Помоги проекту - поделись книгой:
Останки героев-комиссаров покоятся у древней Кремлевской стены в Москве.
Вот такие они, комиссары. Подвиг В. Д. Кучерявого, повторившего подвиг комиссаров гражданской войны Звейника и Янышева, никогда не будет забыт.
Письмо в Пермь
Уважаемые товарищи Ян Семенович и Иван Петрович![3] Три месяца прошло, как я расстался с вами. Бои у нас закончились, заключен договор, мы в настоящее время находимся на новой границе. Военный конфликт с Финляндией урегулирован.
Теперь, когда все позади, можно подвести некоторые итоги, сделать выводы для нашей с вами практической работы.
Скажу без преувеличения, что бойцы и командиры Красной Армии проявили массовый героизм, упорство и смелость. Более тысячи человек из нашего соединения представлены к правительственным наградам.
Однако, откровенно заявляю вам, Ян Семенович и Иван Петрович, что вести активные военные действия в условиях глубокого снега и сильного мороза с засевшим в дотах и дзотах противником очень сложно. Оборонительные сооружения были сделаны вполне на современном уровне, хорошо вписаны в местность. Огневые точки противник умело маскировал. О характере и расположении укреплений наша воздушная разведка давала нам практически очень мало информации. Наше соединение действовало на главном направлении.
Заслуживают внимания высказывания одного финского офицера, с которым мне пришлось много разговаривать, и я о них хочу вам рассказать. Вскоре после объявления о перемирии были начаты переговоры сторон о порядке отвода войск бывшего противника и перемещении советских соединений и частей на новую границу. На переговорах я был в составе нашей делегации. В один из перерывов между заседаниями, когда я вышел в соседнюю, служившую курилкой, комнату, пришел сюда же руководитель финской делегации начальник артиллерии пехотного корпуса полковник Хеклин.
— Господин комдив Рубцов, я хочу говорить с вами в неофициальной обстановке. Я хорошо знаю вашу страну, два года работал в Москве.
— Где? И кем же? — спросил я его удивленно, услышав русскую речь из уст финского офицера, на переговорах не подавшего и вида, что он понимает нас без переводчика.
— Да, да, господин Рубцов. Я два года был военным атташе нашего финского посольства. Мне хочется высказать свои впечатления по ходу военных действий…
— Ну что ж, слушаю вас, господин полковник, — вступил в разговор я.
Сначала он говорил о малозначащих фактах и событиях. Об этой части разговора нет надобности что-то и рассказывать. Потом же Хеклин заявил:
— Артиллерия ваша действовала безукоризненно. Большинство потерь мы понесли от нее… А вот авиация, по-моему, выполняла задачи слабее. Да и у вашей пехоты не хватает выучки для действий в зимних условиях…
Я выслушал со вниманием Хеклина. Сами понимаете, лестная оценка действий нашей артиллерии представителем неприятеля вызвала у меня чувство гордости за страну, за нашу Красную Армию. В тот момент невольно промелькнула перед глазами картина развороченных железобетонных сооружений врага, и я сказал, что вполне согласен с такой оценкой действий советской артиллерии…
— Может быть, мне не следует вступать в спор с вами, господин полковник, по поводу оценки авиации. Но ведь наша авиация вынуждена была действовать в условиях плохой погоды и видимости, — сказал я. — Да и самое главное, наше командование, прибегая к использованию авиации, всегда учитывало, что подвергается опасности мирное население.
Сощурившись, он согласно закивал головой.
Ну а в отношении пехоты я ответил вопросом:
— Скажите, господин полковник, чьей пехоте было легче действовать? Вашей или нашей? Ваша отсиживалась за укреплениями непреодолимой, как все вы считали, линии Маннергейма, а наши бойцы вынуждены были лежать в снегу по нескольку суток. Но все-таки линии Маннергейма теперь нет…
Вот такой был у меня разговор с неприятельским полковником. Главный вывод, который я делаю, это необходимость боевой подготовки личного состава в значительно более суровых условиях. При тридцатиградусном морозе приходилось ночевать в шалашах из хвойных веток.
