Золотой остров. Часть 2

Хлопнул на ветру первый парус, Штейла наклонила голову от неожиданности и звонко рассмеялась:

– Вот трусиха!

Она снова училась смеяться. У нее снова было прекрасное настроение. Ведь едет к родным местам, скоро увидит близких людей – как не радоваться?

– Мадам, – голос человека, привыкшего отдавать команды, возвратил ее издалека.

Оглянувшись, Штейла увидела перед собой настоящего морского волка: ботфорты с широкими отворотами, добротного покроя камзол, хотя и без роскошных кружевных манжетов. Зато какой галун, венчавший полы шляпы!

– Генри Уиддон, капитан судна. Можете полностью мной располагать. Сейчас мои люди проведут вас в вашу каюту.

Штейла светилась от счастья.

– Благодарю вас, господин капитан, вы очень добры.

Она повернулась к Гоббсу.

– Благодарю и вас, мистер Гоббс! В который раз вы проявляете участие в моей судьбе. Я безумно вам благодарна!

Матросы, оказавшиеся поблизости, пооткрывали рты от восторга. Сияющая от радости девушка была столь прекрасна, что равнодушно смотреть на нее просто невозможно.

Матрос, стоящий рядом с капитаном, слегка кивнул ей:

– Пойдемте, сударыня, я провожу вас в каюту.

Штейла охотно последовала за ним, но, сделав всего лишь пару шагов, резко остановилась и тревожно взглянула на Гоббса.

– Ой! А не прозеваю ли я прибытие в Лондон?

Капитан и матросы, ничего не понимая, тоже повернулись к Гоббсу. Тот широко улыбнулся.

– Не беспокойтесь, мисс Штейла. Вы никак не сможете пропустить этот момент.

– Хорошо, благодарю вас. Но все же лучше будет, если вы сообщите мне о прибытии.

– Разумеется, разумеется, мисс Штейла. Можете быть спокойны.

Сесил стоял рядом с Джоном и видел, как у того смеются глаза.

Штейла, не подозревая о подвохе, со спокойной душой отправилась за сопровождающим ее матросом. Но ее окликнул Гоббс.

– Простите, мисс. Я забыл спросить. Как вам будет удобней: если мы пришвартуемся в Лондоне к набережной Биллингсгейт или Сент-Кэтрин?

Та искренне удивилась.

– Ой… Я не знаю… Впрочем, все равно, лишь бы в Лондон попасть. Швартуйтесь к любой набережной, где вам будет удобней.

Чувствуя на себе десятки недоумевающих взглядов, Гоббс улыбнулся:

– Хорошо, сударыня. Мы бросим якорь у Биллингсгейт.

– Благодарю, мистер Гоббс.

Штейла ушла. Гоббс, упиваясь самодовольством, ибо был уверен, что окружающие в восторге от его острот. Он игриво развел руками, как бы оправдываясь:

– А что? Разве я не прав? Разве это судно не намерено когда-нибудь возвратиться в Лондонскую гавань? Лично я хотел бы попасть в столицу, пусть даже через много лет…

Бамсели и бомбрамсели на гитовы! Кливер бом-кливер долой!

Чувствовалось, что море для Неда Петмора родная стихия. Как ловко он отдавал приказы, как мастерски управлял этим сложнейшим нагромождением приспособлений! Немало пришлось ему объяснить новичкам, которых Уот вырвал из тюремных застенков, что к чему. Массу всего пришлось им усвоить и запомнить. Попробуй, если одних только, к примеру, тросов для обслуживания парусов на судне имелось около ста сорока. Брасы, к примеру, служат для поворота парусов на ветер, шкоты – для притягивания нижних углов паруса к борту, палубе или ноку низ лежащего рея, ракстали – для подъема и опускания раксов, гордени – для подтягивания паруса к рее. Ну, просто?

Знаниям Неда, его умению правильно расставить и быстро обучить шестерых беглецов обязан успех перехода Атлантики, а в том, что они достигли берегов Англии, наипервейшая его заслуга. Нед в бытность свою моряком всегда исполнял приказы, отдавать их ему доводилось впервые. Теперь у него стали проявляться незаурядные способности командира. Друзья вначале как бы в шутку, а затем уже серьезно стали подумывать поручить обязанности капитана Неду. Тот отмахивался, но шестерка друзей настаивала, упорствовала: будет лучше, если руководство возьмет на себя Нед. Впрочем, правильнее было бы сказать «капитанство»: управление судном, определение наиболее оптимального маршрута и так далее. Все остальные вопросы шестерка решала сообща. Это была своеобразная модель коммуны, идеального сообщества людей, где все решается в равенстве и взаимопонимании. Наподобие мифического государства Либерталия, организованного пиратами, в существование которого верили современники.

Таланты друзей дополняли друг друга. Нед разбирался в картах, но вот грамоте обучен был более чем поверхностно. Зато Уолтер и Гарри Грей прекрасно владели ею, что по тем временам большая редкость. Европа была тогда почти сплошь неграмотной, потому-то умение писать пользовалось большим почетом. Неудивительно, что судовой писарь на кораблях королевского флота обычно преисполнен важности. Он квартировал в престижных кормовых каютах, где размещалось лишь корабельное начальство: капитан, его помощник, шкипер, главный боцман, старший рулевой, проповедник.

Впрочем, мы немного отвлеклись. Так вот Нед, хоть и не блистал в грамоте, но творил чудеса по морской части. Как для простого матроса, он знал и умел слишком много. У него был дар Божий. Умело пользуясь лагом, компасом, хронометром, градштоком, этот бывалый мореход отлично мог «читать» звезды, и уж совсем удивлял всех тем, как прекрасно понимал язык моря, умело используя для ориентировки цвет воды, направление течения, скопления облаков и даже маршруты перелета птичьих стай. Потому-то и был избран Нед шестеркой друзей своим капитаном, хотя, повторимся, многие вопросы решались сообща. Люди, освобожденные Уотом из тюрьмы и нанятые на службу в Дувре, были поставлены перед фактом: вот капитан, вот судовой совет, просим уважать и исполнять приказы. Все кивали в знак согласия, да еще бы не кивать, если платилось щедро. Только работай.

«Эльдорадо» шел по Ла-Маншу, в экипаже не возникало трений, наоборот налаживались добрые отношения. Все уже перезнакомились, даже завязались новые дружбы. Все чаще теперь можно было слышать взрывы хохота в каютах корабля – это какой-нибудь рассказчик старался удивить своих друзей ошеломляющим случаем из богатой коллекции своих похождений. Кто-то играл в кости, азартно доказывая свою правоту в спорной ситуации.

Люди, нанятые матросами в Дувре, не могли не восхищать своим мастерством. Работа у них ладилась, грех в чем-то упрекнуть или заподозрить этих лихих ребят. Как справлялись они со своим делом, как задорно горланили шанти. Когда они брали рифы, тянули брасы и фалы, то все разом, дружно делали рывок. Естественно, при этом повторялся один и тот же рефрен. Монотонность повторов смягчалась многоголосием этих незамысловатых морских песен.

Если вначале друзья Уота сомневались, не ошиблись они в выборе, взяв на борт людей, от которых можно ожидать чего угодно, то теперь сомнения рассеялись. Правда, поначалу ни Неду ни Гарри не понравилось, что выбор команды был связан с одним человеком – Чарлзом Бергом. На судне много новичков, до этого они уже были знакомы между собой, даже, возможно, связаны какими-то интересами. Разве не опасно, если не учесть, что в те времена нередко вспыхивали бунты с целью завладеть судном? Выбрасывали на берег всех неугодных и ставили на путь пиратства. Где гарантия, что подобного не затеют «ребята Чарли»? Здесь ведь они составляют определенную силу. Безопасней доукомплектовать экипаж случайными людьми – где нанять одного, где двоих, а где и троих. Но сейчас это сделать не так просто. Бывало, конечно, что вербовочный контракт подписывали одиночки: то истосковавшийся по морю отставной матрос, то наслушавшийся лихих историй юнец, который в поисках приключений уходил из дома, даже не предупреждая родителей. Зачастую же бывало, что после безуспешных попыток набрать именно таких людей, руководство прибегло к тому, что в матроской среде определялось выражением «зашанхаить» (в портовых трущобах Шанхая похищали особенно часто). Зачастую этим занимался даже сам капитан. Подсев в портовом кабачке или таверне к предполагаемой жертве, щедрые незнакомцы спаивали гораздого выпить за чужой счет, а уж потом жаловались, что в этом вонючем месте кроме табачного дыма и посмотреть-то нечего да предлагали простофиле пройти в другую таверну, где такие портовые красотки!.. Приходил в себя бедолага, как правило, уже на судне, которое на всех парусах неслось по морских просторах.

К такому методу наши герои прибегать, конечно же, не хотели, потому-то и встретили предложение этого предприимчивого Чарли набрать на «Эльдорадо» его каманду с радостью. Хотя и с беспокойством, о причинах которого мы уже рассказали. Теперь эти подозрения почти развеялись. Люди Чарли были необычайно ловки в своем деле и, главное, исполнительны.

Общего впечатления от новичков не омрачил даже маленький эпизод, произошедший, когда «Эльдорадо» намеревался покинуть Ла-Манш и войти в воды Атлантики. Ход, однако, пришлось поубавить. Случилось вот что. Недалеко от Дортмута один из новичков пожаловался на плохое самочувствие. Вначале к этому отнеслись не слишком серьезно, полагая, что все пройдет само собой. Однако время шло, а бедолага не поправлялся, были очевидны признаки ухудшения. Тут-то и проявил инициативу Берг.

– Капитан, – улучив момент обратился он к Неду. – Боюсь, что с Маком серьезно. Все прекрасно на «Эльдорадо», говорю искренне, но вот хорошего лекаря нет. Только что от Мака. Он совсем пал духом, жалуется мне, что так и умрет, не повидав семью. А знаете откуда он? Из Дортмута! Мы сейчас будем проходить мимо. Я и подумал: а что, если мы доставим бедолагу в Дортмут? Потеряем совсем немного времени, капитан, но зато совесть наша будет чиста: не загубили живую душу, выполнили последнюю просьбу умирающего.

За спиной Чарли послышались возгласы одобрения:

– А что! Дело говорит Чарли! Мак морю столько лет отдал, сил не жалел, жилы рвал. Неужели мы для него такой малости не сделаем?

Нед взгянул в глаза Гарри, Билли, Уоту. Те кивнули.

– В море все настолько жестко, что редко когда подобные просьбы удовлетворяются, – задумчиво молвил Грей. – Но нам, думаю, не стоит столь рьяно соблюдать правила. Не дело, если мы спешим на помощь одним, лишая ее других.

– Да, справедливо. Меняем курс! На Дортмут!

Все оживились, на судне закипела работа: менялись паруса, судно медленно клонилось на правый борт. Билли, проходя мимо Уота, как бы невзначай обронил:

– Не нравится мне все это.

Многих смущала эта неожиданная задержка в пути, но никто не выражал недовольства: команда Чарли по-прежнему делала все безукоризненно, и потому-то люди доброжелательно отнеслись к просьбе бедняги Мака. Никто не усматривал в действиях людей Чарли чего-либо предосудительного. Следовательно, никто не обратил и внимания на прощание Чарли с Маком в гавани Дортмута, не прислушивался к словам, сказанным Чарли своему другу в последний момент:

– Ты все понял, Мак? Во что бы то ни стало исполни поручение.

Ла-Манш остался позади. Настолько далеко, насколько еще не близко было к Северному тропику. «Эльдорадо», гонимый попутным ветром, преодолевал милю за милей, с каждым днем приближаясь к заветной цели. Не столь, правда, стремительно, как хотелось друзьям. Людям во все времена было свойственно стремление быстро передвигаться. Насколько быстро двигались к цели своего плавания Уот с друзьями, можно понять сопоставив цифры: расстояние в шесть тысяч километров со скоростью шесть узлов.

Много раз бросали за борт верный дружище ручной лаг. Сколько послужил он на море в те времена! Утяжеленный железной оковой деревянный сектор неподвижно оставался стоять на воде, судно уходило вперед, узлы, обозначающие милю, через определенные промежутками времени ложились на воду, песок в песочных часах медленно, но неотвратимо пересыпался из одной половинки в другую. Чем стремительней двигалось судно, тем больше уходило узелков за борт в определенное струйкой песка время. Отнюдь не хитрое приспособление (точность измерения скорости лагом была очень высокой), но почти гениальное. Шутка ли: около двух столетий лаг верно служил человеку на море.

Мили одна за другой вместе с кильватерной струей оставались позади «Эльдорадо». Уот все еще не мог отойти от потрясения, вызванного потерей любимого человека. Непередаваемо много значила для него Штейла. Душа не могла смириться, бунтовала. Он не выходил к обеденному столу, старался уединиться. В порыве ностальгии Уот сделал то, что давно собирался сделать после трагического известия, да руки никак не доходили. На столе в его каюте появился небольшой портрет. Кто заходил, долго стоял и смотрел на него. Лицо юной красавицы было столь прекрасно, что, взглянув на него, каждый вспоминал молодость, свою любовь, лучшие минуты своей жизни. Да, такие глаза способны увлечь, такие волосы способны опьянить…

Портрет Штейлы был причиной грез, преследовавших с той поры многих на «Эльдорадо». За годы, проведенные в тюрьме или в море, за долгое время одиночества очерствели человеческие души до предела. Портрет, нарисованный Уотом, стирал эту черствость, будто пыль.

Было видно, что Уот вложил в него душу. И в жизни Штейла была красавицей, на холсте она казалась еще прекрасней. Каждый создатель неравнодушный к своему творению, здесь же речь идет о большем. Одновременно произошло и то, о чем друзья и не предполагали. Понимая, что кризис явно затянулся, они уже хотели каким-то образом вмешаться в это дело, помочь Уоту выйти из него. Но вдруг его поведение стало меняться. Видимо, работа над портретом была нелегким лекарством, яд потерял свою силу. Выплеснув душу на холст, он как бы облегчил ее, сбросил с плеч непосильно тяжелый груз.

Еще через пару дней Уота вообще было не узнать. Нет, он еще не хохотал от души, слушая морские прибаутки, но в глазах появился какой-то огонек. Не взирая ни на что, Уот старался приложить руку ко всему, что творилось на судне. Он лазил вместе с остальными матросами по вантам, подгоняемый зычным голосом Неда: «Фок и грот на гитовы! На грот – брассы!», налегал на ганшпуг, работал у юферса. Жизнь, казалось, снова вернулась к нему. Молодое, здоровое, наполненное кипучей энергией тело истосковалось по движению, а энергия, накопившаяся в теле, искала выхода. Все горело теперь в руках Уота. Друзья были рады видеть, что Уота больше не мучают воспоминания, он возвращается к нормальной жизни. Ведь он уже мог задержаться за столом и вместе со всеми послушать разные истории побывавших во многих забавных переделках людей. Возможно, не столько сами переделки забавны, сколько обладающие даром красноречия рассказчики преподносили их мастерски. Все взрывались дружным смехом после очередного впечатляющего финала: не успели еще страсти улечься, как следующий рассказчик, перекрикивая толпу, как бы в продолжение предыдущей истории начинал свою, которая, естественно, никакого отношения к предыдущей не имела.

Но если бы какой-то всевидящий глаз мог внимательней присмотреться к тому, что творится в это время на «Эльдорадо», он мог бы заметить: в разговорах, одновременно ведущихся на юте и на баке, существует различие, если не сказать больше. В одном месте громко и добродушно смеялись над очередной остротой, а в другом тихо шептались. А рассказчик был всегда один и тот же. Говорил лишь Чарли. Остальные заворожено слушали, видя волнение рассказчика и понимая, что сейчас будет сказано нечто важное.

– Итак, друзья мои, приготовьтесь к невероятному. Подслушанный мною разговор в капитанской каюте открыл мне глаза на многое. Я все обдумал и, боюсь, что планы наши отныне придется изменить. Да что, бестия меня возьми, планы! Жизнь наша теперь изменится основательно! Но для этого нужно изрядно потрудиться: вынести весь этот сброд, собравшийся на судне, вперед ногами через релинги.

С камбуза доносились ароматные запахи жареной рыбы и лука. Штейла с любопытством наблюдала оживленную возню на «Купце», отмечая про себя, что не зря-таки Уот восхищался морем. Она была готова часами стоять у фальшборта, любоваться мерными перекатами волн, разбивающихся о корпус судна, чарующими далями горизонта, вид которого был так прекрасен, а уж о свежем морском ветре и говорить нечего. После сырости, духоты, зловония в замкнутом мирке монастырских каменных мешков да Матильдиных кухни и хлева эти свежесть, простор и удивительнейшее чувство свободы просто пьянили Штейлу. Какое наслаждение испытываешь, когда ветер теребит волосы, ласкает лицо, освежает дыхание, наполняя его бесконечностью! Это чудо!

Налюбовавшись простором и морем, Штейла принялась осматривать парусник. Как все интересно было вокруг и здорово! Корабельный люд занимался своим делом. Стараясь не мешать матросам, стоя в сторонке, девушка наблюдала, как кипит работа. Раньше, глядя на людской муравейник снующих туда-сюда судов, она считала, что вся работа на кораблях заключается в управлении громадой парусов. Теперь же видела, что помимо этого на судне много дел. Как ловко управлялись со своими обязанностями парусные мастера (на «Купце» их было двое), плотники, мастер по блокам, такелажник, кузнец, маляр, бондарь, баталер. Некоторые совмещали несколько обязанностей. Так, к примеру, она обратила внимание, что корабельный стекольщик, час назад вставлявший стекло в высокий восьмигранный судовой фонарь, теперь вдруг преобразился в скульптора и, прикусив губу, старательно выполнял резьбы по дереву для корабельного украшения. Казалось, все предусмотрено на «Купце», но все же многое из того, что было непрекословно необходимо на кораблях королевского флота, на пиратских судах отсутствовало. Так, на «Купце» не было цирюльника, не говоря уж о священнике. Слышали ли вы когда-либо о случае, чтобы отъявленный пират, всю жизнь посвятивший морскому разбою, вдруг ушел в монастырь грехи замаливать?

Судовой колокол, прилаженный к релингу на шкафуте, известил команду о том, что судовой кок завершил разборки с луком и рыбой, теперь этим должны заняться остальные. Те, естественно, дважды просить себя в таком деле не заставляли. Все, кроме вахты и еще нескольких людей на судне, дружно потянулись к камбузу.

Штейла, облокотившись на борт, снова устремила взгляд к линии горизонта. Самое время помечтать.

– Извините, сударыня, что прервал ваше одиночество…

Штейла от неожиданности резко обернулась и облегченно вздохнула, увидев перед собой Гоббса.

– Вы меня напугали. Знаете, море так прекрасно! Я так благодарна, мистер Гоббс. В трактире вы пришли мне на помощь и теперь вот любезно согласились доставить меня в Лондон. Кстати, прошло довольно много времени. Нам, наверное, уже пора бы прибыть в Лондон. Мы задерживаемся?

Гоббс загадочно улыбнулся и покачал головой.

– Вы хорошо, мисс Штейла, говорите о благодарности. Полностью с вами согласен. Благодарность – большое дело. Любое благодеяние должно быть отблагодарено. Не так ли, сударыня?

Штейла смутилась. Не понимая еще, к чему ведет собеседник, она растерянно произнесла:

– Да, конечно же. Да… Но вы не ответили мне. Когда прибываем в Лондон?

Гоббс снова вздохнул, посмотрел вдаль, некоторое время помолчал.

– Вы не находите, мисс Штейла, что море – чудесное зрелище?

Штейла наконец-то почуяла неладное и пристально посмотрела на собеседника. Она насторожилась, лицо ее стало серьезным.

– Мистер Гоббс, объяснитесь. Я впервые вижу вас таким. Что-то неладное случилось?

И снова улыбка. Такая нехорошая улыбка на устах человека, которого она минуту назад благодарила за участие к ней и считала, что на него можно положиться. Теперь же, при виде этой ехидно-презрительной ухмылки, дурное предчувствие кольнуло сердце.

– Да, мисс Штейла, случилось. Случилась ужасная вещь!

И Гоббс снова принялся любоваться морем. Штейле теперь уже было не до красот. Легкая морщинка пролегла между бровей. Неясно, что сейчас читалось на ее лице: удивление, страх, волнение?

– Да говорите же, наконец, в чем дело? Почему я должна вытягивать из вас каждое слово?

Гоббс, не отрывая взгляда от горизонта, как бы всем своим видом давал понять, что созерцание морских далей для него в данную минуту самое важное, разговор же с собеседницей как бы вторичен. Даже не взглянув на Штейлу, он продолжил:

– Да вот то и случилось, мисс Штейла. Страшная несправедливость. Вы даже не поверите, что такое бывает. Один господин поведал мне нынче историю. Спас, говорит, от верной смерти прекрасную девушку. И не просто прекрасную, а божественно, царственно прекрасную. Не мудрено, что он, бедолага, влюбился в нее по уши, что готов ради ее малейшего каприза пойти на все. Захотелось, к примеру, ей прокатиться куда-либо, он, не моргнув глазом, тут же отдает на осуществление каприза целое состояние, покупает для этой цели огромный корабль, лишь бы ей было удобно. Другая была бы счастлива и польщена таким вниманием и заботой. Но, – Гоббс тяжело вздохнул, – насколько прекрасной была юная красавица, настолько и неблагодарной. В ответ – ни намека на благодарность. Чудовищная несправедливость, мисс Штейла. Не находите?

Тут-то Гоббс отвлекся от созерцания красот, взглянул прямо в глаза Штейле. Та, вопреки его ожиданию, не смутилась, а, наоборот, широко открыла глаза. Удивление – вот что выражало ее лицо в данную минуту.

– И что, действительно ни одного слова благодарности? Возможно, тот господин, поведавший вам эту историю, мягко говоря, немного присочинил?

Штейла решила подыграть Гоббсу в его импровизации. В глазах ее играли бесики.

– Да нет. Какое-то жалкое слово благодарности было брошено, так, между прочим, невзначай. Такую благодарность господин этот, конечно, не воспринимает всерьез.

– Вот как? Видимо, этот господин рассчитывает на какую-нибудь особую благодарность? Окупить расходы, связанные с тем, что он нанял судно? Но если у бедняжки нет с собой денег… Неужели искренние слова благодарности не являются достаточными для настоящего джентльмена?

Нет, это уже была не ухмылка. Теперь лицо Гоббса вовсе расплылось в широченной улыбке.

– О, напрасно вы, мадам, так о деньгах говорите. Деньги – это удел мужчин. Женщины же, особенно в таком возрасте, всегда располагают к себе вне зависимости от содержимого их кошелька. Очарование ценится мужчинами дороже золота, оно вполне приемлемо при расчетах.

Штейла сначала едва не раскрыла рот от удивления, а затем чистосердечно рассмеялась. Так она смеялась в детстве над тем, что ее отчаянно потешало. За таким смехом девушка давно уже истосковалась и теперь, что называется, отвела душу. Гоббс, ничуть не смутившись, решил дать возможность Штейле разрядиться, наигранно зевнул, слегка похлопал по рту и с равнодушным видом снова принялся любоваться горизонтом. Штейла, посерьезнев, но еще сохраняя на лице улыбку, игриво покачала головой:

– Да-а-а. Таким благородным в вашем рассказе поначалу выглядел этот господин, а оказалось, он обыкновенный подлец. Жаль, так хорошо начинал.

Снова ухмыльнувшись, она шумно вздохнула и, облокотившись на борт рядом с Гоббсом, принялась смотреть на море. Чудные, чудные просторы лежали перед ними. Выбрав взглядом самую высокую волну, Штейла долго-долго следила за ней. Удивительно, как долго пенящийся клочок находился на гребне, он никак не хотел исчезать, хотя давно уж должен был растаять.

– Да, – наконец-то молвила она. – Я вначале и не поверила вам, вы уж простите, мистер Гоббс, что в такой красивой истории может быть столь неприглядная развязка. Но теперь верю. Такое может быть. Пример тому – история, услышанная мной когда-то от одной госпожи. Так вот, она тоже рассказывала о подобном случае, приключившемся с ней. Однажды ее едва ли не очаровал господин, который – какое совпадение! – тоже спас ей жизнь, проявил дальнейшее участие в ее судьбе. Она была ему безумно благодарна. И хотя сердце ее принадлежало другому, начни этот господин ухаживать за ней, это укрепило бы их отношения, сблизило двух людей, и кто знает, может быть, они бы связали свои судьбы навечно. Повторяю: это в принципе, по логике нормального здравомыслящего, мало-мальски воспитанного человека. Но увы, спаситель моей собеседницы оказался вовсе не героем. Он начал не к месту и не ко времени делать ей грязные предложения. Поначалу дама сомневалась: возможно, это какая-то нелепая шутка с его стороны. Ведь он показался ей благородным, галантным. Но потом она поняла: это наигранная галантность. Как мог человек, недавно называющий себя джентльменом, разглагольствовать о высокой нравственности?

Штейла горько вздохнула и замолчала. Волны все бежали и бежали куда-то вдаль. Море было теперь почему-то уже не таким прекрасным. Сейчас она начала понимать, в сколь непростой ситуации находится. Да, смеялась только что в лицо этому человеку, а между тем находится в полной его власти. Девушка оглянулась вокруг, как бы ища защиты, но поблизости никого не оказалось, да и что бы это изменило? Штейле почему-то вдруг захотелось увидеть спасительную, как ей в эту минуту показалось, землю, но вокруг плескалась вода, вода и еще раз вода. Это удручало больше всего. Сердце предвещало дурное.

– Продолжайте, продолжайте, мадам. Почему вы замолчали?

Если после своего монолога Штейла надеялась услышать какие-то нотки раскаяния в его голосе, то она жестоко ошиблась. Гоббс смеялся.

Штейла пожала плечами.

– Что вы имеете в виду? Я все сказала.

– Ну как же, как же! Мне страсть как интересно знать, чем закончилась история той госпожи. Той, что сердце, понимаешь, принадлежало другому, но в принципе она не против, чтобы за ней кто-то поухаживал. Оценив его старания, возможно, лет эдак через пять, она уделила бы ему немножко внимания. Повторяю: в принципе. А возможно, и не уделила бы. Взмахнула бы ему ручкой на прощание и умчалась к тому, которому сердце принадлежит.

Штейла молчала. Ей хотелось нагрубить этому человеку, она едва сдерживала себя.

– К счастью, в той истории здравый смысл все-таки победил. Порыв был всего лишь минутной слабостью джентльмена, который все-таки был благороден. Он сдержал слово, данное этой госпоже, история имела благополучную развязку.