Золотой остров. Часть 2

Трудно передать то, что пережил старый человек за эти годы. Самые подходящие в таких случаях слова, самые эффектные словосочетания будут казаться ничем перед тем, что на самом деле пришлось ему пережить, передумать, перестрадать. Сколько времени провел старик в порту, надеясь на скорое возвращение сына, сколько проводил он в плавание других, рассказывая им о своих волнениях и умоляя узнать о судьбе сына и сообщить за вознаграждение ему, дону Педро. Не будем отвлекаться от главной линии нашего повествования, опустим подробности того, как все-таки дон Педро получил весточку о том, какая незавид-ная участь постигла его сына, как продал он свой дом, как на эти деньги отправился за океан, как разыскал сына, как выкупил его у плантатора, его хозяина, как на остатки денег упросил капитана «Сан-Хосе», отправляющегося из колоний к берегам Испании, взять их с собой.

Все! Теперь все позади! Судно мчится в порт Севильи, и хотя дома уже нет, и трудно представить, как они теперь будут жить дальше – все это мало волновало дона Педро. Главное – они будут в родном городе, где все так знакомо и так близко сердцу! Самое страшное, что было в их с сыном жизни и страшней чего уже и быть не может, миновало. Жуткая, кошмарная ночь прошла. Впереди ласковый рассвет и светлый день!

Примерно об этом думал Педро Малавера де Лас Касас, прижимая к себе сына и плача от счастья. Свежий морской ветер наполнял его грудь, хмелил его, радостные мысли и планы переполняли душу, казалось, не будет конца этому радостному сну. Да дон Педро и не хотел пробуждаться. Он желал его. Однако сон этот, увы, был прерван криком матроса с марсовой площадки:

– Парус! Слева по курсу – парус!

Скоро все на «Сан-Хосе» пришло в движение. Подобная встреча в море не сулила ничего хорошего, потому-то на испанском судне все было приведено в боевую готовность. Однако людям хотелось верить, что все обойдется. Да этого не произошло. Заметили, как встречное судно сменило курс и бросилось в погоню за «Сан-Хосе». Фрегат был более быстроходен, потому-то пусть не стремительно, но настигал их. Вскоре он подошел настолько близко, что на испанском судне вскричали:

– Англичане!

– Пираты!

Увы, правда была жестокой. Предстоял поединок не на жизнь, а на смерть. Дон Педро остекленелыми от ужаса глазами следил за приготовлениями: не сон ли это? Сын рядом с ним, ничего больше на этом свете происходить не может. К чему эта бойня, которая сейчас начнется? Зачем она нужна?

Тем временем суда маневрировали, пытаясь занять более выгодную позицию. При сильном боковом ветре преимущество было у того, кто шел с подветренной стороны. Это позволяло добиваться наибольшего боевого эффекта даже при слабом артиллерийском вооружении, ибо противник, идущий с наветренной стороны, из-за крена не мог вести огонь своими тяжелыми батареями, размещенными для повышения устойчивости судна в нижней части корпуса корабля.

Чтобы совершить эти маневры, уйме матросов приходилось на обоих кораблях карабкаться по такелажу, не меньше людей трудилось и на палубе, управляя реями при помощи тялей, работали на шкотах. Этим-то и воспользовался неприятель. Рассчитанный и, главное, удачливый бортовой залп по такелажу «Сан-Хосе» большую половину экипажа вывел из строя. Залитая кровью палуба, множество трупов застряли среди вант, обломки рей падали в воду рядом с судном. Это была заявка на победу со стороны неприятеля, однако на «Сан-Хосе» и не думали сдаваться. Бой был долгим, ожесточенным. Канониры трудились на славу. Но все же именно они стали причиной того, что произошло. Шальное ядро, пущенное ниже ватерлинии испанца, послужило причиной появления воды в трюмах. «Сан-Хосе» медленно, но безвозвратно начал клониться на правый бок. Изящный ранее корабль являл жуткое зрелище. Разбитые ядрами надстройки, как ножом срезанная фок-мачта. Один такой удар решает порой судьбу всего сражения. Тот злополучный выстрел ниже ватерлинии был роковым. Судно, а вместе с ним и груз, ради которого была затеяна эта кровавая бойня, унесшая столько жизней, тонуло. Даже когда пираты взяли испанца на абордаж, что-либо предпринять было уже поздно. Свою досаду они при помощи абордажных сабель обрушили на головы несчастных, кто еще уцелел на «Сан-Хосе». Понимая, что жалости от победителей ждать не приходится, испанцы из последних сил отчаянно сопротивлялись.

Увидя, что Антонио бросился в эту круговерть, дон Педро едва не потерял рассудок. Его сын недостаточно хорошо владел шпагой, что он против этих головорезов! Старику казалось, что если сердце сына пронзят шпагой, то и его сердце тут же остановится, не пережив горечи утраты. Потому-то когда дон Педро увидел, что в сутолоке Антонио получил укол шпагой в плечо, он не столько огорчился, сколько обрадовался, что сын теперь отойдет в сторону. Тем не менее отец сразу же бросился к нему, дрожащими руками стал ощупывать рану, без остановки повторял:

– Антонио! Мальчик мой! Антонио!

Тут-то на них обратил внимание кто-то из предводителей пиратов, давший команду:

– Этих двоих на судно!

Дальше все для дона Педро происходило, как в тумане. Он ничего не видел, кроме раненого сына, не отходил от него ни на минуту, ворковал и причитал над ним, хотя рана была вовсе не серьезной и никаких страшных последствий иметь не могла. Тем не менее забота отца была трогательной. Нужно было иметь каменное сердце, чтобы не расчувствоваться, наблюдая эту трогательную сцену.

Начал ощущать дон Педро реальность происходящего лишь после того, как заметил, что они с сыном стали объектом всеобщего внимания. Их завели в большую каюту, где несколько человек молча сидели и наблюдали за ними. Спустя какое-то время один из них промолвил:

– Немедленно доставьте сюда мисс Штейлу.

Кто-то из матросов бросился исполнять приказ. Прошло немало времени, прежде чем вошла девушка, бледная и взволнованная. Она дрожала всем телом и не могла совладать со своими руками, которые беспрерывно теребили какой-то лоскуток ткани. Увидев ее, один из пиратов поспешно поднялся и провел к мягкому креслу.

– Садитесь, садитесь, мисс Штейла. Располагайтесь поудобней, зрелище покажется вам любопытным.

– Я только что уже была свидетельницей такого.

Штейла не договорила. Приступ волнения и возмущения не дал ей. И все же девушка с большим усилием овладела собой.

– Я предполагала, что более гнусное зрелище, чем созерцать вас, мистер Гоббс, и представить трудно. Оказалось, на свете есть и более страшные вещи. То, свидетелем чего я только что была… Боже! Сколько смертей! Крови! Зачем? Ради чего?

Гоббс расплылся в улыбке.

– Да не волнуйтесь, мадам, присаживайтесь. – Он, положив ей руки на плечи, почти силой опустил в кресло. – Так, значит, вас смущают бессмысленные жертвы, вы против этого? Должен заметить, что бессмысленных жертв вообще не бывает. Каждая – плата за что-то. В данном случае – за упрямство, глупую неуступчивость. Отдай они себя в наши руки, судно, груз, и не было бы никакой крови. Но они, глупцы, захотели показать свой гонор, свое свободолюбие. Чем это кончилось вы, как я понял, видели.

Гоббс остановился возле Штейлы и взглянул прямо ей в глаза.

– Гонор свой, говорю, они хотели показать, неуступчивость. Предполагали, что сказав: «Нет!», добьются своего. Не-е-ет, сударыня, так не бывает. В жизни все намного сложнее. В жизни все происходит так, как хочет сильный. И вы в этом сейчас убедитесь.

Штейла молчала, бесцветными глазами глядя на Гоббса. Тот глубоко вздохнул, игриво развел руками.

– Вижу, вижу, что не убедились. Что же, попытаюсь дальше убеждать вас, мадам. Хотя увиденное дало вам ясно понять, что бывают разные методы убеждения. Неужели вы хотите, чтобы нечто подобное применили к вам? Ах, такая светлая кожа, такие волосы… Нет, просто жаль портить такую красоту. Поэтому предпочтем пока, – на этом слове Гоббс сделал ударение, – другие аргументы.

Гоббс продолжал по-хозяйски ходить взад-вперед по каюте, никто не прерывал его. Имея предварительный договор с капитаном, Гоббс чувствовал себя хозяином положения: вальяжно наслаждался ситуацией.

– Минуту назад, мадам, вы с праведным гневом возмуща-лись, что бессмысленные смерти – это ужасно. А скажите-ка, сударыня, только откровенно. Если бы у вас была возможность предотвратить бессмысленную, как вы говорите, смерть, вы бы воспользовались этим?

Штейла удивленно посмотрела на Гоббса.

– К чему эти разговоры?

– Хочу проверить, действительно ли вы, мадам, искренни? Возможно, все эти сердобольные охи лишь лицемерие с вашей стороны.

– Не судите по себе, Гоббс.

Джон ждал продолжения, но его не последовало. Тем не менее он приступил к делу, не теряя попусту времени.

– Ответили вы уклончиво, но памятуя ваши предыдущие слова, считаем, что вы, мадам, против бессмысленных смертей, вам безумно жаль погибших в нынешнем сражении. Вам, правда, неведомо, что потопили мы испанский корабль, а убить испанца – это не только не грех, это величайшая заслуга. Но это нюансы, вам, конечно же, жаль их. Но хочу вас обрадовать, – Гоббс оживился, – не все эти псы… то есть бедняги, простите, мисс, сложили головы во время сражения. Вот парочка, – подошел к дону Педро и Антонио, – которая уцелела после стычки. Эти двое просто не могут не тронуть доброе сердце. Если оно действительно доброе. Отец и сын. Что есть на свете более трогательное? Какой отец не желает, чтобы дети его долго жили и здравствовали? О, когда сын умирает раньше отца, это ужасно.

Гоббс умолк, уставившись на Штейлу. Та смотрела на него широко открытыми глазами, не осознав еще чудовищности ситуации, свидетелем которой она стала. Гоббс улыбнулся.

– Ужасно, говорю, когда сын погибает раньше отца и притом прямо у него на глазах.

Гоббс сверлил Штейлу взглядом. Та ужаснулась, поняв, что происходит.

– Думаю, одной смертью здесь не обойдется. Сердце старика может не выдержать и…

– Да вы что, Гоббс, совсем умом тронулись? Вы хоть соображаете, что делаете?

Гоббс достал из-за пояса абордажную саблю и подошел к Антонио. Дон Педро вскрикнул от отчаяния.

– Остановитесь! Что вы делаете? Остановитесь, Гоббс.

Штейла вскочила со своего места. Она вся дрожала. Гоббс продолжал улыбаться.

– Да разве это от меня зависит, мадам? Теперь все зависит только от вас. Стоит вам сказать: «Да», как две безгрешные души будут спасены. Отец и сын смогут заключить друг друга в объятия. Итак, докажите, мисс Штейла, что ваши слова о милосердии не были пустым звуком. Спасите этих несчастных!

– Подлец! – Штейла задыхалась от гнева. На нее страшно было смотреть. – Это подло! Это мерзко! Это…

Глаза Гоббса налились кровью. Он вошел в азарт. Резкими шагами он подошел к столу, взял песочные часы и поставил их перед Штейлой.

– Ежели вы за это время не скажете «Да», юноша будет обезглавлен!

Гоббс был страшен. Лицо побагровело, вены на шее вздулись, движения его стали резки и уверенны. Было заметно, что играет он по-настоящему, и ждать от него в такую минуту можно всего.

– Нет! – Штейла с трудом выговаривала слова. – Нет! Вы не посмеете этого сделать! Гоббс… Нет…

Песок в часах неумолимо таял. Напряжение достигло предела человеческих сил. Дон Педро, стоя на коленях, тянулся руками к Гоббсу, пытаясь что-либо сказать, но волнение не давало ему. Он несколько раз приподнимался с пола, но силы покинули его, и единственное, на что ему теперь их хватало – это с ужасом взирать то на часы, то на палача своего сына, да надеяться на чудо.

Происходящее парализовало и волю Штейлы. Она пыталась подняться со своего места, кинуться к Гоббсу, уцепиться в его руку, остановить этот кошмар. Но ноги стали ватными, руки беспомощно слабыми, и она лишь дергалась в кресле, не имея возможность встать.

Последние песчинки тем временем исчезли в узком стеклянном горлышке часов, Штейла сделала последнюю попытку предотвратить непоправимое. Она хотела крикнуть, но в горле пересохло, и из него вырвался какой-то нелепый гортанный звук. Последняя песчинка тем временем легла вниз, и роковой момент наступил.

– Эта смерть на вашей совести, мадам!

И Гоббс занес саблю над Антонио, чтобы со страшной силой обрушить ее на голову несчастного. В следующую секунду голова, отделенная от туловища, покатилась по деревянному настилу, обильно орошая его кровью. Ни Штейла, ни дон Педро не промолвили ни слова. Они оба одновременно свалились, лишившись чувств. Дон Педро рухнул на пол рядом с обезглавленным телом сына, Штейла упала на спинку кресла, с которого так и не смогла подняться, медленно начав сползать на пол. Гоббс бросился к бесчувственной Штейле, бережно поднял ее и направился к двери. На пороге на мгновенье остановился, бросив взгляд на окровавленный пол.

– Этих, – кивнул в сторону отца и обезглавленного сына, – за борт!

В каюте Штейлы Гоббс положил девушку на кровать, похлопал по щекам, но не привел ее в чувство. Гоббс ухмыльнулся. Прикрыл дверь, снял камзол и принялся остервенело рвать на девушке платье. Вскоре он всецело завладел ее телом. Через минуту то, что Штейла так трепетно берегла для Уота, досталось Джону Гоббсу.

– Впереди по курсу плавающий предмет!

Голос матроса с крюйс-марса заставил многих оживиться на «Эльдорадо». Немало люду столпилось на баке и полубаке, толкали друг дружку, с любопытством вглядывались в даль в надежде увидеть хоть что-нибудь, что немного разнообразит монотонное плавание.

– Что там, черт возьми? Ничего не могу разобрать.

Время между тем шло, судно неслось вперед, и вскоре уже на «Эльдорадо» могли ясно различить очертания предмета, вызвавшего такое любопытство. Все увидели внушительный обломок мачты, прыгающий на волнах, обрывки вант, опутавших этот обломок и уходящих своими концами в глубину океана. Жалкий вид некогда стройной мачты красноречиво поведал о трагедии, разыгравшейся здесь накануне.

– Да, – протянул задумчиво Пэтмор, – сразу видно, что мы подходим к Карибам. Карибское море просто кишит пиратами. Не сомневаюсь: то, что мы видим, не что иное, как результат бесчинств флибустьеров, букньеров и прочей мрази. Как бы они не умудрялись себя назвать, какие бы благородные и благозвучные названия не подыскивали, смысл их деяний один и тот же: убийства и грабежи.

– Эй, погодите! – Вскричал Уот, указывая на обломок мачты, к которому судно подходило все ближе. – Да ведь там человек! Смотрите же!

Все в едином порыве подались вперед, пристальней зашарили глазами по воде и удивились: как они раньше не заметили человека, уцепившегося в обрывок ванты? Тут же была команда убрать паруса, спущена шлюпка и через несколько минут несчастный уже лежал на палубе «Эльдорадо». Строгий черный костюм с белым воротником-жабо вокруг красноречиво рассказывал о родине потерпевшего кораблекрушение.

– Испанец! – Удивленно вскрикнул Чарлз Берг, стоя за спиной Уота, который склонился над спасенным человеком. – Сколько времени зря потеряли!

Уот медленно выпрямился и грозно взглянул Бергу прямо в глаза.

– Это спасение человеческой жизни ты называешь пустой тратой времени, Чарли?

Тот не ожидал такой реакции, однако не растерялся, а широко улыбнулся:

– Так ведь испанец это. Испанец! Что может быть для англичанина ненавистнее и омерзительней?

– Пошел вон! – Уот схватил Берга за ворот и со всей силой толкнул в грудь. Зацепившись за ногу стоящего позади матроса, Чарли, лишившись опоры, шлепнулся на задницу и пару ярдов проехал по палубе. – Займись лучше делом, истинный англичанин!

Тот поднялся. Взгляд его метал молнии. Было заметно, что он с трудом сдерживает гнев.

– Займусь, займусь. Я всякими делами умею заниматься. У меня все получается. Что бы я не задумал, за что бы не взялся…

Ах, как Чарли не хотелось преждевременно открывать свои карты, но и оставить оскорбление без ответа он не мог. Эта фраза, по его мнению, была компромиссной в данной ситуации. Чарли не настолько глуп, чтобы, поддавшись сиюминутному порыву, испортить дело и немедленно наказать обидчика. Тот непремен-но свое получит, немного попозже. Не столь уж важно.

Уот тем временем снова занялся несчастным, который стонал, не открывая глаз, но был жив, а это тоже много. Вскоре его переодели в сухое, уложили на удобную кровать Уота и предоставили на время самому себе. Ему нужно придти в себя, отдохнуть. Уот частенько наведывался к гостю, чтобы не прозевать момент, когда тот пробудится от забытья, предложить ему помощь, в которой обычно нуждается попавший в беду. Уот как никто другой умел войти в положение обиженного судьбой, когда-то и его вот так в трудную минуту поддержали Сэм и Билли. После потрясений самочувствие было ужасное, и если бы не они, то и совсем бы худо. Этот несчастный также между жизнью и смертью: бледен, измучен, деморализован. А если к этому добавить довольно-таки преклонный возраст, сильное истощение, то все удивлялись, как старик вообще сумел спастись. За все время дальнейшего пути «Эльдорадо» больше не было замечено никаких следов трагедии, что случилась, видимо, накануне. Значит, уцелел лишь один старик. Удивительно.

Немало времени сплыло, прежде чем наконец-то старик пришел в себя. Обычно в таких случаях спасенные вертят головой, пытаясь определить, куда они попали. Этот был совершенно апатичен. Он лишь смотрел в потолок бесцветными глазами, из которых почти непрерывно катились слезы, и не обращал никакого внимания на происходящее вокруг. Никакие обращения к нему, легкое тормошение за плечо не имели на него действия. Он абсолютно не реагировал на внешние раздражители. Слезы все катились и катились из глаз. Странно, откуда могло взяться столько слез в тщедушном теле!

Уоту казалось, что старик неизбежно отойдет в мир иной, так и не промолвив ни слова. Однако неожиданно он заговорил. Лежа, не сделав перед тем ни единого движения телом, рукой, головой. Потому Уот слегка вздрогнул, услышав вдруг рядом на удивление спокойный голос. Настолько спокойный и уверенный, что трудно было поверить, что говорит человек, одной ногой находящийся в могиле.

– Я должен рассказать! Я обязан рассказать!

Испанец говорил с явным акцентом, но поскольку Уот все время обращался к нему по-английски, тот понял, с кем имеет дело, и применил свои, пусть и не самые совершенные, знания английского.

– Говорите синьор, говорите. Я вас слушаю.

– Убийца должен быть наказан. Я ради этого и пытался выжить… Я цеплялся за эту, уже ненужную мне жизнь, лишь затем, чтобы поведать кому-либо о страшном злодеянии и просить, умолять, – старик застонал, – совершить возмездие, которое я не в силах…

Испанец снова застонал. Было заметно, что ему тяжело говорить. Уот старался не перебивать старика. Ему очень не терпелось предложить несчастному лекарства, пищу, но он видел, что это для того отнюдь не главное. Важней всего – выговориться, поведать то, что он «обязан рассказать».

– Я слушаю, синьор, слушаю.

– Имя палача Гоббс. На его судне, напавшем на нас, я видел надпись «Купец». Разыщите его… – Старик перевел дыхание. Сил не хватало даже на то, чтобы говорить. – Он убил моего Антонио. Мальчик! Бедный мой мальчик! Ведь все было уже позади. Конец плавания, и мы дома. Но вдруг эти пираты. Пресвятая Дева! Зачем повстречались они на нашем пути? Накажите палача, накажите! Умоляю вас!

– Успокойтесь. Я все запомнил: имя палача Гоббс, название судна «Купец».

– Да, да. Он отрубил голову моему сыну у меня на глазах. Он…

Старик снова стал задыхаться. Уот приподнял его голову, дал напиться. Тот сделал несколько жадных глотков, но больше пролилось на подбородок и шею. Он снова откинулся на подушку.

– Все, теперь я смогу спокойно и умереть. С мыслью, что смерть моего мальчика будет отомщена. Вы правда обещаете мне это, спаситель мой?

Старик наконец-то повернул голову (сам!) и взглянул на Уота. В его глазах читалась мольба.

– Прошу вас, накажите злодея. Прошу…

И вдруг лицо старика преобразилось гримасой удивления и ужаса. Уот решил, что начались предсмертные судорги. Но нет же, нет! Взгляд гостя был осознанный и устремлен прямо на него. Уот даже слегка растерялся, и тут только заметил, что старик смотрит сквозь него, дальше, за его спину. Уот оглянулся. Никого. В каюте они одни. За спиной – лишь стол с портретом Штейлы.

– Как? Как она здесь оказалась?

Старик трясся в волнении, оно невольно передалось Уоту, который растерялся.

– Что вы имеете в виду, синьор? Что вас тревожит?

Рука старца страшно тряслась, но он, видимо, ценой огромных усилий все же поднял ее и устремил палец на портрет Штейлы.

– Как она оказалась здесь? Эта женщина была на том судне!

Уот широко открыл глаза, дух перехватило. И все же он сумел совладать с собой.

– Успокойтесь, синьор. Вы ошиблись. Этой девушки уже нет в живых.

– Есть! – Удивительно, откуда брались силы для столь эмоциональных выкриков.

– Это была она! Вы заодно с ними…