Пехотинцы должны хорошо ходить на лыжах, и не только ходить, но и вести бой.
Признаюсь, что комсостав стрелковой части слабо подготовлен к полевой фортификации, и тем более долговременной. Блиндажи, землянки, окопы мы сооружали медленно. Думаю, что все это надо учесть в практической работе.
Пишите мне, как идут ваши дела. Как оценила боевую подготовку зимняя инспекторская поверка? Очень хотел бы побывать у вас, поговорить, посоветоваться, если такая возможность представится, дорогие мои товарищи и друзья.
Ф. Рубцов
«Время получения письма от Федора Дмитриевича, — вспоминает бывший военный комиссар 112-й стрелковой дивизии Иван Петрович Беляев, ныне генерал-майор в отставке, живущий во Владимире, — совпало со временем опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении отличившихся в войне против Финляндии бойцов и командиров Красной Армии. Мы были обрадованы, что в числе награжденных орденом Красного Знамени был и прежний наш командир дивизии Ф. Д. Рубцов, получивший новое звание — комдив. Вместе с Яном Семеновичем мы телеграммой поздравили Федора Дмитриевича с награждением орденом и присвоением звания, поблагодарили его за письмо, за советы, за прежнюю совместную работу, заверили, что уральцы сделают все, чтобы использовать боевой опыт соединений, полученный в боях на Карельском перешейке, выразили пожелание встречи. В Перми жила семья Федора Дмитриевича, и мы надеялись, что он приедет за ней. Но увы… Рубцов сам приехать не смог. А когда он был переведен на новое место службы, мы еще некоторое время переписывались. Эта переписка приносила немалую пользу нашей практической работе. Но предвоенная напряженность обстановки, большая занятость помешали в дальнейшем этой переписке».
Белостокский выступ
В мае 1940 года Федору Дмитриевичу Рубцову присвоили звание генерал-майора, а в конце года он, получив назначение на должность командира 1-го стрелкового корпуса, вместе с семьей переехал в Западную Белоруссию, в город Белосток.
Нападение фашистской Германии на Польшу в сентябре 1939 года, быстрое продвижение немецких войск создали положение, потребовавшее от Советского правительства взять под защиту украинцев и белорусов, проживающих в восточных областях Польши. 17 сентября 1939 года Правительство СССР отдало распоряжение Главному Командованию Красной Армии вступить силами войск Украинского и Белорусского фронтов в западные области Украины и Белоруссии, заслонив братские народы от надвигающейся угрозы фашистского порабощения. Народные собрания провозгласили Советскую власть, а в ноябре 1939 года пятая сессия Верховного Совета СССР удовлетворила просьбы народов о воссоединении западных областей Украины и Белоруссии с Украинской и Белорусской Советскими Социалистическими республиками.
Теперь наша государственная граница проходила вдоль территорий, оккупированных германскими войсками.
Предстояли неотложные задачи укрепления западных границ. Кадровые военные, получившие боевой опыт в Финляндии, переводились сюда, в части и соединения Западного и Киевского особых военных округов. После войны с Финляндией вернулась в Белоруссию и 8-я стрелковая дивизия, которой раньше командовал Ф. Д. Рубцов. Теперь она вошла в состав 1-го стрелкового корпуса. В приграничных населенных пунктах Стависки, Щучин и Коженисто разместились 151, 229, 310-й полки дивизии.
Белосток семье Рубцовых понравился. Вечерами Федор Дмитриевич с женой Евгенией Григорьевной и дочкой Леночкой любил гулять по тихим чистым улицам городка вместе. С интересом рассматривали они дворец польских магнатов Браницких, покинувших город, ратушу на рыночной площади, удивлялись обилию мелких кустарных предприятий, разнообразию витрин, вывесок, афиш. Приняв дела, Федор Дмитриевич с головой ушел в работу.
1-й стрелковый корпус прикрывал наиболее уязвимый участок западной границы. От Августова до Бреста она выступом вклинивалась в территорию Польши. Рассматривая карту, Федор Дмитриевич размышлял: «Случись война, по Бресту и Гродно ударят с обеих сторон выступа, а дальше и «мешок» затянуть могут. Опасен этот выступ, очень опасен».
Работы по укреплению границ велись не только летом, но и зимой. Сооружались долговременные огневые точки, готовились окопы и траншеи. Большое внимание командир корпуса уделял боевой подготовке. Часто уезжал в Осовец, Сокулку, Стависки, Щучин, города и населенные пункты, где дислоцировались части корпуса. Январь и февраль сорок первого были для генерала Рубцова и комсостава корпуса особенно напряженными: в марте предстояла проверка боевой подготовки комиссией Наркомата обороны. Пришлось много поработать. Комиссия осталась довольна результатами инспектирования. В аттестации на Ф. Д. Рубцова, сделанной вскоре после этой проверки, говорилось:
«…Заметен большой рост и командирская уверенность т. Рубцова в управлении корпусом. В оперативном отношении грамотный командир, в обстановке разбирается свободно… В обучении войск проявил большую энергию, настойчивость и умение… Штаб и корпусные части подготовлены хорошо. Должности командира корпуса вполне соответствует. В военное время может командовать армией»[4].
Загружена работой была и Евгения Григорьевна: она заведовала организованной в Белостоке первой советской детской больницей. Сюда на коечное лечение поступали дети не только военнослужащих, но и местного населения. Поляки и белорусы, много лет прожившие в панской Польше, удивлялись, что их детей лечат бесплатно, они с трудом верили в это. По выздоровлении ребенка родители приходили к заведующей, благодарностям не было конца.
Не часто удавалось Федору Дмитриевичу возвращаться с работы домой рано. Но иногда он все-таки выкраивал вечер, чтобы побыть в кругу семьи. В такие вечера Рубцовы засиживались за полночь, советуясь, вспоминая прожитое.
— Понимаешь, Федя, здесь я как-то особенно поняла, как дорого мне все советское, наше, родное. Ты бы видел глаза полячки-матери, когда она приходит в больницу и узнает, что ее ребенок выздоравливает, что врачи его вылечили бесплатно. Наше советское полякам нравится, мы вызываем у них симпатии, и это придает силы, удваивает их!
Федор Дмитриевич с нежностью смотрел на жену, в ее счастливые серые глаза, гладил вьющиеся темные волосы.
Евгения Григорьевна любила бывать с мужем на юбилейных праздниках дивизий, на парадах и спортивных соревнованиях, с интересом слушала доклады о боевом пути и традициях соединений. Особенно запомнилась им поездка в начале июня в Осовец на юбилей 2-й стрелковой дивизии. Огромное впечатление произвела на Евгению Григорьевну эта старая, построенная еще в прошлом столетии, крепость, преградившая удобный проход среди обширных болот.
— Именно через, этот коридор в 1708 году прошла шведская армия Карла XII, — рассказывал Федор Дмитриевич. — Крепость строилась долго и основательно. Жаль, что она хорошо известна немцам, ведь в первую мировую войну попадала в их руки. В прочности крепостных сооружений сомневаться нет оснований, перекрытия восьмиметровой толщины, броневые, задраивающиеся намертво двери казематов. Но вряд ли в современных условиях наступающие войска повторили бы прошлое. Тогда немцы длительное время осаждали крепость тяжелой артиллерией, применили отравляющие вещества. Нет, теперь удар будет наноситься не сюда, лобовые действия не принесут успеха… Они хорошо знают крепость….
— Значит, ты считаешь, что война с фашистами все-таки может быть? — с тревогой спросила Евгения Григорьевна, пристально вглядываясь в лицо мужа.
— Ну зачем же задавать такой вопрос, Женечка? Нужно быть ко всему готовым, — уклончиво ответил Федор Дмитриевич. — А теперь пойдем, затянулась наша «экскурсия».
Если бы знали тогда Рубцовы, что всего через две недели война вплотную подойдет к их дому, черной тучей закроет небо Родины…
Нет, неспроста…
В последнее время генерал-майор Рубцов вечерами подолгу задерживался в штабе. И не только потому, что днем изводила июньская жара, а к вечеру она спадала, шум города умолкал и работалось лучше. Все тревожнее и тревожнее становилось на границе. И у командира приграничного корпуса нарастала забота о боеспособности и боеготовности частей и соединений. В кабинете с причудливыми лепными украшениями на потолке, с высокими, метра в три, но узкими окнами, через которые в вечерних сумерках виднелась взметнувшаяся далеко в небо островерхая башня красного костела, вековые дубы и липы старого сквера, разливала зеленоватый свет настольная лампа, стоявшая на массивном столе из мореного дуба.
Генерал был задумчив. Перед ним лежал документ. Это была разведсводка штаба Западного Особого военного округа, подписанная начальником штаба генерал-майором Климовских и начальником разведотдела полковником Блохиным.
Рубцов время от времени рассматривает карту, перечитывает сводку: «Восточно-прусское направление. В границах справа Сувалки — Хальбург, слева Щучин — Найденбург размещаются штаб 9-й немецкой армии (город Алленштейн), четыре штаба армейских корпусов, девять штабов пехотных дивизий… В районах Алленштейна, Лидзбарка — две пехотные и две моторизованные дивизии, десять артиллерийских полков… Основная часть соединений и частей находится в тридцатикилометровой полосе от границы. В районе Сувалки — Арис продолжается подтягивание войск и тылов к границе. Артиллерия размещена на огневых позициях. Имеются достоверные сведения о местонахождении в районе Ольшанки (южнее Сувалок) тяжелой и зенитной артиллерии. Там же сосредоточены танки… В районе Остроленка — Острув-Мазовецка неоднократно замечен в ночное время шум моторов. В районе Бяла-Подляска сорок эшелонов переправочных средств (деревянные фермы, металлические понтоны)…»[5].
Мысли невольно сосредотачивались на угрозе, нависающей над соединениями корпуса, на их боеготовности. Неспроста же на территории, примыкающей к границе на протяжении полуторасот километров, сосредоточено тринадцать немецких дивизий. Нет, неспроста…
Вспомнилось последнее совещание в штабе 10-й армии. Проводил его командующий военным округом генерал армии Д. Г. Павлов, которого Рубцов знал по финской войне. В ту пору Дмитрий Григорьевич командовал механизированным корпусом. Теперь он — генерал армии, Герой Советского Союза. Внешне суров и немногословен. Пронзительный взгляд, крупное морщинистое лицо, бритая до блеска голова, широкие плечи. Не любит возражений, не прислушивается к ним. На совещании шел разговор о строительстве сооружений укрепленных районов. Более всего Рубцова взволновал доклад начальника 66-го укрепленного района полковника В. А. Дралина. По плану прикрытия границы часть войск 1-го стрелкового корпуса Рубцова должна занимать сооружения укрепрайона. Пятьдесят три дота, расположенные на выгодных позициях, могли бы сыграть большую роль. Рубцов отлично знал, что большинство из них не окончены, связью не обеспечены.
Рубцов докладывал на этом совещании о строительстве бутобетонных и деревоземляных сооружений силами 57-го саперного батальона и стрелковых частей его корпуса. Рассказывал о результатах испытаний на прочность, проведенных незадолго до совещания. Бутобетонный дот выдержал восемь прямых попаданий снарядами стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы. Деревоземляные огневые точки легко разрушались с первого же попадания. Рубцов предлагал на наиболее важных направлениях строить бутобетонные сооружения, обратить особое внимание на строительство укреплений в глубине обороны. К сожалению, предложение о необходимости эшелонирования обороны не встретило поддержки командующего округом.
На совещании выступили с сообщениями командиры корпусов: 5-го стрелкового — генерал-майор А. В. Гарнов, 6-го кавалерийского — генерал-майор И. С. Никитин, 6-го механизированного — генерал-майор М. Г. Хацкилевич. Последний обрадовал участников, заявив, что корпус получил новую технику. А это означало, что укомплектовался он новыми танками КВ и Т-34. Участники совещания говорили и о роли крепостей Осовец и Ломжа в отражении возможного нападения, а генерал-майор А. В. Гарнов выразил беспокойство по поводу невыгодности конфигурации границы при внезапном нападении: слишком велик выступ в западную сторону, не может быть, чтобы будущий противник не воспользовался этим.
Генерал армии Д. Г. Павлов хмуро взглянул тогда на Гарнова, сказав, что каждому надо думать о своих делах. А об этом штаб округа позаботится.
Смысл заключительного выступления командующего сводился к внушению, чтобы не паниковали. Он говорил, что немцы добросовестно выполняют пакт о ненападении, что сосредоточение войск — это еще не признак подготовки к войне с нами. Известно, что Германский генеральный штаб неоднократно переносил дату готовящегося вторжения в Англию. С точки зрения подготовки операции и создания группировки войск вдали от Британских островов, при отличных транспортных возможностях Германии с ее автострадами сосредоточение вполне оправдано: обеспечение скрытности…
Сейчас Федор Дмитриевич углубился в просмотр «красной папки», содержащей совершенно секретные сведения по плану прикрытия границы. Насколько наши предположения по возможным группировкам немецких войск и их дислокации, изложенные восемь месяцев назад в документе, планирующем прикрытие границы, верны? Соединения 1-го стрелкового корпуса должны будут удержать противника от Граево до Конты, в семидесятикилометровой полосе. За границей, прикрываемой 8-й стрелковой дивизией, обширное плато с перелесками и высотками, пригодное для сосредоточения и развертывания войск. Здесь большое количество дорог, идущих из Восточной Пруссии. Рельеф местности между Щучиным и Грабово удобен для действий всех родов войск. Опасен прорыв противника в направлении Щучин, Родзилув, Визна: он отрежет части 8-й стрелковой дивизии и поставит их в крайне затруднительное положение. Плацдарм южнее этого плато менее удобен для широких действий, но в лесных массивах здесь могут быть сосредоточены крупные силы войск противника. Разведывательная сводка отмечает именно в этом районе немецкие войска численностью до двух дивизий.
Восемь, месяцев прошло, как Федор Дмитриевич вступил в обязанности командира стрелкового корпуса, а 8-й стрелковой дивизией, с людьми которой он сроднился при прорыве линии Маннергейма, теперь командует полковник Николай Иосифович Фомин, бывший командир 151-го стрелкового полка. Начальником штаба служит подполковник Матвей Абрамович Концевой, бывший начальник штаба капитан Н. М. Макаров теперь заместитель командира дивизии, подполковник.
Приезжая в Стависки, где сейчас располагался штаб дивизии, встречая боевых друзей, Федор Дмитриевич чувствовал себя несколько необычно: ведь его эта дивизия. После учений или проверки боевой подготовки генерал находил время запросто посидеть за чашкой чаю, поговорить по-товарищески о текущих делах, вспомнить бои за Кирка Муола. О том, что к концу операции из личного состава 151-го стрелкового полка, которым тогда командовал полковник Н. И. Фомин, удалось сформировать лишь батальон, конечно, тяжело вспоминать. Но война есть война. И как-то уж так повелось, об этом старались не говорить.
Теперь, проверяя 8-ю стрелковую дивизию, командир корпуса отмечал, что боевая подготовка в ней поставлена значительно лучше, чем во 2-й дивизии полковника М. Д. Гришина. Боевой опыт, полученный в боях на Карельском перешейке, помогает командному составу в его работе.
Обстановка на границе напряжена. К повышению бдительности призывает и приказ, полученный от командующего 10-й армией генерал-майора К. Д. Голубева: «В течение ближайших дней усилить бдительность охраны всех складов, казарм, помещений и городков»[6]. Но почему же тогда несколько дней назад предложено отправить из корпуса два артиллерийских полка на полигоны для учебных стрельб?
Тщательно обдумав подготовленные начальником штаба документы на проведение выездного штабного учения, генерал-майор Ф. Д. Рубцов подписал их.
Далеко за полночь, взглянув на часы, он подумал: «Ну и засиделся опять, Женя давно уже спит». Командир корпуса неторопливо собрал документы, перенес их в тяжелый сейф. Захлопнул массивную дверцу, запер и опечатал его.
Кончился обычный день.
22 июня
Гул артиллерийской канонады, неожиданно донесшийся с границы до белорусского села Визна, прервал сон штабных командиров, по-походному расположившихся на ночлег в помещении Визненского сельского Совета, накануне освобожденного для размещения штаба 1-го стрелкового корпуса, который прибыл сюда для руководства учениями. Все с тревогой вскочили… Снаряды рвались где-то в пяти-шести километрах, между Визной и границей, проходящей в полутора десятках километров.
— Что это такое? — с тревогой озираясь по сторонам, пытаясь надеть правый хромовый сапог на левую ногу, спросил шифровальщик лейтенант В. П. Белослудцев своего непосредственного начальника капитана Ф. Д. Каткова.
С вечера они вместе расположились на отдых в маленькой комнатке, накануне отведенной им для работы на учениях под спецчасть. Капитан Катков, быстро одеваясь, глянул на свои наручные часы со светящимся циферблатом, заметил на них время — четыре ноль-ноль, спокойно произнес:
— Война, товарищ Белослудцев. Война.
В прошлом участник боев на Карельском перешейке, услышав артиллерийскую стрельбу, Катков вмиг вспомнил события последних дней и уже не сомневался, что война.
За дощатой перегородкой, оклеенной обоями, в соседней большой комнате, где ночевали штабные работники, стало шумно от всеобщего движения и тревожных возгласов. Потом кто-то незнакомым, взволнованным голосом громко спросил: «Где капитан Катков? Мне капитана Каткова…»
В комнату шифровальной службы, тяжело дыша, вбежал боец с винтовкой, с шинельной скаткой через плечо. Пот градом лил с его лица.
— Вы капитан Катков?
— Да.
— Распишитесь! — вытирая левым рукавом гимнастерки пот со лба, правой рукой он протянул лист бумаги. Это была очень короткая шифровка с обозначением «молния».
Взяв дешифровальную таблицу, Ф. Д. Катков быстро расшифровал радиограмму. Появившийся помощник начальника оперативного отдела майор Е. С. Ставровский забрал шифровку для передачи генералу. Текст ее был лаконичен. В ней приказывалось командующим армиям, командирам корпусов и дивизий. Поднять части по сигналу «Гроза».
Уже в следующую минуту, когда Катков сам пошел к командиру корпуса, генерал-майор Рубцов в маленьком кабинете, на двери которого было написано «Председатель сельисполкома», читал шифровку вслух командному составу штаба корпуса… Между тем где-то вдали стреляли орудия, а в расположении частей корпуса, штабов и красноармейских казарм рвались снаряды, небо заполнял гул моторов: эскадрильи чужих самолетов шли на восток со смертоносным грузом…
Внимательно всматриваясь в лицо генерала, слушая его спокойную речь, Катков на какой-то миг мысленно перенесся в обстановку его служебного кабинета в Белостоке, когда два дня назад сразу же после разбора армейских учений, проведенных командующим, командир корпуса собрал всех работников своего штаба. Кабинет был тогда переполнен, многие стояли, Ф. Д. Рубцов, не вставая с кресла, оглядел присутствующих, спокойно сказал: «Завтра, 21 июня в шесть ноль-ноль выезжаем в лагеря. Погрузите с собой все необходимое имущество и сейфы с документами. Переписать адреса родителей и родственников, проживающих внутри страны. Семьям на всякий случай собрать наиболее необходимые вещи. Разъяснить женам, что по всем вопросам в наше отсутствие они могут обращаться к майору Григорьеву…»
В кабинете воцарилась глубокая тишина. Предчувствие надвигающихся недобрых событий овладело присутствующими. Но вопросов никто не задал.
Сейчас, окончив читать расшифрованную радиограмму, Ф. Д. Рубцов сделал паузу, посмотрел на полковника А. М. Соколова — начальника штаба, потом перевел взгляд на начальника оперативного отдела, сказал:
— Товарищ Ставровский, немедленно отправьте с предварительными распоряжениями по дивизиям и частям капитанов Воронина и Филанчука, майора Игнатенко, старшего лейтенанта Аполлонова. Приказ доставить дополнительно. Использовать штабной транспорт, автомобили, мотоциклы. Начальникам служб действовать согласно боевому расписанию.
— Есть, товарищ генерал! — ответил майор Ставровский.
— Товарищ Соколов, — обратился Рубцов к начальнику штаба, серьезному, немногословному полковнику, срочно отредактируйте приказ… Все свободны.
Через полминуты кабинет командира корпуса опустел. Остались только полковник А. М. Соколов да капитан Ф. Д. Катков.
— Александр Миронович, — Рубцов обратился к полковнику Соколову совсем обычно, как он делал это раньше, — кто же будет печатать боевой приказ? Вызвана ли машинистка?
— Извините, товарищ генерал. — Капитан Катков встал по стойке «смирно». — Прошу вас поставить подпись в подтверждение получения шифровки, отметить время. Извините, так требует инструкция, товарищ генерал.
— Да-да, Федор Дмитриевич, сейчас отмечу, — сказал командир корпуса, пристально взглянув на Каткова, — дайте ваш журнал. — Красным карандашом он поставил дату: «22-06-41», время: «04.13» и размашисто расписался…
Несколько дней назад, обдумывая схему прикрытия границы, подробно изложенную в «красной папке», командир корпуса с озабоченностью разглядывал топографическую карту участка границы между Грабово и Щучином. В случае вторжения с запада на советскую территорию эта местность удобна для действий всех родов войск неприятеля. Прорыв противника в направлении Родзилув — Визна отрежет части 8-й стрелковой дивизии от остальных сил корпуса, раздробит его. И если превосходящими силами противник нанесет еще удар в стык между 1-м и 5-м корпусами в направлении Новогруд — Ломжа, а здесь танкоопасное направление, то положение 8-й стрелковой дивизии очень осложнится.
Возможные удары противника в направлении Кольно — Стависки с форсированием реки Нарев, а тем более вдоль железной дороги Граево — Руда — Осовец не смущали Рубцова. При разработке плана прикрытия границы на наиболее опасном направлении (рубеж Щучин — Мантусово) он предусмотрел развертывание 229-го стрелкового полка 8-й стрелковой дивизии, получившего боевой опыт в финской кампании. Кроме того, участок Щучин — Мантусово прикрывался 117-м гаубичным артиллерийским полком.
Тогда Федор Дмитриевич думал, что 200-й стрелковый полк 2-й стрелковой дивизии, который займет рубеж обороны по берегу реки Бобр, к югу от крепости Осовец, в случае прорыва противника можно будет использовать для флангового удара. Поэтому сейчас, представив, что громадные силы, сосредоточенные по ту сторону границы, уже вторглись на нашу территорию, командир корпуса пристально разглядывая на развернутой топографической карте обозначения дорог и перелесков на равнинной местности, лишенной естественных препятствий для движения вражеских войск, резкими, неровными движениями заштриховал этот участок…
Не мог знать командир 1-го стрелкового корпуса, дивизии которого в семидесятикилометровой полосе от Граево до Конты должны были прикрыть государственную границу, что еще 2 июня 1941 года начальник Германского генерального штаба генерал-полковник Гальдер подписал особой важности секретный приказ о вводе через этот участок 42-го армейского корпуса под командованием генерала Вальтера Кунцэ в составе 87, 102, 129-й пехотных дивизий вермахта, что в качестве усиления ему придавались два полка СС, два кавалерийских полка, бригада с условным кодовым названием «900…», что танковая дивизия из группы Гудериана, стоявшая у Остроленки, изготовилась нанести удар сначала по 6-й кавалерийской дивизии в Ломже, а затем — по левому флангу корпуса генерала Рубцова и устремиться на Белосток.
Теперь эти силы двинулись, круша и уничтожая все на пути, чтобы не дать возможности советским войскам опомниться, прийти в себя…
Первое, что было сейчас необходимо командиру корпуса, — в ближайшие минуты получить возможность управлять дивизиями и артиллерийскими полками… На самом уязвимом направлении — 229-й стрелковый полк 8-й стрелковой дивизии.
— Александр Миронович! — отрываясь от карты, Рубцов обратился к начальнику штаба полковнику Соколову. — Любыми средствами, телефоном ли, радио ли, установите связь с командиром 229-го полка Придачиным. Второе. Поскольку 117-го гаубичного у нас сейчас нет[7], то 130-й корпусной артполк из Красного Бора срочно перебросить на это направление. 262-й артполк пусть следует из Красного Бора[8] на свои позиции: роща южнее хутора Джезбя… Третье. Нужна связь с управлением укрепрайона. Александр Миронович, без совместных действий с ним мы многое проиграем в общей обороноспособности…
— Понял, товарищ генерал. Сейчас свяжусь с 229-м полком и УРом, разыщу полковника Баландина, он обеспечит. — Полковник Соколов вышел из кабинета.
— Симоненко! — позвал Рубцов адъютанта. Услышав свою фамилию, из общей комнаты сельсовета вбежал маленький, широкоплечий, порывистый лейтенант лет тридцати.
— Слушаю вас, товарищ генерал.
— Иван Алексеевич, — разглядывая карту, начал отдавать распоряжения командир корпуса. — Первое — подготовьте машину для поездки в дивизии, если найдется краска, закамуфлируйте ее, получите ручной пулемет, гранаты. Второе — разыщите полковника Баландина. Третье — организуйте, чтоб на случай бомбежки во дворе подготовили укрытия, щели просто… На первое время вполне удовлетворят…
Один день, который имелся в распоряжении штаба 1-го стрелкового корпуса, накануне выехавшего на свой командный пункт в село Визну, позволил заместителю начальника штаба корпуса по связи полковнику В. Ф. Баландину проверить состояние коммутатора Наркомата связи, протянуть дополнительные линии от него до штаба корпуса, соединить проводной связью штаб с расположением корпусных радиостанций, находящихся в полутора километрах от Визны, в лесу неподалеку от шоссе на Белосток.
Проба связи накануне не удовлетворила полковника В. Ф. Баландина. С дивизиями ему удалось связаться, хотя слышимость была плохой, но с Белостоком еще с вечера связи вообще не стало. Посланная на восстановление группа связистов не вернулась. Ночью прервалась связь и с дивизиями.
Только теперь ему стало ясно, почему это произошло. Услышав разрывы снарядов, гул авиации в воздухе, полковник В. Ф. Баландин понял, что началась война. Теперь от него, отвечающего за состояние связи, требуется сделать все, чтобы дивизии, полки, батальоны были подчинены единой воле и в любой момент могли выполнить маневр, который определит штаб корпуса.
Поделиться книгой: