Золотой остров. Часть 2

Теперь уже Гоббс разразился неуемным смехом, он так хохотал, что в уголках его глаз даже выступили слезы. Штейла же становилась все более серьезной. Гоббс наконец успокоился.

– Благополучно – это как? Он доставил ее к тому, которому сердце, понимаешь, принадлежит, а сам поспешил нанимать корабль для другой, которая тоже поспешит к тому, чье сердце…

Новый прилив смеха не дал Гоббсу закончить фразу.

– Трогательная история, мадам, трогательная, – резюмировал Джон, – но мир, увы, разнообразен. Разнообразны и характеры людей, живущих в нем. В моей истории совсем иная развязка. Господин, поведавший мне этот случай, был не только нетерпелив, но и тверд в своих решениях. Возможно, он ранее слушал историю, которую поведали вы, и справедливо решил, что коль скоро его опередили, то есть забронировали патент на доставку дамочек к своим воздыхателям, то нужно придумать что-нибудь новое. А почему бы не позаботиться о себе, решил он. Зачем упускать из рук столь лакомый кусочек, который можно вкусить и самому? Что он и сделал.

Пауза была неловкой. Штейла подняла глаза и наткнулась на устремленный на нее взгляд. Как не хотелось Штейле обострять отношения, но прирожденная прямота, упрямство не смогли заставить ее молчать.

– Вот так просто, взял и все?

– Да, мадам, он умел брать. Укрощать и усмирять неблагодарных – для него дело привычное.

Штейла не отвела взгляд в сторону.

– Привычное? Так почему же он посчитал себя обиженным? Возможно, дело вовсе не в благодарности или неблагодарности, а в людях?

– Может быть, может быть. В нашем случае джентльмен ко всему еще оказался и простофилей.

– Да, но и женщины бывают разные. Одни позволяют так просто «взять» себя, с другими же это не происходит ни при каких обстоятельствах.

Словесная дуэль становится все опасней. Между собеседниками как бы существовал негласный уговор: кто первым отведет в сторону взгляд, тот и проиграл.

– О, вы еще не знаете, какими бывают ситуации. В моей истории дама была полностью во власти господина, и ей ничего не оставалось делать, как уступить.

– А в моей истории дама знала себе цену и готова была удушить своего не в меру ретивого почитателя. Уж она смогла бы продержаться до того момента, пока судно не пришло бы в родной город, где у нее нашлись бы помощники и заступники.

– Да что вы говорите! И какой город это был? Не Лондон ли случайно?

– Да, именно он.

Расплывшаяся от удовольствия рожа Гоббса излучала коварство. Час его триумфа пробил.

– О, в вашем случае даме, конечно же, повезло. Здесь возразить нечего. Но вот в моей истории все обстояло сложнее. Судно увозило бедняжку совершенно в противоположном направлении от места, где у нее, как вы изволили заметить, были помощники да заступники.

Гоббс увидел, как лицо Штейлы побледнело. Она уже не скрывала своих чувств, да и до этого ли ей было сейчас?

– Как в противоположном? А разве не… А ведь…

Гоббс ликовал. Такие зрелища доставляли ему необыкновенное удовольствие.

– Так куда… О, Господи! Куда плывет корабль?

– О, далеко! Необыкновенно далеко. На противоположную сторону земного шара.

Штейла теряла самообладание.

– Куда, я спрашиваю, плывет корабль и где он сейчас находится?!

Гоббс снова с тем же деланным равнодушием зевнул, но уже не прикрываясь ладошкой.

– Судно в данное время бороздит воды Атлантического океана, держа курс к берегам Америки, которую от ваших заступников отделяет расстояние в пять с лишком тысяч миль!

Штейла закрыла глаза и сдавила пальцами виски. Она боялась потерять сознание. Сдавливало горло, стало тяжело дышать. Гоббс же, видя ее состояние, морально «добивал» ее.

