Помоги проекту - поделись книгой:
— Федор! Куда ты едешь? — Евгения Григорьевна в недобром предчувствии опустилась на стул, не замечая на нем стопку аккуратно сложенного белья.
— Понимаешь, Женя! — Он заходил по комнате. — Еще летом прошлого года я подавал рапорт с просьбой направить меня вместе с дивизией, уходившей в Монголию. Не удовлетворили. Здесь, оказывается, был нужнее. Товарищи воевали, а я… Да что говорить? В общем, когда возник конфликт с Финляндией, я снова подал рапорт с просьбой направить меня в действующую… В Москве был в управлении кадров Наркомата обороны. Обещали. А сегодня позвонили от наркома в штаб. Подписан приказ о моем переводе. Завтра еду. Успокойся, Женечка! Не каждому доверяется брать линию Маннергейма. — И он добавил ласково: — Гордиться должна, глупенькая!
А она все сидела на стуле, смотрела на Федора Дмитриевича, слушала, что он говорит, и никак не могла смириться с мыслью, что он уезжает, уезжает не просто в ко-мандировку, а на войну.
Так вот куда он уходил, оставив ее на вокзале, когда возвращались из Сочи и делали пересадку в Москве! Вот, оказывается, почему он был после этого до самой Перми сосредоточенно замкнут! Вот почему он сразу, не отдохнув с дороги, ушел в штаб!
— Женечка! Я не хотел тебя волновать раньше времени. Понимаешь? — Теплые руки мужа легко подняли Евгению Григорьевну, прижали к груди. — Ну, успокойся, улыбнись, у нас мало времени! Поверь, все будет хорошо!
Из дневника Евгении Григорьевны
Накануне отъезда вечером у нас собрались друзья Федора, как говорится, на прощальный ужин. Были военком Иван Петрович Беляев, начальник штаба Николай Михайлович Маковчук и Ян Семенович. Говорили о службе, о задачах в связи с напряженной международной обстановкой. Выпили за скорую победу, счастливую дорогу, за возвращение. А я все не могла поверить, что Федор уедет.
Сегодня Федора Дмитриевича провожало много знакомых и незнакомых мне военных, были работники обкома партии. Стоило поезду тронуться, как я почувствовала себя одинокой и несчастной.
Писем от Феди пока нет.
Целую всех вас. Федя».
На Карельском перешейке
Блиндаж командного пункта. Подвешенные к потолку две керосиновые лампы с пузатыми, чуть задымленными стеклами тускло освещали бревенчатые стены из сырой неошкуренной ели с подсыхающей, местами отслаивающейся корой. Из таких же еловых, лишь более массивных бревен, — потолок, грязноватые неоструганные толстые доски пола, грубо сколоченные столы и табуретки.
Комбриг Федор Дмитриевич Рубцов созвал здесь совещание командиров и начальников штабов полков, начальников служб 8-й стрелковой дивизии. Открыв совещание, командир дивизии предоставил слово начальнику разведывательного отдела штаба капитану Н. М. Елизарову. Высокий молодой командир быстро поднялся со скамьи, франтовато подошел к заранее прибитому к влажной стене картонному щитку, неторопливо закрепил карту и начал докладывать:
— Характер местности перед расположением 151-го стрелкового полка — возвышенность с сильно укрепленным населенным пунктом Кирка Муола. Слева в полосе действий дивизии — перед 310-м стрелковым полком — хорошо просматриваемая местность, на которой приозерная финская деревня Пяллиля. Перед ней — траншеи, несколько дотов. Подходы перекрыты проволочными заграждениями в три кола, местами поставлены мины. В центральной части межозерного перешейка густой переспелый хвойный лес. Разведчики обнаружили здесь две линии завалов, пять вражеских блиндажей. Перед населенным пунктом Кирка Муола в четыре ряда гранитные надолбы. На высоте с одноименным названием — окопы с козырьками, блиндажи с деревянно-земляным перекрытием, связанные ходами сообщения. Достоверно не удалось выяснить, но есть основания предполагать, что южнее пункта Кирка Муола имеются два железобетонных дота для стрельбы вдоль лощины фланкирующим огнем. Наблюдателям показался подозрительным стог сена севернее села. При обстреле артиллерией верх стога разнесло снарядом, и стал ясно просматриваться свод округлой формы. Церковь, что виднеется на высоте Кирка Муола, представляет массивное каменное сооружение, обнесенное толстой стеной и являющееся прочным оборонительным узлом. Перед фронтом дивизии в дотах и других сооружениях — 31-й пехотный полк и батальон лыжников противника. Сведения о характере сооружений показаниями пленных не подтверждены, так как ни одного пленного захватить не удалось… — закончил капитан Елизаров.
8-ю стрелковую дивизию, состоящую из двух стрелковых и гаубично-артиллерийского полков, танкового батальона, батальона связи, автобата, дивизиона противотанковых орудий, госпиталя и медсанбата, хлебозавода, ветеринарного лазарета и других частей, комбриг Ф. Р. Рубцов принимал необычно: на станции и полустанки под Ленинградом днем и ночью приходили из Белоруссии эшелоны и разгружались. Части и подразделения по наскоро расчищенным трассам уходили на Карельский перешеек, в заданный район сосредоточения между озерами Киркко-Ярви и Юски-Ярви.
Линия Маннергейма представляла внушительные сооружения. Оперативная зона заграждений начиналась от государственной границы на востоке и состояла из нескольких полос и целой системы опорных пунктов. Ряды колючей проволоки, лесные завалы, минные поля, эскарпы, надолбы — все это надежно преграждало пути на огромной территории. Войска Красной Армии понесли немалые жертвы при взятии этих укреплений. После преодоления полосы обеспечения, уходящей на глубину от двадцати до шестидесяти километров, натолкнулись на сплошную оборонительную полосу…
Прошло полторы недели, как полки 8-й стрелковой дивизии наконец сосредоточились в десяти-пятнадцати километрах от линии фронта в оставленных местным населением деревнях Вайпилала, Рантала, Полталла, заняв не только покинутые дома, но и леса, примыкавшие к этим населенным пунктам, соорудив в них сотни хвойных шалашей.
Первое знакомство комбрига Рубцова с группой бойцов вновь принятой дивизии состоялось в деревне Вайпилала, куда он приехал вместе с командиром 151-го стрелкового полка полковником Николаем Иосифовичем Фоминым и командиром первого батальона этого полка капитаном Дмитрием Евдокимовичем Высоцким.
По зигзагообразной широкой и длинной улице растянувшегося селения они пешком направились в расположение одной из рот батальона. Несмотря на позднее утро, было еще темно. Небо выглядело сумрачно-туманным. Обжигающий морозный воздух затруднял дыхание, по примятому затвердевшему снегу хрустко отдавались шаги. Высокие с двускатными пологими крышами и маленькими квадратными оконцами дома, далеко стоящие друг от друга; изгороди из коротких и длинных жердей, вперемешку поставленных наискось к земле, создавали особый, чужой колорит. Впереди группы шел в черном полушубке, в шлеме-буденовке комбриг Рубцов. Оглядев один из домов, из которого вертикально поднималась вверх струя дыма, он произнес:
— Зайдем-ка, Николай Иосифович.
Неподалеку два бойца с топорами проворно рубили толстые жерди на короткие поленья. Один из них, быстро собрав дрова в охапку, скользнул в дом.
— Предупредить решил, — проронил командир полка.
Поздоровавшись с часовым, вставшим по стойке «смирно», Рубцов поднялся по крутой лестнице, открыл обшитую кошмой дверь. В нос ударило характерным запахом переполненного людьми жилья: табачным дымом, потом, солдатскими портянками, варившейся едой.
— Встать! Смирно! Товарищ комбриг, второй взвод третьей роты первого батальона 151-го стрелкового полка на отдыхе. Прибыл вчера вечером. Отставших нет, все здоровы, — уверенным голосом доложил широкоплечий, небольшого роста младший командир с двумя треугольниками в малиновых петлицах. — Отдыхаем, да и к бою готовимся, товарищ комбриг, — добавил он, оглядывая бойцов.
— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался командир дивизии, — садитесь.
В доме стояли несколько скамеек из толстых досок, прибитых к чурбакам, около десятка разных по цвету и форме стульев и старых табуреток. «Вот они, кто будет штурмовать линию Маннергейма», — подумал Федор Дмитриевич. Крепкие здоровые ребята лет по двадцати пяти — двадцати восьми, призванные в армию через несколько лет работы «на гражданке» после действительной.
До прихода командиров одни красили белой краской каски, винтовки, другие чистили оружие. Сейчас все прекратили работу, ожидая, о чем же будут говорить пришедшие. Только двое бойцов, что стояли у топившейся печи, усердно ложками помешивали в котелках дымящееся варево. Сняв буденовку и ремень, расстегнув полушубок, комбриг присел на пододвинутую одним из бойцов табуретку и спросил:
— Каково настроение, самочувствие после стокилометрового перехода, товарищи?
Опытный командир, сам прошедший пешком тысячи километров военных дорог, Рубцов испытывал потребность знать настроение, думы солдат. Знать, верят ли они в себя, в силу своего оружия.
Красноармейцы с интересом рассматривали командира дивизии, ромбы в петлицах, на широкой груди — орден Красного Знамени и медаль «XX лет РККА». Все они впервые видели командира дивизии.
— Поход как поход, товарищ комбриг, — послышались ответы бойцов посмелее, — только дюже холодно, носы кой-кто поморозил, а так ничего…
— А говорят, дальше укрепления еще страшнее, пушками не разбить, танки не пройдут, как брать-то будем? — спросил вставший длинный, худой чернявый боец с недокрашенной винтовкой, которую он аккуратно держал за конец ствола, чтоб не испачкать руки белилами.
Федор Дмитриевич предугадывал, что именно прочность вражеских долговременных укреплений будет волновать людей, ведь о них они наверняка наслышаны. По своему опыту он знал, что «солдатский телеграф» действует, откликаясь на самое злободневное, что более всего волнует людей.
— Да, укрепления финская военщина создала серьезные, в несколько линий. Но вы видели же работу нашей артиллерии? Думаю, что и в полосе нашей дивизии она тоже потрудится хорошо. Нет таких крепостей, которых бы большевики не взяли. — Федор Дмитриевич на мгновение примолк, оглядывая присутствующих. — Вы, конечно, слышали о перекопских укреплениях. А мне пришлось их не просто видеть… Тоже страшили нас эти укрепления. По тому времени первоклассными они были, что линия Маннергейма сейчас. Хотите, расскажу?
— Расскажите, расскажите, товарищ комбриг, — послышались голоса.
Рубцов встал, снял полушубок. Находившийся рядом боец принял его и повесил на стенку возле двери. Комбриг поудобней уселся.
— Крымский перешеек протяженностью в одиннадцать километров еще во времена Крымского ханства был пересечен десятиметровым валом. Много сотен лет назад вручную был сооружен вал, — начал комбриг. Воцарилась тишина. Лишь потрескивала топящаяся печь, да слышалось бульканье и сопение варившейся в котелках каши. — Ширина вала, именуемого Турецким, у основания метров пятнадцать, вверху — три-четыре. Перед валом был ров глубиной метров до десяти. Так вот врангелевцы первую линию укреплений соорудили перед рвом: три ряда окопов с проволочными заграждениями, с ходами сообщения и блиндажами. Вторую линию — по самому Турецкому валу, устроив пулеметные гнезда с бронированными перекрытиями, способными защитить от огня тяжелой артиллерии. Перед валом и по его скату врангелевцы сделали две полосы проволочных заграждений, во рву еще полосу колючей проволоки. За Турецким валом поставили крепостные орудия, привезенные с севастопольских фортов. Вот так был укреплен вал. Южнее его шла вторая полоса укреплений — Юшуньские позиции. Правый фланг, упиравшийся в Перекопский залив, охранялся боевыми судами. Слева подходил Сиваш, Гнилое море, как его называют. Вот попробуй-ка возьми эти укрепления, тем более в ту пору, когда у нас, по существу, и артиллерии-то почти не было. И что же? Взяли!
Федор Дмитриевич рассказал, как вел он свой батальон ночью по холодной ноябрьской воде через Сиваш, как ударили они по врангелевцам с тыла. Как был он тяжело ранен в атаке под хутором Геркошан. И как на 43-ю стрелковую бригаду, в которую входил его батальон, навалился конный корпус генерала Барабовича.
— Создалась критическая обстановка: полки стали отходить. Спас положение командир дивизии Раудмец, вовремя направив на выручку свой резерв с десятком пулеметов.
На следующий день все дивизии перешли в наступление. Лобовой атакой 51-я стрелковая дивизия взяла Турецкий вал и устремилась в глубь Крымского полуострова… Вот видите, — закончил рассказ комбриг, — крепость, которую Врангель считал неприступной, не устояла против героизма красных бойцов.
Федор Дмитриевич умолк. Не рассказал он своим бойцам только того, какой ценой стоила эта победа для Инзенской дивизии. А потеряла она в те дни две трети личного состава.
— Славная дивизия, — добавил Федор Дмитриевич. — Награждена орденом Красного Знамени и сейчас именуется 15-й Сивашской стрелковой.
Письмо мужу
«Федя, дорогой мой, здравствуй! Наконец-то получила от тебя первую весточку. Понимаю, что тебе там не до писем, но если б ты знал, как я переволновалась за тебя. Ведь прошло полмесяца, а письма все нет и нет. Вчера Леночка мне говорит, что завтра обязательно будет письмо от папы… Я так рада!
Ты, как всегда, бодр и весел, и по тону твоего письма может показаться, что находишься на отдыхе, а не на войне.
Столько лет, Федя, мы прожили вместе и ни разу не разлучались. Я привыкла быть всегда рядом с тобой. И сейчас за тебя очень волнуюсь. Леночка тоже сильно тоскует по тебе. Она даже по секрету призналась, как прошлой зимой, во время ее болезни, вы с нею обманули меня. Ай-яй-яй! Я Леночке разрешала тогда только чай с вареньем, а ей захотелось жареной картошки. И ты, оказывается, принес. Да еще и сказал: «Ешь скорее, чтоб никто не увидел, а то попадет нам от мамы…» Я все узнала. Но так и быть — прощаю.
Каждое воскресенье Леночка зовет меня кататься на лыжах у Егошихи. И знаешь, что говорит? «Нельзя, чтобы лыжню нашего папы занесло снегом». Только у нас стоят просто жестокие морозы, частенько столбик на термометре укорачивается до отметки минус сорок. О лыжной прогулке не может быть и речи. Над Камой висит туман, правый берег едва виден.
Федя, когда ты уехал, я поняла, что без тебя Пермь стала мне роднее и ближе. Иду по улицам и вспоминаю: вот здесь мы гуляли с тобой, вот здесь ты любил бывать. Недавно мы, врачи, всей клиникой ходили в оперный. Слушали «Князя Игоря». Музыка мне очень понравилась, но пели слабовато…
У нас в клинике все интересуются, как вы воюете, желают скорой победы.
Федор, скажу честно, в Перми тебя помнят и уважают.
Иногда звонят Ян Семенович и Иван Петрович. Спрашивают, есть ли от тебя вести, хотят знать, как идут твои дела. Меня подбадривают. Мне кажется, они сейчас немножко завидуют тебе. Напиши им.
Леночка наша — отличница. Я работаю, дел, как всегда, хватает. Задумываюсь над твоим давнишним советом стать хирургом. Когда вернешься, поеду на переквалификацию…
Мама здорова. Она и Леночка передают тебе огромный привет! Все мы целуем тебя, Феденька, крепко-крепко и ждем домой.
Твоя Женя».
Штурм
Сменив выведенную на отдых и пополнение 136-ю стрелковую дивизию, 151-й и 310-й полки из соединения комбрига Рубцова заняли позиции перед укрепленными пунктами Кирка Муола и Пяллиля, на четырехкилометровом перешейке между озерами Киркко-Ярви и Юски-Ярви. Местность покрыта редким хвойным лесом с огромным количеством валунов. Глубокий снег, местами до метра, стал надежным союзником противнику, отлично замаскировав вражеские траншеи, доты и дзоты.
Полторы недели 8-я стрелковая дивизия готовилась к наступлению. В тридцатиградусный мороз и пронизывающий ветер наблюдатели с высоких деревьев часами следили за финской стороной. Все, что происходило за противотанковыми надолбами, проволочными заграждениями, как вел себя любой холмик или бугорок — все должно быть замечено, взято на учет. Группы добровольцев-разведчиков в белых маскировочных халатах пробирались на лыжах в расположение вражеских позиций, засекали огневые точки противника. Артиллеристы время от времени вели беспокоящий обстрел, вызывая ответный огонь вражеских батарей. Все тщательно наносилось на карту.
В то же время в тылу дивизии из снежных сугробов были сделаны макеты финских дотов. Подрывники учились передвигаться ползком за танками, подкрадываться к дотам, сноровисто подкладывать тяжелые ящики с взрывчаткой. Пехотинцы отрабатывали взаимодействие с легкими танками бригады полковника Д. Д. Лелюшенко. С армейских складов к пунктам исходного положения войск саперы подвозили взрывчатку. Сначала сани с ящиками тянули лошади, затем взрывчатку перегружали на санки из обыкновенных лыж и уже попарно тащили люди, утопая по пояс в сугробах. Непрерывным потоком шли к фронту снаряды и патроны…
Полученный Рубцовым приказ на наступление предписывал дивизии овладеть районом Кирка Муола — Пяллиля, с выходом на Пэйкола повернуть в направлении Сювеноя, где соединиться с наступающей 136-й стрелковой дизией, окружить и уничтожить группировку противника. По замыслу армейской операции этот удар рассматривался как главный с выходом к основной полосе линии Маннергейма в районе Кангаспелто (Кексгольм), прорыв ее и наступление в направлении станции Ристсеппяля.
На рассвете 11 февраля 1940 года перед оборонительными сооружениями противника загрохотали взрывы…
Позже комбриг Рубцов подписал наградной лист на командира саперной группы младшего лейтенанта Николая Кузьмича Фокина…
Получив задание сделать два прохода в надолбах, младший лейтенант Фокин с группой бойцов пробрался по глубокому снегу к месту взрыва. Гранитные камни, в четыре ряда вкопанные противником глубоко в землю, были серьезной преградой нашим танкам. Один проход Фокин поручил сделать младшему командиру Телешову, другой решил расчистить с бойцами сам. Телешов, заложив под камни минные фугасы, волнуясь, забыл доложить младшему лейтенанту о готовности к взрыву. Преждевременно, без команды подпалил шнур. Сам Фокин к этому времени тоже подготовил фугасы к взрыву. Подсоединив бикфордов шнур, он отползал в безопасное место. Вдруг неожиданно для него раздался взрыв. Осколки гранита, крупные и мелкие, с разноголосым визгом пролетели над головой. Поняв, что помощник поторопился со взрывом, Фокин каким-то внутренним чутьем ощутил, что все то, что готовил он сам, нарушено. Зло выругался и потянул за шнур. Так и есть… Шнур легко тянулся, и тут же показался оборванный конец.
Возвращаться поздно. Противник, растревоженный взрывом, осветил местность ракетами и открыл по саперам ураганный пулеметный огонь. Пули свистели беспрерывно, попадая в гранитные надолбы, они рикошетили, издавали противный, гнусаво зуммеривший звук. Передвигаясь ползком, младший лейтенант собрал несколько обрывков шнура. Выбрав самый длинный, понял, что поджигать его будет опасно: слишком короток. «Будь что будет!» — решил Фокин и поджег шнур. Пропахивая туловищем глубокий снег, не слыша визга пуль, он рванулся в сторону нашей обороны и втиснулся в снег… Раздался взрыв…
Очнувшись, Фокин ощутил звон в ушах, сильную головную боль, тошноту. «Контужен», — промелькнула мысль. Кругом него, озаряя местность красновато-белым светом, разбрасывая фонтаны снега, гулко рвались мины. С трудом чуть приподнялся, чтоб глянуть на результат взрыва. В предрассветном сумраке явственно увидел широкий, метра в четыре, проход. «Все в порядке», — прошептал он и, чувствуя невероятную слабость, временами теряя сознание, пополз к своим…
За четверть часа до начала артиллерийской подготовки позвонил командир 62-го артполка полковник Н. И. Торопков и доложил, что он готов к работе. Такой же доклад сделал военком 117-го гаубичного полка А. И. Олешкевич.
Сквозь рассеивающийся туман сверкнуло на горизонте красноватое солнце. Содрогнулась земля от первого залпа артиллерийских батарей. Вражеские позиции покрылись чернотой разрывов. Час работали старательные артиллеристы, отправляя снаряд за снарядом на железобетонные укрепления, траншеи и огневые точки врага.
С шипящим свистом взвилась зеленая ракета — сигнал атаки. Через считанные секунды поднялись ответные ракеты в расположении полков.
С наблюдательного пункта с напряженным вниманием рассматривал комбриг Рубцов высоту Кирка Муола. Видны были торчащие бревна дзотов, сбитые проволочные заграждения, тонкими зигзагами обозначились полосы траншей…
Разбрасывая узкими гусеницами сыпучий снег, двумя кильватерными колоннами двинулись покрашенные в белый цвет танки бригады Д. Д. Лелюшенко. Пехотинцы на лыжах в белых маскировочных халатах, едва заметными точками на снежной равнине, минуя редколесье, начали продвижение к вражеской обороне. Часто замедляя ход, временами останавливаясь, упрямо ползли к надолбам танки.
— Огонь был плотным, многие дзоты превращены в кучи обломков, теперь врагу не устоять, — удовлетворенно сказал командиру дивизии начальник артиллерии полковник В. В. Ливанский, находившийся тут же.
— Да, артиллерия поработала неплохо, — обронил Рубцов, не отрывая бинокля от глаз. Но вот взметнулись столбы снежной пыли там, где шли танки…
— Это же уцелевшая противотанковая батарея! Вы видите, откуда она бьет? С опушки вон того редкого леска.
— Да, да. Вижу, товарищ комбриг, — ответил полковник.
Через секунду-две ярко вспыхнул идущий впереди танк, быстро покрывшись густым черным дымом… Взрыв. Оторванная башня танка поднялась вверх и плюхнулась в снег. Загорелась еще одна боевая машина. Сошла в сторону и остановилась третья. Однако колонны танков и батальоны медленно продолжали продвигаться к высоте. Пройдены надолбы, проволочные заграждения, оставалось метров четыреста. В траншее противника, казавшейся безлюдной, неожиданно безостановочно застучал пулемет, вскоре — второй, третий… Вражеская оборона ожила. Плотный пулеметный и оружейный огонь остановил наступавших, бойцы залегли в глубокий снег.
— Противник перехитрил нас. Владимир Владимирович, немедленно свяжитесь с артполками, прикажите произвести еще один огневой налет по траншеям на Кирка Муола, — сказал Рубцов полковнику Ливанскому.
— Федор Дмитриевич, боюсь, нет снарядов. Все, что подвезено, израсходовано на артподготовку, — развел руками полковник.
— Жаль, не учли мы. На время артподготовки финны, очевидно, ушли по ходам сообщения в какие-то не раскрытые нашими наблюдателями сооружения, отсиделись там… Смотрите, Владимир Владимирович, слева от нанесенного на карте дота появились еще две огневые точки, и не только они… — Рубцов и Ливанский, досадуя на недостаточно хорошо изученную вражескую оборону, наблюдали и отмечали на карте новые огневые точки врага.
— Танки оторвались от пехоты, — процедил командир дивизии, стиснув зубы.
Всем организмом, всем своим существом ощутил он сейчас состояние лежавших в снегу людей. Не приподняться, не пошевелиться. Чем помочь им? Бросить резервный, третий батальон 310-го полка? Изменит ли это положение? Нет. Высота укреплена значительно лучше, чем установлено разведкой…
Вызвав по телефону Фомина, Рубцов приказал ему:
— Николай Иосифович, выводи полк из-под огня!
Первый день наступления не принес успеха и 310-му стрелковому полку, наступавшему на Пяллиля.
Командир корпуса комдив С. А. Акимов назначил новую дату наступления — 13 февраля.
Внимательно проанализировав причины неудачи, Рубцов решил скомплектовать из коммунистов и комсомольцев ударные группы, сосредоточить в полосе действий 151-го стрелкового полка все танки из приданного танкового батальона бригады Д. Д. Лелюшенко. Высоту атаковать после артподготовки и двойного артналета по траншеям врага. Наступать в трех направлениях — с юга, востока и северо-востока. Работникам политотдела дивизии быть в батальонах, морально подготовить бойцов, личным примером увлечь их вперед.
В назначенное время 13 февраля началась артиллерийская подготовка. На этот раз гаубичный полк был использован только на уничтожении вражеских дотов. От тяжелых снарядов кусок за куском отлетал бетон, оголялись металлические прутья арматуры. Артиллерия нанесла двойной удар по вражеской пехоте. Как только огонь стал уходить в глубину, солдаты противника поторопились заблаговременно занять траншеи, но тут-то они и просчитались, понеся большие потери от повторного огневого налета.
Во время наступления командир 151-го стрелкового полка Н. И. Фомин доложил комбригу Рубцову о подвиге комиссара батальона, старшего политрука Виктора Дмитриевича Кучерявого. Раненный, поднял он бойцов в атаку, сам погиб, но обеспечил победоносный натиск батальона. Вскоре после боя Рубцов узнал подробности этого подвига.
Старший политрук В. Д. Кучерявый под прикрытием бронещитка ползком вел бойцов к оборонительным сооружениям противника. До высоты оставалось двести-двести пятьдесят метров. Вражеский огонь и на этот раз остановил наступавших. Комиссар Кучерявый поднялся в полный рост, крикнув: «За Родину! За мной!», — бросился вперед.
И батальон поднялся. Вражеская пуля ранила комиссара. Он упал. Снова пулеметный и автоматный огонь противника вынудил бойцов залечь. Истекая кровью, старший политрук продолжал ползком продвигаться вперед. Находившемуся рядом с ним красноармейцу Тараносову Кучерявый сказал: «Передай комиссару дивизии и друзьям, что я сделал все что мог для выполнения приказа. И если умру, то умру за Родину». Превозмогая боль, Кучерявый снова поднялся. Несмотря на разрывы снарядов, нервную дробь пулеметов и треск автоматных очередей. В морозном воздухе отчетливо прозвучал его голос: «Товарищи! За мной! Вперед! Победа за нами!»
Припадая на раненую ногу, старший политрук повел бойцов. Через несколько шагов Кучерявый остановился, прижал руку к груди, упал. Вражеская пуля оборвала его жизнь. Но батальон рывком преодолел оставшееся расстояние и уже ворвался в траншеи противника.
Подписывая через несколько дней представление на присвоение В. Д. Кучерявому звания Героя Советского Союза, командир дивизии Ф. Д. Рубцов листал личное дело старшего политрука. На фотографии, прикрепленной к анкете, был запечатлен худощавый человек с крупными чертами продолговатого лица. В памяти Федора Дмитриевича всплыл облик комиссара 15-й Инзенской дивизии латыша Генриха Звейника. Нет, не по внешнему сходству, а по сходству стремлений, преданности пролетарскому делу. Не раз видел Рубцов этого беспокойного отважного юношу-латыша, поднимавшего бойцов в атаку, не раз слышал его страстные, западающие в душу слова, произносимые с мягким акцентом. На глазах раненого Рубцова в цепи его наступавшего батальона погиб комиссар Звейник. В порыве батальон смял тогда врага и взял курган «Острая Могила», за который дрался не одну неделю.
Через год повторилось роковое событие с вновь прибывшим комиссаром. В бою за пункт Гоксгейм под натиском на Инзенскую дивизию белогвардейского корпуса генерала Слащева дрогнул 127-й Мценский стрелковый полк. Тогда встал комиссар, старый большевик Михаил Петрович Янышев. «Товарищи! Ни шагу назад! Вперед!» — крикнул он и с винтовкой в руках рванулся на неприятеля. На глазах у бойцов комиссар покачнулся, упал. Раненный, он все-таки еще поднялся. Вторично Янышев упал, пронзенный штыком в рукопашной схватке.
А вокруг него, обливавшегося кровью, шла беспощадная борьба. Бойцы вынесли из боя тяжело раненного комиссара. Через час его не стало.
Поделиться книгой: