Генерал Рубцов

Еще никогда он не чувствовал такой громадной ответственности, какая сегодня легла на его плечи. Сразу же, как только ему стало известно о содержании первой шифровки, он бросился на телефонную станцию, чтобы сделать все возможное для установления связи с дивизиями и частями.

На коммутаторе младший командир И. П. Новоселов, помощник командира взвода связистов, старательно накручивал ручку индуктора, вскоре он вызвал штаб 8-й стрелковой дивизии, расположенной в селе Стависки. Ответил ему дежурный по штабу старший лейтенант В. М Власенко. Разговаривать с ним стал сам полковник Баландин:

— Я по поручению «сто тринадцатого»[9]. Доложите обстановку.

Сквозь шорохи и треск, доносившиеся в телефонной трубке, Баландин расслышал взволнованный голос Власенко и едва уловил то, что он говорил:

— «Сто девятнадцатый»[10] приказал сообщить, что части дивизии подняты по боевой тревоге и сосредоточиваются согласно боевому приказу 01. Просил ускорить переброску 262-го артполка. Сами мы с Ломжей связаться не можем. «Сто девятнадцатый» выбыл на командный пункт. Стависки только что бомбила немецкая авиация, село и склады горят…

Ни с Белостоком, ни с Осовцом, ни с Ломжей, ни с Красным Бором полковник Баландин связаться не смог. Беспомощным и бескрылым почувствовал он себя, когда лейтенант И. А. Симоненко сообщил ему о вызове к командиру корпуса. Боевой приказ артиллерийским полкам в Красный Бор не передан, с дивизией в Осовце связи не установлено…

— Товарищ Новоселов, свяжитесь с командиром вашей роты, узнайте, налажена ли радиосвязь с штабом армии, — приказал полковник Баландин. В голосе его чувствовалось раздражение. — Пусть немедленно сообщит мне, — добавил он, направляясь в штаб корпуса.

Обычно весельчак и балагур, несмотря на свой уже немолодой возраст — месяц назад ему исполнилось сорок, — любивший острую шутку и пикантный анекдот, сейчас он шел к командиру корпуса удрученным. «Не настолько же я лично виноват, — размышлял В. Ф. Баландин, — чтобы полностью отвечать за случившееся. Скорее это не вина, а беда. Ведь надежную связь могли обеспечить лишь кабельные линии и заранее подготовленные узлы связи, а не однопроводные многокилометровые линии и коммутаторы Наркомата связи…

— Допустим, товарищ полковник, ваше предположение об умышленной порче проводных линий верно, — хмурясь, оказал генерал Рубцов, выслушав доклад о состоянии связи. — Почему же вы не установите связь с Белостоком и Осовцом по радио? На учениях же радиосвязь всегда работала бесперебойно. Вас хвалили за радиосвязь. Не так ли, полковник?

— Да, товарищ генерал-майор, на учениях радиосвязь работала хорошо. Но сегодня, как мне доложили, на всех частотах, на которых работают наши рации, появились такие шумовые помехи, что совершенно невозможно ни передать, ни принять. Вероятно, немцы заранее подготовили и включили специальные помехосоздающие установки, товарищ генерал.

— Что же, и такое может быть. Но без связи, Владимир Федорович, нам ничего не сделать, — сказал командир корпуса, сдерживая себя от нахлынувшего раздражения, стараясь не показать его. — На войне без связи нельзя. Отправляйте мотоциклистов, восстанавливайте проводную связь. Кроме того, я не верю, что все частоты могут забиваться. Как угодно, но связь должна быть! — жестко закончил разговор Рубцов.

200-й стрелковый полк

Гул артиллерийского обстрела поднял в четыре часа утра весь личный состав 200-го стрелкового полка.

Командиры взводов, рот, батальонов, жившие, как и бойцы, в летних палатках на территории крепости Осовец, в несколько минут с боевым оружием и амуницией выстроили на плацу полк и ждали появления командира. Дежурный по части старший лейтенант Н. Д. Колбанов доложил командиру полка о получении сигнала «Гроза» и спросил его:

— Какие будут указания, товарищ майор?

— Пакет, пакет мне! — произнес майор Г. Д. Маврин. Он сугубо по-граждански поздоровался с подошедшими командирами батальонов майором М. И. Солдатовым и старшим лейтенантом Е. А. Калячкиным: — Здрасте. Батальоны вывести в прилегающий к крепости лес, — приказал им.

Сам же вслед за дежурным по части забежал в штабное помещение и взял уже извлеченный из сейфа пакет под пятью сургучными печатями, со специальной пометой, старательно выведенной красивым почерком на лицевой стороне пакета, и бросился догонять ушедшие батальоны. Прислушиваясь к артиллерийскому гулу на границе, уже не сомневаясь, что началась война, он с болью в сердце подумал о судьбе батальона капитана А. А. Исакова. Этот батальон с середины мая находился на строительстве долговременных огневых точек у самой границы, там, где сейчас грохотало. Майор Г. Д. Маврин вспомнил, что на строительство дотов направлено по одному батальону из стрелковых полков Ф. Т. Леусова и В. В. Придачина. «Вот им-то и выпала участь первыми вступить в бой», — подумал он.

Маврин догнал свой полк, когда батальоны уже входили в низкорослый лес, раскинувшийся на увлажненной долине реки Бобр. Сосны, ольховник, осины курились дымкой утреннего тумана. Отдав приказания командирам батальонов о боевом охранении и наблюдении, майор разрешил привал. Опустившись на мокрую от росы траву, он достал и наконец вскрыл пакет. Быстро прочитал приказ, написанный тем же каллиграфически правильным красивым почерком: «200-му стрелковому полку занять оборону боевого участка по левому берегу реки Бобр: справа крепость Осовец (исключительно), слева крутой поворот реки, расстояние по фронту шесть километров. Левый фланг открытый… Задача полка не дать противнику форсировать реку и не пропустить его в обход крепости с юга… Связь с командным пунктом дивизии, находящимся в Осовце…»

Не прошло и часа, как на всем протяжении участка обороны красноармейцы копали окопы, строили блиндажи, укрытия, наблюдательные пункты. Между тем справа, в стороне Осовца, слышались рокот десятков самолетов и разрывы тяжелых бомб, в крепости появились огромное пламя и дым, а с границы по-прежнему доносился гул артиллерии…

На левом фланге

Из поступивших в первой половине дня донесений от частей 8-й стрелковой дивизии штабу корпуса стало ясно, что противник нанес наиболее ощутимые удары в районе Щучина по 229-му стрелковому полку и в районе Кольно — Борково — Конты по обороне 310-го стрелкового полка. Части дивизии на сорокакилометровом фронте совместно с подразделениями 66-го укрепленного района и 87-го пограничного отряда, опираясь на ранее созданные узлы обороны, ведут сдерживающие бои с превосходящими силами противника. Враг, пользуясь внезапностью, захватил приграничные деревни Конты, Раково, Кольно, Малы Плоцк.

Сообщение об оставлении населенных пунктов на левом фланге обороны корпуса взволновало генерала Рубцова. Он отлично сознавал неблагоприятность обстановки, в которой вступил в боевые действия корпус. Полки не могли заблаговременно занять установленных оборонительных позиций, связь нарушена, управление соединениями и частями не налажено. Однако скидки ни на внезапность удара врага, ни на отсутствие связи быть не может. Боевая задача корпуса — вести упорную оборону до последних сил — не может быть изменена, как оговорено в оперативных планах: «корпусу отходить не разрешено». Ему, командиру корпуса, необходимо сделать все, чтобы каждый населенный пункт удерживался нашими войсками до последней возможности. И генерал принял решение немедленно выехать в 310-й стрелковый полк, чтобы разобраться в обстановке на месте.

Много лет спустя бывший командир 1-го стрелкового батальона старший лейтенант в отставке Александр Егорович Каменев[11] вспоминает:

«Мой батальон постоянно размещался в белорусской деревне Коженисто. Война же застала меня и батальон в двадцати километрах от Коженисто, на окраине Ломжи, куда накануне мы маршем прибыли на артиллерийский полигон, чтобы отработать общую с артиллеристами учебную задачу: стрельба боевым снарядом через головы своих войск.

Утром 22 июня, услышав сильные взрывы, я выбежал из палатки и увидел, что в трех-четырех километрах от нас авиация бомбит аэродром. Было четыре часа утра.

С разрешения начальника артиллерии дивизии полковника В. Н. Журавлева, вскоре прибывшего в свой штаб, личный состав батальона, быстро получив на завтрак сухой паек, своим ходом вышел на Коженисто.

Мы прошли мимо разбитых взрывами домов, административных зданий и военных казарм в Ломже. Ускоренным маршем, сокращая расстояние, полевыми дорогами я привел батальон в Коженисто. Люди, экипированные по полной боевой выкладке, устали от такого напряженного перехода по июньской жаре. Нас встретил исполнявший обязанности командира нашего 310-го стрелкового полка капитан Б. Я. Попов.

Я начал докладывать ему о прибытии батальона. Прервав меня вопросом «Потери есть?» и выслушав ответ, он сообщил коротко об обстановке:

— Конты, Малы Плоцк, Раково, Кольно захвачены немцами. 2-й и 3-й батальоны ведут сдерживающие бои на высотах восточнее этих населенных пунктов и в деревне Борково… — При упоминании Борково я почувствовал прилив крови к лицу, учащенное сердцебиение: моя семья, жена и трое детей, находились в этой деревне, там мы жили… Капитан продолжал: — Батальоны несут большие потери. Ваша задача, приблизившись к Борково, одной ротой занять высоту севернее Борково и открыть огонь из стрелкового оружия по немцам в деревне Раково, использовать ротные минометы. Двумя же другими ротами пройти по лощине от Борково к Раково, взять деревню, затем этой же лощиной подойти к Кольно и выбить немцев. Только что на командном пункте полка был командир корпуса и приказал отбить утраченные населенные пункты. Комбату третьего батальона Н. А. Пялову я приказал контратаковать и выбить немцев из Малы Плоцк.

Быстро собрав командиров рот, я поставил задачу и перед ними.

Первую часть приказа батальон выполнил: из Раково врага мы вышибли, уничтожив десятка полтора его солдат. 2-я и 3-я роты решительно двинулись на Кольно. Но нашей атаке фашисты противопоставили пулеметный и автоматный огонь такой плотности, что мы вынуждены были залечь и окапываться. Роты понесли большие потери. От связных я узнал, что погиб командир 2-й роты Сикорский, тяжело ранен командир 3-й роты Жданович.

Мне пришлось назначить командирами рот младших лейтенантов, до этого командовавших взводами. Откровенно говоря, я серьезно задумался: что же делать? Приказ командира корпуса я не выполнил, Кольно взять не смог. Повторять атаки — погубить батальон. Решил Кольно взять ночью. Послал связного на КП полка с донесением об обстановке, потерях и принятом мной решении. Вскоре в расположении батальона появился начальник штаба полка майор И. Н. Новиков. От имени командира корпуса он приказал прекратить атаки и отвести батальон на Коженисто. Под прикрытием 1-й роты я увел батальон…»

Вечером

В течение дня Ф. Д. Рубцов исколесил не одну сотню километров. Он побывал во многих частях дивизии полковника Фомина, увидел тех, кто принял первый, внезапный и ошеломляющий, удар немецкой военной машины. Поминутно менялась и все более осложнялась обстановка. Генерал Рубцов лично приложил неимоверные усилия, чтобы наладить в этом калейдоскопе военных событий управление. Он с горечью смотрел на дымные зарева над складами боепитания, продовольствия, бензохранилищами, штабами — все пожирал огонь, уничтожали взрывы. Машину генерала неоднократно атаковали патрулировавшие над шоссе вражеские самолеты, обстреливали автоматными очередями укрывшиеся в лесу, очевидно, диверсанты.

К вечеру командир корпуса со своим адъютантом вернулся в Визну. Как ни велико было желание побывать в Осовце, в дивизии полковника К. П. Дюкова, чтобы посмотреть обстановку на месте, а выехать в этот день он туда не смог. Слишком много затратил времени на 8-ю стрелковую дивизию и чувствовал, что ему надо быть на своем командном пункте. Рубцов твердо решил выехать в Осовец ранним утром завтрашнего дня.

Визну генерал застал в сплошном огне. В наступающих сумерках казалось, что горят не какие-то отдельные строения, а пылает громадный, раскинувшийся на большой площади костер.

Рубцов понял, что командный пункт без него перенесен уже во второй эшелон штаба, в сосновую рощу за рекой, где находились радиостанции, транспорт снабжения и другие машины. И он приехал туда по обгоревшему, но вовремя потушенному, еще дымившемуся мосту. Через четверть часа был на месте.

Полковника А. М. Соколова он разыскал в штабном автобусе. Начальник штаба просматривал отпечатанную на машинке оперативную сводку первого дня войны.

Устало опустившись на сиденье, закурив, генерал при тусклом свете автобусного потолочного светильника внимательно прочитал сводку, мысленно сверяя верность изложения в оперсводке обстановки по дивизии Фомина с фактической, отмечая, что сведения излагаются с большим опозданием…

Не ожидая вопросов, начальник штаба первым заговорил о 2-й стрелковой дивизии:

— С Осовцом, товарищ генерал, связи нет, сведения приблизительны. Сужу по отрывочным данным. Известно, что Граево несколько раз переходило из рук в руки, сейчас бой идет за село Руда, что в одиннадцати километрах от Осовца. Крепость бомбит авиация. Батальоны, находившиеся на строительстве оборонительных сооружений на границе, заняли укрепления, несмотря на систематический обстрел артиллерией, стойко дерутся в полуокружении…

— Как связь со штабом армии? — нетерпеливо спросил Рубцов.

— Связь, Федор Дмитриевич, установить не смогли. Оперсводку собираюсь отправить с делегатом связи.

— Скажите, Александр Миронович, а полковник Пушкин вернулся из Белостока? — Голос генерала слегка дрогнул.

— Иван Иванович был у меня, ваша семья и семьи комсостава штаба корпуса отправлены. Побывал он и в штабе армии…

— Так. И каков же ответ командующего на мои просьбы о средствах прикрытия переправ?

— Начальник штаба генерал Ляпин заявил, что просьбы будут учтены, не сказав ничего конкретного.

— Александр Миронович, дайте, пожалуйста, бумагу.

Рубцов достал из нагрудного кармана кителя отточенный с обеих сторон комбинированный красно-синий карандаш, положив на колени поданную Соколовым папку, а на нее лист бумаги, размашисто написал:

«Тов. командующий.

Противник нахально бомбит переправы. У меня же нет средств ПВО. Имею сведения, что мой зенитартдивизион Вы оставили в Белостоке. Вторично прошу завтра с рассветом дать два звена истребителей для действий над районом переправ Визна и Стренькова Гура.

262-й КАП из-за неукомплектованности тракторами и автомашинами оставил в Красном Бору 12 орудий. Прошу оказать помощь.

Целый день бьемся, чтобы связаться с Вами, но безуспешно.

К-р 1 СК Рубцов»[12]

— Отправьте в пакете с оперсводкой, Александр Миронович!

Белосток

Под утро 22 июня Евгения Григорьевна, ее мать Надежда Зиновьевна, дочь Лена и приехавший погостить брат Николай Григорьевич проснулись от грохота бомбовых разрывов. В окнах квартиры звенели стекла, дребезжала, покачиваясь, люстра на потолке, огромное зарево охватило полнеба, в котором ревели самолеты.

— Война, война… Где же Федя? — твердила Евгения Григорьевна. Она растерялась и не знала, за что ей взяться, металась из угла в угол по квартире, пока плач дочери и голос брата не привели ее в чувство. Тут зазвонил пронзительно телефон. Она взяла трубку.

— Евгения Григорьевна! Дети, дети в больнице, — на ломаном русском языке, срывающимся от волнения голосом говорила Ванда Сазинская, старшая медицинская сестра больницы.

— Сейчас буду! Коля! Оставайся дома, Федя все равно должен что-то сделать, — одеваясь, говорила на ходу Евгения Григорьевна. — Лена, не плачь! Собирайтесь! Я скоро вернусь!

Как бешено колотится сердце, ноги едва слушаются, а тут гул десятка моторов. Над головой медленно и зловеще пролетают немецкие бомбардировщики. Взрывы, взрывы…

Вот двухэтажное кирпичное здание больницы. Дежурный врач, растерянная молодая женщина, жена командира Красной Армии, и Ванда в коридоре. Вокруг них столпились дети. Испуганные личики, глаза, полные слез…

— Смотрите, смотрите, вокзал, аэродром горят, это война, война, пани доктор! — восклицала Ванда Сазинская, показывая на вспыхнувшие вдали пожары.

— Одевайте детей! Быстрее одевайте детей! — Голос Евгении Григорьевны окреп, растерянность и страх отступили. — Сейчас за ними должны прийти родители. Кто останется, отправим на восток, куда, уточню!

Действительно, через несколько минут стали прибегать запыхавшиеся родители. Они берут детей и, не задерживаясь, покидают больницу. Когда не осталось ни одного ребенка, Евгения Григорьевна с облегчением вздохнула и помчалась домой.

На квартиру приехал бригадный интендант Иван Иванович Пушкин. Этот человек был хорошо знаком Евгении Григорьевне. Его, интересного собеседника, азартного шахматиста, с большим удовольствием принимали в гостеприимной семье Рубцовых.

— Иван Иванович! Что с Федей?

— Успокойтесь, вам от него записка. — Полковник в изнеможении опустился на стул.

— Ну, скорее, давайте же…

«Милая Женя! Началась война. Я веду бой. Вам всем нужно срочно уехать. Обратись в штаб, помогут. Окажи содействие жене политработника Воронина, у нее последние дни беременности. Как все лучше сделать, скажет Иван Иванович.

Федя».

— Воронина уже в машине, собирайтесь, — устало сказал Пушкин.

— Почему Федор пишет, что всем нужно срочно уехать? Я же врач, военнообязанная, мне нельзя… Я должна немедленно идти в военкомат, только он может определить, где мне быть! — решительно заявила Евгения Григорьевна полковнику и Надежде Зиновьевне. — Мамочка, я останусь здесь, пойду в какую-нибудь часть, буду ближе к Феде, ты меня пойми, не могу я иначе…

В несколько минут самое необходимое было уложено в чемоданы, и вот уже машина по взбудораженным улицам движется к вокзалу. Кругом огромные зарева пожаров. Черный дым, облаками поднимаясь в небо, до неузнаваемости изменил облик города, сделал его чужим и страшным. Вереницы людей, обгоняя друг друга, спешат к вокзалу. Детский плач, крики, зловеще-спокойный рокот немецких бомбардировщиков, черными косяками пролетающих над городом дальше и дальше на Восток. Как изменился Белосток за эти несколько часов! Руины, пожарища, слезы, кровь. На большой скорости проносятся грузовики, одни с красноармейцами, другие с имуществом гражданских организаций.

Привокзальная площадь, перрон, вокзал — все забито людьми. Женщины, дети. Это семьи комсостава, партийных и советских работников, рабочих и служащих, прибывших сюда на работу несколько месяцев назад из центральных областей страны, те, кому удалось уцелеть во время бомбардировки и обстрела города немецкими самолетами.

Один за другим подходят эшелоны, резкие слова команд, брань, плач, надрывные гудки паровозов.

С тяжелым сердцем, со слезами на глазах расставалась Евгения Григорьевна со своими близкими. Целовала заплаканное, испуганное личико дочери, отрывала и снова прижимала к груди ее белокурую головку.

— Леночка! Будь умницей! Не плачь! Мы с папой скоро приедем. Слушайся дядю Колю, ну, будь сильной, — говорила Евгения Григорьевна, превозмогая спазм горла.

Вот и прощальный гудок паровоза. Куда пойдет эшелон — никто не знает, дойдет ли он — неизвестно!

В горвоенкомате совершеннейшая неразбериха: подъезд и коридоры заполнены людьми, возбужденные голоса, гулко хлопают двери кабинетов. Наконец назначение в танковую бригаду. На попутной машине — в часть…

Штаб отходит

Шел пятый день войны… За последние трое суток штаб корпуса трижды сменил свое расположение, отходя на короткие расстояния от напирающего противника, постоянно разыскивая разрозненные части соединений корпуса. Полученный приказ штаба 10-й армии — «Немедленно прервите бой и форсированным маршем, следуя днем и ночью, сосредоточьтесь севернее Слонима»[13] — слишком поздно определял боевую задачу на организацию рубежной обороны по реке Щара. Прорвавшиеся на флангах 3-й и 10-й армий фашистские танки, высадившиеся воздушные десантники находились уже далеко за рекой Щарой к востоку, где-то под Барановичами.

Не имея регулярной связи с дивизиями, «штакор один», как и многие другие штабы, потерял управление. Ориентироваться приходилось лишь по информации, получаемой с большим опозданием от тех редких делегатов связи, которым в этой стремительно менявшейся обстановке удавалось все-таки найти штаб корпуса и которые практически уже не знали нового местонахождения своих штабов и частей. По отрывочным данным генерал-майор Рубцов представлял обстановку в полосе действий его корпуса.

Основные части прикрытия, не успевшие занять своевременно предполье и укрепрайоны, при прорыве подвижных соединений врага в тылы наших войск оказались не в состоянии остановить фашистскую военную машину, хотя дрались стойко.

Много лет спустя бывший командир 200-го стрелкового полка 2-й стрелковой дивизии майор Г. Д. Маврин[14] вспоминает, как это было.

«Уже 23 июня немцы подошли к реке Бобр и с ходу попытались ее форсировать в местах, обозначенных на картах бродами. Но мы-то предусмотрели контрмеры, соорудив пулеметные позиции на обстрел бродов перекрестным огнем. Первую попытку форсирования реки полк легко отбил, уничтожив десятка три немецких солдат.

В этот день враг больше не совался. С наблюдательных пунктов я и мои комбаты видели, что на противоположном берегу все более и более накапливалась живая сила неприятеля.

В ночь на 24 июня противник разведывал другие возможные места переправ. Боевое охранение и группа захвата 3-го батальона старшего лейтенанта Е. А. Колячкина за ночь взяли в плен шесть немецких солдат и фельдфебеля.

24 июня противник повел сильный артиллерийский обстрел обороны, намереваясь подавить огневые точки и форсировать реку. В бой вступила и наша артиллерия: 164-й артполк полковника Родзивилла, полковые минометные и артиллерийская батареи. Я ставил задачу на уничтожение огневых точек и нанесение удара по скоплению живой силы врага. Артиллерия работала хорошо, разбивая вражеские точки, но вместо уничтоженных, как грибы после дождя, возникали новые.

Рано утром 26 июня в расположение обороны полка на полуторке ГАЗ-ММ, оборудованной счетверенной зенитной пулеметной установкой, приехал исполняющий обязанности командира нашей 2-й стрелковой дивизии полковник К. П. Дюков. Меня он нашел на НП полка. Я попытался доложить обстановку. Дюков перебил меня, потребовав: «Короче! В двух словах, некогда!» Тогда я сказал, что попытки сосредоточившейся немецкой дивизии (так показывали пленные) форсировать реку отбиты нами совместно с артиллеристами полковника Родзивилла. Немцам нанесен серьезный урон, особенно в последние два дня. Я хотел было доложить о количестве уничтоженных и пленных фашистских солдат, но Дюков снова прервал меня. «Хорошо», — буркнул он и тут же: «Вам надо немедленно отходить! Белосток взят немцами, части корпуса в полуокружении. Отводи полк, и как можно быстрее! На Волковыск, Зельву, Слоним. Остальные части дивизии уже ушли. Передай приказ полковнику Родзивиллу. Понял?» — спросил он и повторил: «На Слоним!.. Веди лесами», — уже на ходу к машине бросил Дюков.

Я повел полк побатальонно на Супрасль, минуя Кнышин, лесами между Сокулкой и Белостоком.

Вражеские бомбардировщики буквально повисли над нами. Только дам команду на движение, снова «Воздух!», снова нас бомбят и снова в нас стреляют. Таяли люди. Три четверти лошадей и упряжек в первый же день отступления потерял 164-й артполк. Орудия транспортировать стало нечем…

За Кнышиным, на пути к железной дороге Сокулка — Белосток, неоднократно наталкивались на немецкую мотопехоту, мотоциклетные подразделения. При невозможности уйти развертывались к бою, вступали в перестрелку.

Северо-восточнее Белостока на опушке леса мои разведчики обнаружили колонну штаба нашего корпуса.

Вскоре я нашел и генерала Рубцова. За то время, что мы не виделись, он сильно изменился, а если точнее, постарел. Может быть, мне это бросилось в глаза потому, что Федор Дмитриевич был не брит. В щетине проступившей бороды виднелась проседь, седыми были и виски его. Выглядел он сильно уставшим. Но ни удрученности, ни растерянности я не заметил. Он был в генеральской форме, неподалеку стоял его пестрый закамуфлированный ЗИМ. Увидев меня, генерал обрадовался.

— Маврин! Откуда ты здесь? — Он крепко пожал мне руку, не дав возможности доложить, увлек за собой в тень, усадил на траву рядом с собой и засыпал вопросами — Сколько людей осталось в полку? Вернулись ли батальоны с границы? Где Дюков? Когда видел его в последний раз? Где остальные части дивизии?..

Я не успевал отвечать. Генерала обрадовало сообщение о комбате Исакове, который вышел из окружения у границы с большей частью батальона и присоединился к полку. Внимательно выслушал он и о боевых действиях моего 200-го стрелкового полка. Нахмурился, когда узнал, что в полку Родзивилла выведено из строя и брошено большинство орудий. Я мало что знал о действиях других частей дивизии из-за отсутствия связи с ними, поэтому не мог подробно информировать командира корпуса. Рассказал лишь то, что слышал на КП дивизии в Осовце от майора Б. Я. Куварина, исполнявшего обязанности начальника штаба. Куварин героем называл старшего лейтенанта Черных, командира артиллерийского дивизиона, который так «встретил» немецкую танковую часть при подходе к Осовцу, что тринадцать вражеских танков были в четверть часа уничтожены.

— Старший лейтенант Черных? — переспросил генерал. — Да ведь это его хотел полковник Гришин уволить из армии, не помню, за какое-то нарушение. А я не согласился… И он удовлетворенно заулыбался, приговаривая: «Молодец, молодец!»

Я рассказал командиру корпуса, что огнем нашей артиллерии и стрелкового оружия уничтожено немало солдат врага на подступах к крепости. Прекратив атаки, немецкое командование бросило на Осовец авиацию. Бомбили беспрестанно. Позже противник обошел крепость и прорвался севернее ее.