– А вы говорите, мадам, «ни при каких обстоятельствах». Да нет, ситуации бывают разные. Куда бедняжке было деваться? К родным берегам судно возвратится спустя много лет, возможно, что и вообще не возвратится. А жить-то нужно. Господин тот был хозяином ситуации. Продолжай она упорст-вовать, он мог в порыве гнева приказать запороть ее плетьми или, чтобы как-то компенсировать свои затраты, продать на одном из многочисленных невольничьих рынков Америки. Какую жалкую жизнь пришлось бы влачить бедняжке под знойными лучами солнца на сахарных плантациях тамошнего богача! О, рабство – это так ужасно и унизительно! Бедняжке ничего не оставалось делать, как усмирить свою гордыню и отдаться во власть своего спасителя. Вскоре он стал сказочно богат и в благодарность за привязанность осыпал ее дождем золотых украшений.

У Штейлы даже не промелькнула мысль разорвать этого мерзавца на мелкие кусочки. Слишком ошарашена она была происшедшим, слишком парализованы были ее рассудок и воля.

Джон говорил что-то еще, но девушка его уже не слышала. Она с трудом отдавала себе отчет в том, что не в состоянии сейчас что-либо соображать, что ей просто необходимо время, дабы придти в себя, осмыслить ситуацию, принять какое-то решение.

Шатаясь, словно хмельная, на подкашивающихся от волнения ногах, натыкаясь на поручни, Штейла направилась к себе в каюту, где дала волю слезам. Ей необходимо было выплеснуть горечь, накопившуюся в душе. Рыдала она горько и безутешно.

Прошло несколько дней. Штейла болезненно переживала случившееся. Вырвавшись из стен ненавистного монастыря, она считала, что самое страшное позади, что ничего подобного с ней уже никогда не произойдет. Но вот новое испытание. Да не простое! Штейла пробовала представить, что ожидает ее в будущем. За что небо так жестоко наказывает ее?

Штейла почти не прикасалась к пище, аппетита не было. Она не выходила из каюты, наблюдая сквозь стекло, не появится ли спасательная земля. Впрочем, что это ей теперь даст? С болью осознавала: ситуация складывается еще хуже, чем в монастыре. Здесь даже побег, если он вообще возможен, ничего не дает. Чужбина есть чужбина. Надеяться, что обстоятельства сложатся благополучно, не приходилось. Штейла вспомнила, как Гоббс пригрозил ей рабством, от одной только этой мысли стало не по себе.

Спустя неделю Штейла стала появляться на палубе, но крайне осторожно. Ей не хотелось попадать на глаза Гоббсу, и в то же время она страстно желала поговорить с капитаном, который при первой встрече обошелся с ней довольно учтиво. Девушка намеревалась завоевать его расположение, заручиться его поддержкой и защитой, насколько это возможно. Впрочем, все на этом судне могут быть заодно с Гоббсом, но терять надежду и возможность хоть каким-то образом облегчить свою участь в таком положении – недопустимо. Потому-то она так настойчиво искала встречи с капитаном.

К тому времени у Гоббса с капитаном состоялось несколько серьезных разговоров по поводу намерений, с которыми они пересекают океан. Джон до конца всех своих секретов не выдавал, но Уиддон понял, что имеет дело с человеком, от сотрудничества с которым сможет извлечь огромнейшую выгоду. Портить с ним отношения он не стремился. Когда Штейла наконец-то нашла возможность поговорить с капитаном, тот только развел руками.

– Простите, мадам, но я всего лишь капитан. Я управляю судном, но не пассажирами. Со всеми возникшими вопросами обращайтесь к господину Гоббсу.

Но Штейле никак не хотелось выпускать из рук тающую ниточку надежды. Она поспешила за капитаном, который торопился или делал вид, что торопится.

– Господин капитан, вы ведь сами говорили, что я могу вами располагать. Так не отказывайтесь же от своих слов. Я умоляю вас, защитите! Меня подло обманули. Мне срочно нужно в Лондон, где в моей заботе нуждается больная мать, где… Да выслушайте же меня!

– Я искренне сожалею, мадам, но кто кому что обещал – меня совершенно не касается. У меня четко определен круг обязанностей. Господин Гоббс нанял мое судно. Он просил доставить его, кстати, и вас (речь шла о даме) к берегам Америки. Все! Кто платит, тот хозяин положения. Моя обязанность – соблюдать условия договора. Курс судна, паруса, питание, отражение неприятеля, черт побери, а остальное меня не касается. Все остальное – к мистеру Гоббсу. Получу приказ изменить курс, повернуть на Лондон – о чем разговор? – я тот час исполню. Так что лучше всего переговорите о своих проблемах с мистером Гоббсом. – И Уиддон решительно зашагал прочь.

Штейла была в отчаянии. Взмолить о милосердии Гоббса? Она ни минуты не сомневалась, что это бесполезно. Такого человека вряд ли могут тронуть чужие слезы. Штейла чувствовала: он от своего не отступит. Минуты отчаяния сменялись порывами гнева, она готова была разорвать в клочья этот клятый корабль, который оказался для нее ловушкой. Была готова бороться до конца и ни в коем случае не уступать подлецу, но порой тревожные предчувствия больно сжимали сердце. Она помнила, как ее все-таки сломили в монастырском подземелье. Поначалу ведь и слушать не хотела о каком-либо примирении с тем чудовищем в сутане. Скажи кто ей, что она станет перед ним на колени – Штейла никогда бы не поверила! Рассмеялась бы в лицо! А поди ж ты, случилось. Штейлу передернуло от одного только воспоминания, и она постаралась поскорее отогнать его от себя.

Но если от прошлого можно отмахнуться, то о настоящем и будущем не думать просто нельзя. Как же ей поступить?

Вдруг она услышала, как заскрипела дверь ее каюты, от неожиданности резко оглянулась. Глупая надежда увидеть кого-то, кто может круто изменить ее судьбу, плескалась в глазах. Такая уж психология у человека: надеяться хотя бы на что-то. Ведь так болезненно сознавать, что потерян последний, пусть ничтожный шанс. Увы, это был всего лишь кок, который принес ей свою стряпню прямо в каюту. Чье это было распоряжение – Гоббса или капитана, она не знала, но обеды, завтраки и ужины регулярно подавались ей в каюту. Стряпня, кстати, была не с общего стола, такая же подавалась, очевидно, и капитану, а, возможно, готовилась специально для нее. Вскоре кок пришел забрать изящно сделанный поднос, но пища была нетронута.

Увидев кока, Штейла скользнула по нему равнодушным взглядом и, снова уткнувшись лицом в подушку, предалась раздумьям. Скрипнула дверь, кок ушел. Тишина. Как действовала она сейчас Штейле на нервы. Только удары волн о корпус судна да монотонная, изнуряющая качка, казалось, ей не будет ни конца ни края.

Девушке казалось, будто какое-то маленькое, почти невесомое насекомое бегает по платью. Ей лень было его прогнать. Как вдруг она поняла: нет, это другое. Кто-то осторожно, сквозь платье, гладил ее рукой. Штейла резко обернулась и увидела прямо перед собой расплывшееся от удовольствия лицо Гоббса.

Он мог предположить все – испуг, истерику Штейлы, что угодно, но только не то, что произошло в следующее мгновенье. Штейла резко повернулась на спину и крепко ударила его кулаком в губы, а ногой в пах одновременно. От неожиданности и боли Гоббс отпрыгнул назад. Самодовольная ухмылка мигом слетела с его лица, и он немигающе уставился на Штейлу. Тоненькая струйка крови сбегала с разбитой губы на подбородок, напоминала о том, что только что произошло. Штейла поднялась, подошла к стене, прижалась к ней спиной и стала ждать дальнейшего развития событий. Взгляд был тверд и говорил, что она не уступит.

Казалось, Гоббс хотел что-то сказать, но только раз-второй дернул разбитой губой, прикоснулся пальцами к подбородку и поднес руку к глазам. Увидев следы крови на кончиках пальцев, он чертыхнулся и непроизвольным движением стер рукавом камзола кровь с подбородка. Вот тут-то и сказалось его происхождение. Время, проведенное в доме Сленсера, он старался использовать с максимальной пользой. В том числе и для самовоспитания, если такое определение здесь уместно. Присматриваться к манерам, прислушиваться к разговорам людей высшего света, с удивительной для слуги настойчивостью, как губка, впитывать увиденное и услышанное – да, преуспел он в этом. Речи его были почти изысканы, да и манеры соответствовали приличному уровню. Но вот, поди ж ты, в минуту нервного напряжения на время потерял контроль над своими действиями и допустил оплошность, которая никак не вязалась с тем имиджем, который он создавал себе в глазах Штейлы.

Наконец Гоббс пришел в себя.

– Это даже интересно. Люблю укрощать строптивых. Азарт – это прекрасно. Что может быть прекрасней стенаний и всхлипов существа, которое всецело тебе принадлежит? Вершина удовольствия!

Штейла отвечала ненавистным взглядом. В эту минуту она была готова на все.

– Вы будете стенаться, мадам, упираться, а я возьму вас. Страстно, не спеша, но безвозвратно.

– Вы будете брать меня, господин подлец, а я буду выдавливать вам глаза. Глазницы останутся пустыми, а то, что раньше было вашими глазами, потечет вниз по моим пальцам. Медленно, но, как вы заметили, безвозвратно.

Сказано это было так страстно, что Гоббс, видимо, представил страшную картину, ибо его слегка передернуло. Но сдаваться он, конечно же, не собирался. Снова, напустив на себя самодовольный вид, продолжил:

– О, интересно! Значит, я смогу позволить себе такую безделицу, как связать вам, мадам, руки? Ох, как занятно наблюдать беспомощность своей жертвы! Кулачки-то сжимаются от злости, а поделать ничего не могут. Потешное зрелище!

– Да-а-а, безделица, достойная настоящего джентльмена. Но он забывает, что есть еще и острые зубы, способные откусить нос обидчику.

Уж насколько Гоббс мнил себя хозяином положения, но и он почувствовал обескураженность после такого напора, пусть даже пока и словесного. Не раз приходилось ему применять к женщинам силу, но никогда еще не встречал он столь яростного сопротивления. Обычно вялые попытки освободиться прекра-щались быстро, и парализованная страхом жертва отдавала себя во власть насильника.

Взгляд Штейлы продолжал извергать молнии.

– Что приутихли, мастер по безделицам? Вы размышляете, какую из них применить в этом случае? Можете придумать что хотите, вам ничего не поможет. У меня в любом случае останется мое оружие: ненависть к вам. А я уж найду способ, как более эффективно использовать его против вас, господин подлец.

Желваки Гоббса играли. Изначальная самоуверенность сменилась удивлением, потом – страхом перед таким шквалом угроз. Наконец, пришла досада на эту упрямую девицу, которая позволяет себе так с ним обращаться. Былое восхищение ее красотой сейчас сменилось ненавистью, но желание обладать этим божеством у него все же не исчезло. И уж никак не хотелось Гоббсу уступать инициативу, терять свое лицо в глазах упрямицы.

– Ну, что же. Склоняю голову перед вашим упорством, мадам, но и я, как вы понимаете, не собираюсь отступать. Наверное, вы все-таки забыли, кто является хозяином положения. Все равно кто-то из нас рано или поздно должен уступить. Думаю, что вы ни одной минуты не сомневаетесь, что я не ретируюсь. Так что лишним упорством вы только усугубляете свое положение. Я ведь предлагаю вам не самый худший из вариантов. Могу повернуть дело так, что не я вас буду добиваться, а вы меня. Да, да, мисс Штейла, можете не ухмыляться. Существует огромное множество… Как бы это сказать? Ухищрений, позволяющих…

– Безделиц, господин специалист по гнусностям. Безделиц! Это же ваше определение.

– Хорошо, пусть будет безделиц. Только они не соответствуют благозвучности этого слова. Вам известно, мадам, что такое «девятихвостная» кошка, или такое наказание, как налаживание цепей? О, это жуткое наказание для нерадивых матросов. Бывает, их подолгу тащат на веревке за кораблем. Пре неприятнейшая вещь, скажу я вам. Здоровые верзилы порой не выдерживают, а уж хрупкая женщина… Нет-нет, не пугайтесь! Это, если вы позволите, оставим на потом. Для дамы можно придумать что-либо более изящное.

Гоббс улыбнулся, любуясь собой. Было заметно, что он чем-то потешался.

– Хочу спросить вас, гордая и недоступная мисс Штейла. Знаете ли вы, что на море называют матроством?

Молчание.

– Да говорите, чего уж, не стесняйтесь! Ежели не ведомо вам такое слово, могу растолковать.

Гоббс упивался ситуацией. Привычно зевнул, что для Штейлы было дурным предзнаменованием, и вальяжно начал расхаживать по каюте взад-вперед.

– Объ-яс-ня-ю! Матросы, как вы понимаете, обычные люди, им не чуждо ничто земное. Владеть женщиной – вполне естественное желание любого мужчины. Если он мужчина, конечно. Матросы – народ особый. Они не просто желают. Они страстно желают. Сколько времени скитаться по морям! Сколько воздерживаться! Потому-то, когда они наконец имеют такую возможность, то могут довести дамочку до исступления. Ой, несладко приходится бедняжке!

Гоббс остановился и взглянул с ухмылкой на Штейлу. Но через мгновенье уже снова мерил каюту шагами.

– Морской люд – народ предприимчивый. Чтобы не лишать себя земных удовольствий, они зачастую берут с собой на судно женщину, с которой живут потом все плавание. Живут все, мисс Штейла, все, у кого есть желание этим заниматься. Притом сколько угодно и когда угодно. И гордая некогда красавица чем становится? Правильно, мисс Штейла, жалким, подавленным существом, служащим лишь для удовлетворения мужских похотей. Незавидная участь, неправда ли, мисс Штейла?

Девушка молчала, удрученная столь страшной перспективой. Гоббс же не унимался.

– О, на море много есть того, что покажется вам необычным. По суровым морским правилам женщиной, принадлежавшей одному, пользуются все. Все, мисс Штейла. Жаль, если такая участь постигнет вас. Вы слишком красивы для этого. Что останется от вас, мисс, после всего, на что вы себя обрекаете?

Штейла закрыла глаза. Ей хотелось плакать. Жизнь продолжала смеяться над ней.

– Всем глаза не выдавите, мадам. А почему вы уверены, что того же не сделают вам? Такая прелесть и с пустыми глазницами… Вот где действительно драма.

Штейла наконец-то сорвалась.

– Нет! Не все здесь такие подлецы! Капитан говорил, что я могу располагать им. Он не допустит беззакония на своем судне.

Гоббс расхохотался.

– Мадам! Вы, видимо, не отдаете себе отчет в том, где находитесь. Пиратское судно, мадам! Пиратское! Эти люди жаждут крови или чего-то подобного. Вы знаете, сколько на их счету смертей? Да дай им волю, они бы сотворили с вами знаете что? До сих пор ничего с вами не случилось только потому, что я им нужен и я держу их в руках. Но стоит мне промолвить лишь слово…

Штейла закрыла глаза и запрокинула голову назад. Макушка уперлась в деревянную перегородку судна, ей хотелось биться об эту перегородку до исступления, но силы, казалось, покинули ее. Гоббс, видя этот порыв отчаяния девушки, решил использовать его и подошел к Штейле почти вплотную.

– Но такой участи, мисс Штейла, можно легко избежать. Всего-то принадлежать одному-единственному мужчине, быть покорной ему, и никаких проблем. Мало того. Дорогие украшения, роскошь – все это будет у вас. Я скоро, мисс Штейла, сказочно разбогатею. Невероятно! Просто глупо терять вам такой шанс.

Гоббс подошел еще ближе.

– Итак, вы решились? Вижу, решились. Это благоразумно.

И Гоббс потянулся к Штейле с поцелуем.

Плевок в глаза был столь сильным, что он потерял возможность что-либо видеть. Отступив назад, протер глаза и зло прошипел:

– Ну, что же! Вы на волоске от непоправимого.

Резко развернувшись, он решительно направился к двери, но в последний момент остановился.

– Даю вам последний шанс. Времени у вас немного. Вы не просто должны попросить меня использовать ваше тело. Вы должны просить об этом стоя на коленях! Иначе…

Гоббс резко хлопнул дверью, оставив Штейлу в каюте наедине со своим горем. Сердце ее разрывалось от отчаяния, а судно все так же монотонно покачивалось, волны ритмично били о борт. Почти в такт этим звукам капали на пол слезы, непрерывно сбегавшие по дрожащим от сдерживаемых рыданий щекам, собирались на подбородке в большие капли и срывались вниз, где разбивались на сотни маленьких капелек у самых ее ног.

«Сан-Хосе» шел под гротом и двумя кливерами, Педро Малпвера де Лас Касас стоял на палубе судна, прижимал к себе плечи сына, радостные чувства переполняли душу. В жизни каждого человека есть взлеты, падения, триумфы, неудачи, но иногда наступает момент, когда он сам себе говорит: слаще минуты никогда не будет. Такой момент для дона Педро, по его глубокому убеждению, сейчас наступил.

Войны, коронации, величайшие географические открытия, которыми было ознаменовано столетие, казалось ему сейчас сущим пустяком. Ведь каждый человек живет в своем мирке, где благополучие и здоровье близких ему людей намного важнее других, путь самых грандиозных событий. Вот и для дона Педро дело по спасению своего сына стало главнейшей целью жизни в последние годы.

Ох, Антонио, Антонио, глупый мальчишка! Сколько треволнений он доставил своему отцу! Да и сам хлебнул горя немало. А все эта юношеская романтика. Она – удел молодых во все времена, независимо от национальной принадлежности. Наслушавшись морских историй, Антонио легкомысленно подписал вербо-вочный контракт, не обращая внимания на мольбы и просьбы отца не бросать его одного. После смерти матери мальчишка вообще стал неуправляем. Любовь к морю пересилила сыновью любовь. И вскоре Антонио уже мчался к берегам Коста-Рики. Богатый берег! Какое красивое название! Прекрасная жизнь ждет его там! Рассказы о сказочно богатых алмазных копях Нового света действовали на него так, как будто сокровища, там добываемые, только для него одного и существовали, с нетерпением ждали того часа, когда он приедет туда, чтобы их забрать.

Увы, реальность оказалась намного жестче, чем все это видится в мечтах. От романтических иллюзий Антонио скоро не осталось и следа. Они были развеяны ударами коротких пеньковых тросов с узелками на конце, удары сыпались на спину бедолаги так часто и за такие пустячные поступки, что парень вскоре едва не выл от досады, кляня себя за опрометчивый поступок. В голове после тяжелого, изнурительного дня было одно: поскорее завалиться в гамак, забыться в глубоком сне. Но огромное количество болезненных рубцов на спине превращали эту приятность в положение дневного кошмара.

После «прогулки» по свешенной за борт доске с завязан-ными глазами и связанными руками юноше казалось, что более страшного наказания на судне и быть не может. Но каскад разочарований продолжался. Насколько много хранит море прелестей и красот, столько же рутины таят в себе будни морские. Даже если отбросить крайности – наказания и прочее, сам быт, повседневное бытие очень далеки от того, что рисовал в своем воображении пылкий мальчишка. Ему казалось: стоит лишь попасть на судно, как ему там будет уготовлено место на бочонке с золотыми монетами. Ежели что-либо подобное там и было, то ждало оно отнюдь не таких, как Антонио. Судовое начальство устроилось со всеми удобствами на ахтердеке, где хранилась провизия, бочонки с ромом, боеприпасы. Жесткие же койки да гамаки команды размещались на форпике, находящемся впереди фок-мачты, где сильнее всего ощущалась качка, да и вообще форпик – самое безотрадное место на корабле.

Но ступить твердой поступью на землю ацтеков и инков, таившую в себе колоссальные залежи золота и серебра, как мечтал об этом Антонио, ему так и не пришлось. Первое же его плавание оказалось последним. Причиной тому стал французский капер, который так некстати подвернулся на пути Антонио. Даже полюбоваться издали Карибами мальчику так и не пришлось. Нападение произошло в тот миг, когда Антонио все чаще стал поглядывать вдаль, надеясь увидеть зеленые вершины Наветренных островов. И хоть каким ожесточенным было сопротивление пиратам, французы в конце концов оказались победителями.

Дальше началась жизнь, в которой наказания линьками показались безделицей, забавой. Антонио в числе других был взят пиратами в плен: цепи, грязный трюм, голодное существование – все, как в кошмарном сне. Нет, это происходит не с ним, не с Антонио, он просто свидетель какого-то жуткого недоразумения, так некстати вторгнувшегося в его планы. Доведенный до отчаяния в зловонном трюме пиратского судна, Антонио наивно полагал, что стоит лишь ему выбраться из этого ада, ступить на твердую землю, сделать глоток свежего воздуха, как весь этот кошмар сам собой отступит, все образумится, моментально уладится. Но вот ненавистный ему трюм исчез, вот она, твердая почва под ногами, и такие милые поначалу лучи солнца. Но на смену одним лишениям пришли другие, а испытания сменились новыми. Антонио мечтал об экзотических островах Нового Света, он и ступил наконец-то на них, но как! Надолго запомнит Малые Антильские острова, где находились пиратские и полупиратские острова, там и остановились его хозяева после своего удачного похода. Антонио сошел на благословенную землю пленником, в цепях. Его судьбой распорядился худощавый неприятного вида пират, потерявший в этом походе палец. Антонио и стал компенсацией ему за эту потерю. Мальчишка с ранимой душой был ошарашен: цена ему, его жизни – палец! Сопоставимо ли? Об этом ли мечтал он в далекой Севилье, где дом его отца, казавшийся ему когда-то воплощением скуки и рутины, был теперь райски желанным, о нем он теперь только и грезил? Неисповедимы пути Господни! Вернуться туда, откуда совсем недавно так стремился вырваться, было теперь самым большим желанием и счастьем для Антонио. Юноше казалось, что должна быть в мире какая-то верховная сила, она не может допустить подобную несправедливость. Воздев к небу правую руку, тремя вытянутыми перстами совершал он крестное знамение бесчисленное множество раз, клялся верой пред ликом Господа и Пресвятой девы, молил их о пощаде и защите. Как истинный католик он слепо верил, что божества его услышат и непременно поспешат ему на помощь. Но идолы католической веры столь же остры на слух и зорки, как и все остальные божества, придуманные людьми для самоутешения. Это было только началом мытарств.

На Малых Антильских островах пиратские владения соседствовали с английскими, голландскими и французскими колониями, которые, начиная с 20-х годов XVII века, возникали там одна за другой, превращая все вокруг в сплошную сахарную колонию, которая нуждалась в огромном количестве рабочих рук. Потому-то уродливый француз, просматривавший на удивление быстро свою долю приза в здешних кабачках, не нашел ничего лучшего, как продать Антонио одному из здешних плантаторов за сто реалов. Так для Антонио наступил новый этап в его жизни. Парень стал рабом. Что можно придумать страшнее? Есть ли в мире более жуткое слово, исключая лишь «смерть», чем «раб»? Юноша вновь и вновь сравнивал романтические мечты о землях Нового Света с нынешним своим положением и готов был выть от дикости случившегося. Разве для этого растил его отец, заботился о нем, был так добр к нему и ласков?

Отец, отец! Как жестоко поступил с тобой неблагодарный сын! Как ты умолял меня не ввергать себя в эту глупую авантюру, не оставлять тебя, больного и почти немощного, одного. Как жестоко поступил глупый мальчишка по отношению к дону Педро! Мало того, что обрек себя на страдания и лишения, своим поступком еще причинил много душевных мук отцу. За него-то теперь молился и мысленно просил у него прощения. После такого предательства отец имел полное право проклясть его, мысль об этом больше всего угнетала Антонио. Ему казалось, что весь мир сейчас отвернулся от него. Отец был единственным близким в этом мире человеком, единственным, кому он мог пожаловаться на свою судьбинушку, пусть даже мысленно. Потому-то он все чаще стал обращаться в своих молитвах не к Создателю, не к святой вере, не к Богу, а к отцу, моля его о прощении. И надеясь на чудо, молил отца услышать его призывы, молил о спасении.

Возможно, потому, что адресат на этот раз был конкретный, а не нечто неопределенное в пространстве и времени, молитвы были его услышаны. Хотя, конечно, дело не в молитвах. Дело в том, что, не сомневаясь, можно назвать самым святым на земле – святее всех икон, ликов, лампадок, псалмов и прочей мишуры. Имя этому – родительская любовь. Чувство, дающее не только продолжение роду человеческому, но и двигающее этот род вперед, чувство, которому нет замены на этой земле. Угасни оно, угасла бы и сама жизнь. И никакие лампадки да псалмы здесь не помогли бы.