!

– А зачем же ему сразу весь бочонок тащить? Можно по частям. Благо, зарослей рядом много, спрячет. А потом уж и всем сразу воспользуется.

– Да замолчишь ты, сволочь, или нет? Сколько можно ныть? Надоел!

– Да, нам только не доставало перегрызться между собой, чем сами облегчим работу этому демону.

– Все! Будем спать. Смотри, Джонни! Ой, смотри!

– Да я что, я то…

– Каркать на ночь отвратительно, но, по-моему, Том дело говорит. Нужно над этим подумать. А вдруг и правда…

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Да черт его знает… Том, ты сегодня в ударе Что ты предложишь?

– Да что… Осмотреть завтра прямо с утра ближайшие заросли. Да, и не только ближайшие. А потом отправиться к пещере. Давненько мы там не были. Спрятать остатки пороха, да и сюда взять малость, а то у нас почти ничего не осталось. Ой! – Том икнул. – Я уже сплю. Завтра все и решим. Утро есть утро…

Это была последняя фраза, произнесенная пиратами на этом острове. Посреди ночи оглушительный взрыв потряс остров и огромное пламя взметнулось в небо там, где мгновенье раньше стоял шалаш.

Гоббс, разбуженный взрывом, моргал сонными глазами и не мог сообразить, что же случилось. Отогнав сон и осмотревшись получше вокруг, он наконец-то сообразил, что произошло. Панический страх, животный ужас сковал его. Он теперь на острове один! Один против таинственной силы, которая посеяла на острове столько смертей. Раньше ему казалось, что самое страшное из пиратских наказаний – это когда провинившегося оставляют на необитаемом острове. Как ужасно, думал он тогда! Один! Не иметь возможности перемолвиться с кем-либо хоть словом, полагаться только на себя! Ни поддержки, ни элементар-ного человеческого общения.

Теперь же ему так не казалось, а наоборот, было даже прекрасным! Кругом природа, ни врагов, ни страха. Нынешнее его положение было куда хуже. Именно то обстоятельство, что он не один, угнетало больше всего. Ведь второй – его смертельный враг! В этом он не сомневался. Коли уж он наказал весь экипаж «Джины». Что это – зловещая месть или что иное, что с трудом поддается объяснению. Один черт, по логике событий та же участь ожидает и его, Гоббса. Ведь он член команды, один из тех, кто уже сложил свои головы. И если у незримого убийцы были какие-то счеты с ними (иначе зачем убивать?), то он его предъявит и ему, Гоббсу. А мысль о смерти ужасала его больше всего. Казалось, гибель неизбежна, она стоит рядом и ждет его. Надежд на спасение или иное чудо он не питал совсем, а только гадал, каким будет конец. Как поступит с ним этот сумасшедший убийца: перережет горло, пронзит сердце или посадит на бочонок с порохом, как этих несчастных? Смерть к ним пришла позже всех, и Роберт видел, как они боялись ее, как пытались спастись. Он наблюдал все их меры предосторожности. Увы, результат налицо…

Гоббса угнетала беспомощность. Если все погибшие были при оружии, держались вместе, то он остался один, да еще и прикован. Убийце даже не нужно применять силу к экс-капитану. Достаточно все оставить, как есть, и он сам погибнет от голода и лишений, которые терпит, будучи привязан к этой проклятой пальме.

Рассвело. В размышлениях и переживаниях Гоббс не заметил, как прошла ночь. При лучах утреннего солнца он рассмотрел то, что осталось от шалаша и его обитателей. Еще дымящаяся воронка от взрыва, разбросанные вокруг ветки и… трупы. Тела его недавних друзей. Как хотелось Роберту, чтобы хоть кто-нибудь из них пошевелился, очнулся, пришел ему на помощь, освободил от пут. Долго он всматривался в место трагедии, но там ничего не происходило. Да, чуда быть не могло. В страшном взрыве погибли все. Помощи ждать не от кого. Он остался сам.

Солнце поднималось все выше и выше. Нужно было что-то предпринимать. Роберт несколько раз рванулся, пытаясь освободиться, да тщетно. Он применял все новые и новые ухищрения, но с тем же успехом. Отчаяние и ужас овладели им. Беспомощность угнетала. Беспомощность и жуткое ожида-ние своего последнего часа. Гоббс был готов к тому, что в любую минуту может появиться убийца и замкнуть логическую цепочку. Он расправится с ним, как и с остальными. Сомнение не было. Все случится именно так.

Почти ежеминутно он вертел головой, прислушиваясь: не идет ли его палач? Но все текло своим чередом. Как будто ничего не произошло. Все так же накатывались волны на берег, кричали попугаи, плыли куда-то вдаль облака. Наступила ночь. Никто не появлялся. Но покой не приходил. Теперь темнота пугала. То тут, то там из нее могла показаться угрожающая тень. Он сжимался всем телом, готовился к отпору, хотя оказать его никак не мог, ведь руки, оставались связанными. Тень всякий раз оказывалась призраком. Облегченно вздыхая, он через минуту начинал снова волноваться и ждать чего-то страшного. Сон морил его, но он упрямо с ним боролся, чтобы не прозевать внезапного нападения. Казалось, что стоит только закрыть глаза, как предательский удар будет нанесен. Неотразимо и безвозвратно. Потому-то и открывал раз за разом слипавшиеся глаза. Но под утро сон одолел его.

Он встрепенулся: не случилось ли чего? Мутным спросонку взглядом оглядел окресности. Опасаясь увидеть что-либо страшное, тут же успокоился. Все было, как прежде. То же безлюдье вокруг, те же трупы вдали, те же волны набегали на берег. Гоббсу подумалось, что он стал почему-то чуть-чуть спокойнее, хотя тревога оставалась стержнем, вокруг которого теперь оборачивалась его жизнь. Донимал голод. Все же раньше, как бы там ни было, а пираты его кормили, пусть и неважно. Теперь же и крохи пищи ждать было не от кого. К прочим беспокойствам добавилось еще одно: умереть от голода. Умереть вот здесь, как собака на цепи.

Солнце очертило привычную дугу на небосклоне и скрылось за водной гладью далекого горизонта. Снова наступила ночь. Снова утомительная борьба со сном и шараханье от ночных теней. Свинцовые веки под утро стали непосильно тяжелыми. Но Гоббс не позволял сну одолеть себя. Тревожное утреннее пробуждение и снова красочный закат усталого за день солнца. Еще и еще раз…

Очнувшись как-то от ночного кошмара, Гоббс еще не поднимая головы и не открывая глаз, почувствовал неладное. Мурашки пробежали у него по спине. Жуткое предчувствие недоброго сковало тело. Гоббс боялся поднять веки.

Он уже не просто догадывался или чувствовал, что перед ним кто-то или что-то, он был твердо уверен в этом. Но человеку от начала летоисчисления присуще любопытство. Иногда твердо зная, что навлекает на себя смертельную опасность, он все же решается на роковой шаг, продиктованный любопытством. Сколь ни велик был страх, любопытство почти всегда побеждало. Но Гоббс с удовольствием послал бы к черту и его, лишь бы не поднимать сейчас глаза, не видеть того, что будет последним в его жизни.

Но нет ничего бесконечного. Время шло, и как Гоббс не старался всем своим видом показать, что он спит, рано или поздно роковая минута должна наступить. Понимая, что откладывать бессмысленно, Роберт решил, что пора…

Сжавшись всем телом, втянув голову в плечи, он стал поднимать глаза. Гоббс еще не открыл глаза, но ни минуты не сомневался, что сейчас увидит того, кто посеял все эти смерти на острове и вот теперь пришел взять его жизнь. Возможно, это предчувствие, возможно, иное чувство, но то, что это так, Роберт был абсолютно уверен.

Гоббс медлил. Ему было страшно. Он не хотел и не желал смотреть на «это»! Он не хотел умирать вот так – нелепо, унизительно, со связанными руками, чувствуя свою беспомощность.

Пауза стала невыносимой. Гоббс уже не мог сдерживать себя. Но он ясно отдавал себе отчет, что только лишь откроет глаза, как тут же увидит нож, который вонзится ему в сердце. Потому-то роковая минута снова и снова оттягивалась.

Но наконец Гоббс набрал полную грудь воздуха, напрягся всем телом и резко открыл глаза…

Самое страшное, что может быть на этом свете, ожидал увидеть Роберт, но только не это! Глаза его едва ли не вылезли из орбит от удивления и ужаса, тело все окаменело от страха, крик застрял в пересохшем от шока горле.

Когда к нему через мгновенье вернулся дар речи, он что есть мочи истерически завопил:

– Не-е-ет!!!

Состояние Штейлы было ужасным. Неимоверно ужасным. Ей не хотелось возвращаться в этот ад. Первая мысль после того, как она пришла в себя, подсказывала: покончить с жизнью. Голова раскалывалась, тело болело – такое ощущение, что еще минута и она сойдет с ума. Следовало принять какое-то решение. Впрочем, можно жить, как будто ничего не произошло. Но этот вариант неприемлем. Она чувствовала, что жить так, как раньше, уже не сможет. То, что произошло, намного хуже всех лишений и унижений в монастыре, всего предстоящего ужаса рабства, которым грозил Гоббс. Штейла была уверена: лучше рабство, лучше что угодно, но только не то, что случилось. Хотелось плакать, но слез не было. Боль и обида сжимали горло, мешали глотать. Чувство дикой несправедливости, чудовищного беззакония угнетало душу, вызывало острейший протест и негодование. Но слишком поздно. Произошло то, что произошло. Возврата к былому нет. И теперь нужно думать, что предпринять, как поступить, чтобы хоть совесть успокоить: сделано все, что можно. Большего сделать нельзя.

Но стоит ли искать оправдания и утешения? Мысль покончить с собой становилась все настойчивей, назойливей. Желание покончить со всем сразу, одним махом, было огромным. Штейла поднялась, удивилась слабости в ногах, которые не держали ее, и, шатаясь, подошла к резному, совсем не такому, как дома, окошку, взглянула вниз, где пенилась кильватерная струя. Как хотелось распахнуть створки и броситься в пенящуюся пучину. Все покончить одних махом, позор свой спрятать под огромной толщей воды, и Уот никогда не узнает о ее бесчестии. Боже! Да неужто возможно такое, что он узнает? Она готова умереть от этой мысли! Умереть от стыда и унижения перед его осуждающим взглядом. Господи! Какая несправедливость! Сколько раз у них с Уотом все логически подходило к тому, что рано или поздно должно произойти между двумя. Любовь без этого не полна. Сколь бережны не были бы чувства любящих, как бы трепетно не относились они друг к другу, но большая любовь непременно заканчивается большим порывом, слиянием двух сердец и тел. А иначе это не любовь. Такова природа жизни, таковы закон и логика бытия на этом свете.

Сколько раз они с Уотом стояли на грани, когда сделай шаг и познаешь это удивительное чувство. Как он необходим был, этот шаг, но она так и не решилась, не осмелилась. Почему? Теперь она с ужасом сознала, как была не права. Глупое ее упрямство! Ведь сама жаждала близости с Уотом. Господи, как она этого хотела! Сколько раз ночами рисовала в воображении сладостную картину, сколько раз млела от страстных порывов, представляя себя в крепких объятьях Уота, который в экстазе ласкает ее тело, упорно отыскивая на нем самые сокровенные, самые сладкие и чувственные места, обрушивая на них шквал ласк, тепла и нежности… Но где же его руки, где? Она одна в ночной тиши. Иногда ее руки заменяли ей руки Уота. Она воплощала самые смелые ее фантазии, приоткрывая завесу нового, неведомого ей раньше мира, помогали познать гамму новых, удивительных чувств. Доведя себя до сумасшествия и едва не теряя сознания от избытка эмоций, несравнимых ни с чем, что она до сих пор знала, раскинув в стороны руки, Штейла давала себе твердый зарок, что при первой же встрече пересилит непонятный и глупый стыд, сама сделает шаг навстречу, ведь любимый так долго и упорно добивается близости.

Но время шло, а все оставалось по-прежнему. Предстоящая помолвка должна была положить конец всем терзаниям. Но ночь, которая в ее ожиданиях рисовалась самой сладостной и счастливой в жизни, стала, как уже известно читателю, самой страшной и роковой, с нее и началась зловещая цепочка трагических событий.

Как она теперь жалела, что была нерешительной. Зачем берегла свое целомудрие? Для того, чтобы этот мерзавец так безжалостно все растоптал? Как она, глупая, могла лишить любимого того, что по праву принадлежало ему? И кому все в результате досталось? Этой образине? Боже! Душа разрывалась от обиды и бессилия. Как она мечтала о первой близости с мужчиной! В ее душе мечты эти возведены были едва ли не в ранг чего-то божественного. Увы, действительность распорядилась иначе, все сокровенное втоптано в грязь – с пошлостью, омерзением.

Штейла приоткрыла створки окна. Соленый морской ветер ударил ей в лицо, рассыпал волосы. Все в этой ненавистной каюте было противно, воздух казался спертым, она вот-вот задохнется в кошмаре. Свежий ветер, наполнив грудь, немного успокоил ее. Она жадно вдыхала удивительную свежесть, чувствуя, как силы возвращаются к ней. Нет, Штейла по-прежнему была подавлена, угнетена, но какие-то непонятные силы все же проснулись в ней. Отворив окошко с твердым намерением броситься в пучину морских волн и одним махом поставить точку в своей жуткой истории, Штейла медлила со своим решением. Жизнь, клокочущая за пределами этой каюты, как бы вернула ее к действительности и подсказала: нет, не все кончено. Еще сомневаясь, она все же трепетно уцепилась за эту мысль. Девушка по природе своей была жизнелюбива. В ней кипела энергия, она раньше любила улыбаться солнцу, небу, благодарила их ежечасно за синеву и ясность, за то, что ей дарована жизнь, что она может упиваться ее красотами. Кощунственно само упоминанание о смерти, не говоря уж о добровольном уходе. Да еще в таком возрасте. Впереди целая жизнь! Столько планов, сколько возможностей – и вот так взять и лишить себя всего? Если бы раньше кто-нибудь Штейле сказал, что она задумает подобное, не поверила бы. Пути Господни неисповедимы…

Спустя минуту Штейла уже твердо верила, что ни в коем случае не совершит задуманного. Она продолжала жадно глотать свежий воздух, подставляя лицо и волосы ветру, ощущая живительный приток сил. Жизнь! Как ты прекрасна! Как много предстоит сделать в будущем! Рано или поздно этот кошмар все равно кончится. Рано или поздно она все равно возвратится на Родину – она все сделает, все преодолеет для этого. Возвратиться нужно. Во что бы ни стало. Мать так нуждается в ее поддержке. Как она сейчас? А с Уотом… Уот… Милый, родной и желанный. Нет! Ради того, чтобы лишь снова увидеть его, она переживет многое.

Штейле вновь вспомнился твердый и уверенный голос младшего Окослама: «Берег там!» и его устремленный к намеченной цели указательный палец. Да, сейчас Штейле тяжело, но ведь и тогда положение было не лучше! В данную минуту ее жизни не угрожает опасность, а тогда и она, и Нил находились на волосок от смерти! Да, сейчас у Штейлы не осталось моральных сил, чтобы и дальше терпеть все новые и новые удары судьбы. Но и тогда у Нила, казалось, уже совершенно не оставалось физических сил, чтобы грести к берегу. Однако он снова и снова налегал на весла и все-таки доплыл до спасительного берега! Так почему же теперь она опускает от бессилия руки?! Конечно же, все то, что произошло с ней накануне, ужасно и изменить что-либо в этом плане уже невозможно. Но нужно жить дальше! Нужно как-то выпутываться из этой ситуации, сделать все возможное и невозможное, чтобы настал тот час, когда она смогла бы наконец обнять и мать, и Уота! Господи! Неужели когда-нибудь она доживет до этого светлого мига?!

– Наслаждаетесь видом моря, мадам?

Штейла вздрогнула от неожиданности. Резко обернувшись, она увидела стоящего в дверях Гоббса. Волна негодования сдавила виски, казалось, вся кровь, что есть в ее теле, хлынула к лицу. Все перемешалось в один миг. И ненависть, и омерзение, и безумное желание впиться в ненавистную морду этого мерзавца, удушить его. И – острое чувство стыда. Ей становилось не по себе от мысли, что глаза, сверлящие ее сейчас циничным взглядом, недавно видели ее совсем беззащитной, какой не видел никто, какой не решалась предстать даже перед Уотом. А руки, эти омерзительно грязные руки, касались самых сокровенных мест на ее теле. Нет! Думать об этом было ужасно. Чем больше она представляла, рисовала недавние события в ее каюте, тем большее омерзение овладевало ею.

Гоббс тем временем широко улыбаясь, вальяжно, с чувством хозяина, прошелся по каюте.

– Понимаю, понимаю! После такой сладкой, душной ночи, хочется подышать свежим воздухом, порадоваться жизни. Да, она прекрасна! А вы по глупости хотели обречь себя на рабство или же отдаться на растерзание матросам. Не исключалась и смерть. Но благоразумие взяло верх, и я рад, что ваши колкости и угрозы остались только словами. Бывает, что женщина говорит мужчине бог весть что, только не то, что есть на самом деле. Теперь я понимаю ваши истинные чувства ко мне. То, что вы добровольно и самозабвенно отдались мне, говорит о многом.

Глаза Штейлы округлились. Казалось, уже ничем этот человек не сможет поразить ее. Поди ж ты, поразил! На этот раз своим цинизмом.

– Самозабвенно? Добровольно?

Возмущение не давало Штейле говорить. Да и что тут говорить? Дышать было тяжело. Как она ненавидела этого человека, ехидно ухмыляющегося ей в лицо!

– Разве нет? – Лицо его было столь невинным, что казалось, вершиной крамолы будет сама мысль о неискренности. И тут же последовала привычная смена масок. Эта была для Штейлы привычной: расплывшееся в самодовольстве лицо. – О, мадам, вы были в постели просто чудесны! О, как вы стенались подо мной! Как страстно ваши губы целовали меня, какие безумные признания шептали вы мне…

Штейла закрыла глаза. Возражать этому человеку было бесполезно. Еще минуту назад ей хотелось наговорить ему гадостей, тысячу проклятий обрушить на его ненавистную голову, а теперь вдруг на нее снизошла удивительная апатия. Ей не то что кричать, говорить не хотелось. Запрокинув голову, упершись макушкой в твердое дерево и не отводя глаз, как бы во сне, промолвила:

– А я ведь спасла тебе жизнь, мерзавец.

Гоббс широко открыл глаза. Штейла не могла этого не видеть, тем не менее продолжала:

– Да, да, Гоббс. У хозяйки трактира была слабость к одному изобретению. Видя, что гость богат, она подмешивала ему в вино яд, и все золото жертвы в одночасье оказывалось в ее кармане. Не беда, если гостей двое. Ведь трупы не сопротивляются. Видимо, она заметила у вас деньги, потому что подмешала вам яд. Я опрокинула бокал.

Гоббс смотрел на нее широко открытыми глазами, полными удивления:

– Хозяйка посчитала это моей оплошностью. Она ведь не знала, что мне известна ее тайна. Снова налила вино и снова плеснула туда яд. И это все снова оказалось на полу.

– Однако…

Казалось, Гоббс был потрясен.

– Спасая вас, я рисковала своей жизнью, ведь вряд ли Матильде понравилось бы, что кто-то в курсе ее черных дел. Конечно, я понимала, что может со мной случиться. Но мне было жаль ваши безвинные, как я тогда наивно полагала, души. Боже! Если бы я тогда знала, кого спасаю!

Штейла застонала. Мысль, что она сама же и усугубила свое нынешнее незавидное положение, больно ранила. Гоббсу же, казалось, неведомы никакие земные чувства, однако в эту минуту и он был ошарашен. Ибо вспомнил, как настойчиво предлагала хозяйка трактира им с Томасом выпить вина, и понял, что Штейла говорит правду. Смерть была так близко! Это согнало с лица шутовскую маску.

– Да-а-а… Вот так дела. Я, конечно же, признателен вам, мисс Штейла. Получается, я ваш должник…

Штейла как будто не слышала этих слов. Не открывая глаз, все тем же монотонным голосом она продолжила:

– Долг ты, подлец, вернул своеобразно. Благодарность за спасенную жизнь была горячей… Подожди же, Иуда, придет время расплаты! Я буду стараться выжить лишь ради того, чтобы тебе отомстить. Рано или поздно возмездие настигнет тебя: вспомни эту минуту, мои слова. Если не я сама, то есть люди, которые отомстят за меня. Уот разорвет тебя в клочья, ничтожество. Он будет по кусочку отрезать от тебя, по маленькому кусочку, – Штейла перевела дыхание. – Я обращусь к графу Сленсеру. Он всех своих людей поднимет, чтобы найти и наказать тебя, подлец.

– Сленсер? – Упоминание о нем заставило Гоббса отвлечься от своих мыслей. Непроизвольная ухмылка искривила его губы. – Вы полагаете, мисс Штейла, он заступится за вас?

Штейла открыла глаза, выпрямилась и злобно взглянула на Гоббса. Оцепенение, в котором минуту назад находилась, прошло, желваки едва заметно заиграли.

– Не сомневаюсь ни одной минуты. Он и раньше готов был сделать все, чтобы не дать волоску упасть с моей головы. А нынче, узнав, как подло со мной поступили, граф все сделает лишь бы наказать обидчика.

Гоббс ухмыльнулся. Штейла давно привыкла к его ехидным ухмылкам, но эта была необычайная. Она показалась девушке совсем не ехидной, скорее даже грустной. Ее обидчик задумался. Пауза длилась недолго. Тяжело вздохнув, Гоббс покачал головой.

– Так вы говорите, волоску не даст упасть с вашей головы? Да-а-а…

Гоббс прошелся по комнате, громко хмыкнул и уселся на одно из кресел, стоящих у стола. Лениво потянулся, хрустнул пальцами.

– Да-а-а… Волоску, значит, упасть… – Джон взглянул на Штейлу. – Ну что же, вы, мисс Штейла, поведали мне любопыт-ную тайну, связанную с моей скромной персоной, отвечу и вам тем же. Но коль уж вы любите аллегории, прибегну к ним. Так вот. Историю эту поведал один мой знакомый…

Штейла хоть и была удивлена странным поведением собеседника, однако поначалу слушала его рассказ невнимательно. Но потом вся обратилась в слух. Чем больше тот говорил, тем сильнее округлялись глаз. Чем выше приподнимал Гоббс завесу коварной тайны, тем сильнее билось ее сердце, тяжелее было дышать, страшно заболело сердце. Спазмы душили ее. Хотелось плакать, рыдать, все рвать на себе и кричать: «Нет, такого не может быть!». Ее разум отказывался что-либо соображать, душа и сознание не желали смириться с тем, что подобное вообще возможно на этом свете. Еще минуту назад ей казалось, что страшнее того, что с ней накануне произошло, не бывает. Ничего более гнусного на этом свете и быть не может. Сейчас же от каждого слова Гоббса она содрогнулась, как от ударов хлыста.

Рассказчик умолк. Он переводил дыхание после длинного и утомительного монолога, а Штейла, казалось, умерла. Она не дышала. Первой мыслью было: не слушать вовсе. Такого быть не может, этот подлец, конечно, лжет.

Но время шло, Штейла приходила в себя, начинала соображать, анализировать, вспоминать прошлое, сопоставлять его с услышанным. Чем больше она углублялась в размышления, тем сильнее убеждалась, что все – правда. Теперь многое объяснялось. Сколько ночей девушка ломала голову над вопросом: как же это все могло случиться? Как могли старики-родители лишить жизни друг друга? Как мог Уот поджечь ее дом, если это невозможно ни при каких обстоятельствах? После рассказа все стало на свои места. Но Сленсер… Какими льстивыми были его речи! Впрочем, Штейла, впервые увидев его, уже тогда учуяла неладное. Она запомнила его взгляд. Взгляд мужчины на женщину – полный желания обладать. Как она раньше не догадалась, кто причина всех ее бед. Как доверилась она этому человеку?