Генерал Рубцов

— Вот что, Георгий Дмитриевич, — обратился ко мне генерал Рубцов, — колонна штаба сейчас снимается и пойдет в район Слонима. — Он попросил у своего адъютанта карту, развернул ее и показал отмеченный красным карандашом кружок на зеленом лесном массиве. — Смотрите, Георгий Дмитриевич, роща, конфигурацией похожая на молоток, так ее и будем называть. Завтра мы будем там. Сюда приведете людей и вы. — Свернув свою карту, он встал. За ним поднялся и я. — Вот, глядите, товарищ Маврин. Мы пойдем по этой дороге, но, как видите, местность открытая, перелески небольшие. Другой дороги здесь нет, она будет через пятнадцать километров. Белосток давно взят немцами. Сокулка тоже. Не будут же они там сидеть. Я думаю, что вот-вот немцы должны появиться здесь. Прикройте на час колонну штаба, закрепившись на тех высотах. — И он показал на поросшие кустарником, молодыми деревьями возвышенности, находившиеся метрах в пятистах. — Дорога с них хорошо простреливается. Скажите об этом же полковнику Родзивиллу…. Если сунутся, вы им дадите, — закончил командир корпуса.

— Есть, товарищ генерал, будет сделано, — заверил я».

Последний переход колонны штаба корпуса из-под Белостока в район Слонима оказался очень трудным. Всю ночь машины шли по лесным дорогам, застревая в низинах и болотинах. Уставшие командиры спали сидя, часто просыпаясь от толчков и тряски на плохой ухабистой дороге, клевали носами водители.

На восходе солнца эскадрилья вражеских бомбардировщиков обнаружила колонну в долине небольшой речки, по обеим сторонам которой стояли почерневшие печные трубы сожженных домов да дымились оставшиеся тлеющие бревна, и атаковала машины. Повернуть с дороги оказалось невозможным: слева — русло речки, справа — крутые холмы. Оставалось только одно — скорость. Разогнавшись, с трудом объезжая остатки разбитых, искореженных от бомбовых попаданий машин, колонна метров через шестьсот на огромной скорости свернула в лес.

Пострадал батальон связи, большая часть машин была разбита. Теперь штаб корпуса остался без радиостанций, значит, без всякой надежды на связь с соединениями и частями.

Похоронив заместителя начальника штаба по связи полковника Баландина и других погибших товарищей, колонна двинулась дальше…

«Вскоре после рассредоточения машин в роще под Слонимом я решил переговорить с командиром корпуса, — вспоминает ныне бывший начальник шифровальной службы штаба капитан Федор Дмитриевич Катков[15]. — Дело в том, что меня как шифровальщика, ведущего секретное делопроизводство, беспокоила судьба архивных дел. Мне казалось, что появилась опасность утраты и попадания архива врагу. Да и, честно говоря, хотелось поговорить с генералом о создавшейся обстановке. Ко мне Федор Дмитриевич относился запросто. В Белостоке мы жили в одном доме.

Командира корпуса я нашел сидящим за столом на складном табурете, хмурым, сосредоточенно углубившимся в карту.

Как положено, поднеся ладонь к козырьку фуражки, я обратился к генералу. Федор Дмитриевич встал, подал мне руку, приветливо улыбнулся. Хмури, которую я видел на лице полминуты назад, как не бывало. Предложил мне закурить, открыв коробку «Казбека». Я не отказался.

— К сожалению, не могу предложить вам, Федор Дмитриевич, стул. Только одну раскладушку и возим-то в машине, — сказал генерал, показав на складной табурет, и сел.

Мой совет об уничтожении архива командир корпуса поддержал. Стоя у стола и разглядывая карту, испещренную главным образом синими стрелами, простиравшимися от границы до Барановичей, я сказал:

— Извините, товарищ генерал, как бы нам хоть с частью сил вырваться через эти стрелы да добраться до старой границы, ведь там же доты… старые долговременные укрепления…

— Так-то оно так, — взглянув на меня, ответил Рубцов, — но мы части прикрытия, и наша задача — как можно дольше задержать противника в приграничной полосе, взять на себя его удары, чего бы это ни стоило…

Неподалеку били зенитки по самолетам противника, бомбившим и обстреливавшим, очевидно, дорогу от Слонима на Барановичи, самолеты были где-то за лесом, совсем близко ухали разрывы бомб, иногда вокруг нас шлепались осколки разрывавшихся в небе зенитных снарядов. Кто-то из штабных работников, находящихся поблизости, крикнул: «О, сбили, горит!» Я поднял голову и увидел совсем рядом над лесом пронесшийся с длинным шлейфом черного дыма самолет с крестами на фюзеляже. Через несколько секунд раздался грохот взрыва, содрогнулась земля… И как-то сразу вдруг наступило затишье. Очевидно, самолеты улетели…

— Приказано нам сосредоточиться здесь, — продолжал разговор командир корпуса, — по левому берегу реки Щары создать рубеж обороны. Но я имею сведения, что немцы мехчастями взяли Барановичи, штаб нашей армии где-то в лесу под Минском. Раций у нас теперь нет… Ни со штабом армии, ни со штабом фронта нам уже не связаться до тех пор, пока не подойдут дивизии. Будем рассылать разведгруппы, разыскивать свои части…

Наш разговор прервала сигнальная ракета и стрельба. Через минуту прибежал запыхавшийся лейтенант:

— Товарищ генерал-майор, со стороны Слонима нас атакуют немецкие десантники…

— Какими силами? Почему раньше об этом не доложили?

— Скрытно подошли, товарищ генерал, примерно с роту. Генерал приказал мне найти капитана Я. М. Филанчука, передать приказание организовать оборону с тыла и помочь в выполнении.

Он тут же подозвал находившегося неподалеку помощника начальника оперативного отдела капитана М. А. Воронина, приказал ему собрать для контратаки группу штабных работников. Сам же бросился к стоявшему метрах в двадцати ЗИМу. Через десяток секунд он уже бежал впереди знакомых мне товарищей в сторону противника с ручным пулеметом в руках.

Позже я узнал, что генерал, орудуя ручным пулеметом Дегтярева, укрываясь от автоматных пуль десантников за стволами крупных деревьев, перебегая от одного дерева к другому, с руки бил по немцам короткими очередями. Капитан Воронин и другие очевидцы утверждали, что не менее пятнадцати фашистов уложил лично Рубцов. Когда я спросил об этом самого Федора Дмитриевича, он улыбнулся и сказал:

— Коли я плохой генерал, отступаю, так должен же быть хоть удовлетворительным солдатом. Какая разница, кто их убил, важно, что их больше нет.

Ту атаку мы отбили.

— В покое немцы нас не оставят, еще и авиацию вызовут, надо перемещаться, — решил командир корпуса.

Часа через полтора, уже на новом месте, мы хоронили наших погибших товарищей: начальника оперативного отдела майора Е. С. Ставровского, корпусного интенданта И. И. Пушкина и других…»

Только на фронт!

Выйдя из окружения и получив в Москве снова назначение на фронт, Федор Дмитриевич немедленно выехал в Гомель, в штаб 21-й армии, в состав которой входил его корпус. Шел сороковой день войны…

Командующий армией оказался давнишний его знакомый генерал-лейтенант Василий Иванович Кузнецов. В предвоенное время он командовал 3-й армией Западного Особого военного округа, дислоцировавшейся севернее Белостока. Родом Василий Иванович был из села Усолье Пермской области. Рубцов познакомился с ним еще в свою бытность на Урале.

Как только командующему было доложено о прибытии генерал-майора Рубцова, В. И. Кузнецов немедленно принял его.

— Рубцов! Жив! Ко мне на корпус! Очень рад! — Генерал-лейтенант по-юношески сорвался со стула, крепко обнял Рубцова. Они расцеловались.

Федор Дмитриевич рассказал о боях под Белостоком, о выходе из окружения. О мытарствах в Москве. Нелегко ему было в управлении кадров Наркомата обороны, в Генштабе доказать свое право вернуться на фронт. «Вы нужны как преподаватель тактики в Академии имени Фрунзе, — упрямо твердили ему во всех инстанциях, — академия сейчас оголена, многие из ее стен направлены командовать во вновь сформированные армии и корпуса. А готовить-то кадры военачальников надо…»

— Я ведь тоже, брат, почти месяц выходил из окружения, — сказал Василий Иванович. — Штаб армии с остатками разных частей только и вывел. Два дня отсыпался, а на третий Семен Константинович[16] вызвал к проводу и спросил: «Здоров?» «Здоров», — говорю. «Ну, тогда принимай армию. За одного битого двух небитых дают», — пошутил Семен Константинович, и вот я уже неделю 21-й армией командую, — по-товарищески просто рассказал генерал Кузнецов. Потом задумался, чуть нахмурившись, закончил: — Обстановка тяжелейшая. Радоваться нечему. В оперативном отделе разберешься… Поезжайте в корпус с начальником политотдела бригадным комиссаром Гринько. Он собирался в 66-й, знает его расположение, комиссаром был в этом корпусе. Побывайте сразу в дивизиях… Разберешься сам, легче наладить оборону, а силы у врага большие…

Наступил второй день, как генерал Рубцов снова принял обязанности командира корпуса.

В сосновом бору, который раскинулся на несколько десятков квадратных километров и примыкал к большому белорусскому селу Озаричи, разместился командный пункт штаба 66-го стрелкового корпуса. Под прикрытием высоких прямых сосен на небольших песчаных полянах, поросших жидковатой травкой, усеянных старыми сосновыми шишками, натянуты выцветшие, светло-рыжие просторные палатки. Неподалеку от них автобусы, передвижные радиостанции, установленные на грузовиках ГАЗ-ММ, легковые и грузовые автомобили, причудливо раскрашенные с целью камуфляжа. По деревьям наспех переброшены десятки проводов связи, уходящих в разные направления от командного пункта. В этом небольшом лесном городке постоянное оживление. С рокотом приезжают мотоциклисты, спешиваются, не доехав до командного пункта, делегаты связи и под уздцы подводят заседланных лошадей к коновязи.

В одной из палаток над столом с ровной и гладкой столешницей, на которой разложена топографическая карта, испещренная множеством пометок, склонились три человека. Темноволосый, высокий, худощавый полковник с бледным цветом лица характерным картавящим говором докладывает обстановку в полосе действий 66-го стрелкового корпуса 21-й армии Западного фронта. Это полковник Пиказин — начальник штаба корпуса. Время от времени он поворачивает голову в сторону своего заместителя, начальника оперативного отдела штаба полковника Здановича, резко отличающегося от своего начальника небольшим ростом, коренастой широкоплечей фигурой.

Взглядом больших глаз из-под широких черных бровей Пиказин как бы предлагает что-то уточнить, дополнить. В любой момент Зданович готов прийти на помощь начальнику штаба.

Внимательно разглядывая вычерченные на карте синие стрелы, вонзающиеся с запада и северо-запада в красную прерывистую линию, означавшую фронт обороны, генерал-майор Ф. Д. Рубцов делает лишь ему понятные пометки на полях карты, в раскрытом блокноте. Он побывал в обеих дивизиях, входивших в состав 66-го стрелкового корпуса, и теперь слушал доклад начальника штаба.

— Прибыв на фронт, корпус имел лишь одну 232-ю стрелковую дивизию. В таком составе и начал военные действия, — продолжал докладывать полковник Пиказин. — С целью создать угрозу правому флангу прорвавшейся через Бобруйск к Могилеву немецкой группировки корпус 12 июля начал наступление с рубежа Ракшин — Погонцы — Притыка, имея задачу овладеть районным центром Паричи. В последующем необходимо было выйти на автостраду Брест — Москва и взять город Бобруйск, перерезав путь движения вражеских войск на восток. На второй день наступления 793-й и 764-й стрелковые полки взяли Паричи и выдвинулись в направлении Бобруйска.

В эти же дни 63-й и 67-й стрелковые корпуса нашей армии с оборонительных рубежей на восточном берегу Днепра форсировали реку и овладели городами Рогачев и Жлобин. Таким образом, правый фланг немецкой группировки оказался под серьезной угрозой с юга.

В середине июля на нашем левом фланге появилась 75-я стрелковая дивизия, прошедшая более трехсот километров после приграничных боев у Малориты под Брестом и потерявшая в боях половину личного состава и лошадей, большинство орудий, автотранспорта и обоза. Ее придали нам. Полоса обороны корпуса была расширена до 120 километров, на левом фланге оказалось опасное направление Мозырь — Калинковичи.

Подтянув дополнительно целую пехотную дивизию, пятьдесят танков, 16 июля противник при поддержке самолетов атаковал Паричи. Наша пехота не выдержала. Усилия комсостава оказались тщетными. Восстановить порядок удалось лишь на исходных к наступлению рубежах.

Командующий армией снял командира 232-й дивизии с должности и назначил генерал-майора Недвигина…

Слушая доклад начальника штаба корпуса, Федор Дмитриевич отчетливо представил высокого, плечистого, не по возрасту подвижного Семена Ивановича Недвигина. Первая его встреча с новым командиром 232-й стрелковой дивизии произошла вчера. Чувствовалось, что обстановку Недвигин знал плохо, не скрывал свою неудовлетворенность полками и командирами.

Сейчас, во время доклада Пиказина, Федор Дмитриевич вспомнил короткие, недвигинские характеристики боеспособности полков. В самом деле, 232-я стрелковая дивизия, до войны дислоцировавшаяся в Краснянских лагерях под Черниговом, лишь к началу июля была укомплектована запасниками по штату военного времени, получила из народного хозяйства старый автомобильный парк (преимущественно полуторки ГАЗ-ММ) и сразу же двинулась на фронт и при серьезном нажиме не выдержала…

— В период с 16 по 20 июля, — продолжал докладывать Пиказин, — 232-я стрелковая дивизия ежедневно атаковала противника, продвигалась до одного километра, затем в результате мощнейших контратак врага отходила обратно. В этот же период нам была поставлена задача — разведав места переправ через реку Птичь, подготовить для ввода в тыл врага кавалерийского корпуса из конно-подвижной группы генерала О. И. Городовикова. Задача эта выполнена. В ночь на 24 июля кавалерийский корпус под командованием полковника Бацкилевича лесными дорогами прошел к реке Птичь, переправился у Глусска и неожиданным ударом взял город Старые Дороги на шоссе между Слуцком и Бобруйском и узловыми станциями Слуцк и Осиповичи. Автомобильный и железнодорожный пути были перерезаны. На значительное время прерваны переброски вражеских войск и боеприпасов, нанесен большой урон живой силе.

Враг бросил на кавалерийские дивизии массу авиации, нанес большие потери и сковал действия корпуса. Все полевые госпитали были переполнены ранеными как из кавалерийского корпуса, так и из наших дивизий.

Связь со штабом корпуса нарушилась, о чем я доложил штабу армии.

75-я стрелковая дивизия вместе с бронепоездом № 50 до 29 июля сдерживала противника в районе населенных пунктов Сотники, Оголицкая Рудня, Гороховаха. Утром 29 июля она оставила город Петриков, что расположен у Припяти, и заняла оборону по восточному берегу реки Птичь…

— Да, я был на командном пункте 75-й дивизии, познакомился с полковником Пивоваровым, знаю обстановку, — сказал Рубцов задумчиво…

Полковник С. Ф. Пивоваров при первом знакомстве не понравился Федору Дмитриевичу. Очень маленький, щупленький. Узнал, где и кем служил в последние годы. «Начальник отдела разведывательного управления Генштаба, с начала войны — начальник разведотдела Резервного фронта… Ни батальоном, ни полком не командовал полковник Пивоваров. Вот что главное», — подумал тогда Рубцов.

Командир 115-го стрелкового полка майор А. Н. Лобанов, к которому приехал Рубцов вместе с Гринько и Пивоваровым, свой наблюдательный пункт разместил на высоте в одном из дотов, построенных по берегу реки Птичь еще в середине тридцатых годов и входивших в систему Мозырского укрепрайона. Слева просматривался железнодорожный мост, справа — шоссе Брест — Гомель. Полк А. Н. Лобанова оседлал и железную дорогу, и шоссе на левом фланге обороны дивизии. Два же других полка, 28-й Краснознаменный полковника А. В. Мартынова и 34-й майора Я. И. Бардеева, заняли фронтом на запад траншеи и окопы, вырытые, очевидно, еще лет десять назад, заросшие сейчас травой, бурьяном, молодыми березками и дубками. «Наверное, правильно, что окопы не тронули, не стали ни углублять, ни править, маскировка отличная, бруствер зеленый… Даже с воздуха не сразу заметишь», — подумал Рубцов. Наладить постоянную телефонную связь с дивизией — первая задача, которую предстояло ему решить…

Сейчас, припоминая свои впечатления от поездки в 75-ю дивизию, Рубцов произнес озабоченно:

— А враг-то продвинулся еще на тридцать километров… — Неделю назад 75-я дивизия отражала атаки противника, обороняя станцию Копцевичи, что вблизи от реки Бобрик. Взорвав железнодорожный мост, отошла. Два дня назад оставила Петриков… И это беспокоило генерала. — Подумайте, товарищи Пиказин и Зданович, что необходимо сделать, чтобы Пивоваров со своей дивизией и шагу не шагнул дальше Птичи. Подготовьте приказ. Это — первое. — Он полминуты помедлил, оглядывая присутствующих. — Второе, в личной беседе со мной полковник Пиказин заявил, что штабные командиры для управления силами вынуждены постоянно выезжать в дивизии и полки. Думаю, — обратился генерал к полковнику Пиказину, — надо серьезно помочь вашему помощнику по связи установить с дивизиями проводную связь. Я видел, что старые линии Наркомата связи в большинстве своем здесь целы. Пусть майор Чирков продумает, что ему для этого надо, и доложит.

Третье, стабилизировать оборону необходимо и на фронте 232-й дивизии. Она и в землю не врылась, значит, свой оборонительный рубеж держит плохо, неустойчиво.

Четвертое, поскольку нет у нас сплошной линии обороны, все лесные дороги взять на учет, сделать на них завалы, а мосты заминировать. Для этого необходимо сформировать саперный батальон 75-й стрелковой дивизии, а также корпусной. Силами тыловых подразделений и местного населения срочно соорудить второй оборонительный рубеж. Учитывая рельеф местности, возможный вариант рубежа может быть: Шацилки — Давыдовка — восточный берег реки Иппа до впадения в Припять. Товарищ Пиказин, обдумайте и решите это с подполковником Фурса.

Мною дано задание полковнику Пивоварову разведать возможные с запада подходы к переправам через реку Птичь и принять меры, исключающие «сюрпризы» от противника. Надо проконтролировать исполнение.

Пятое, усилить патрульную службу, особенно со стороны болот. Задерживать всех. В том числе и выходящих из окружения. Нам надо пополнить 75-ю дивизию. — Рубцов поглядел на начальника штаба, на его заместителя и приветливо, с едва заметной лукавинкой улыбнулся: — Только повнимательней надо встречать.

Шестое, товарищ Пиказин, надо заняться госпиталями. Пошлите кого-нибудь из своих помощников посмотреть, что там. Попросите политотдел и комиссара Рычакова помочь.

И последнее, подготовьте план наших действий по укреплению полосы обороны корпуса. Посоветуйтесь с командирами и начальниками штабов дивизий. Пусть они помогут…

Вы все свободны.

Комиссар Рычаков

Прошло несколько дней, как Федор Дмитриевич Рубцов вступил в командование 66-м стрелковым корпусом. Трудно определить, насколько улучшилась в столь короткий срок боеспособность входящих в корпус соединений и частей. Но одно несомненно, и это с особой остротой чувствовал комиссар корпуса А. И. Рычаков, что решение командующего фронтом о замене командира корпуса генерал-майора Ф. П. Судакова правильно. Не сложились отношения у Алексея Ивановича с Судаковым. Комиссар корпуса не мог спокойно смотреть на постоянную нервозность, вносимую Ф. П. Судаковым в отношения с командирами дивизий, начальниками штаба и оперативного отдела. Нервозность эта возникала из-за неумения правильно оценивать сложившуюся обстановку, из-за необдуманности приказов, суетливости поведения. В новом командире А. И. Рычаков увидел полную противоположность Судакову: твердость характера, большую выдержку, доброжелательность, умение спокойно и терпеливо выслушивать других, не навязывая своего мнения, способность выделить главное, не забывая о так называемых мелочах, столь существенных на войне. Именно поэтому с первых дней совместной работы между командиром корпуса Ф. Д. Рубцовым и комиссаром установились хорошие, товарищеские отношения.

Удивительной была биография Алексея Ивановича Рычакова. Родился в 1907 году, родителей не помнил. И неизвестно, как бы распорядилась судьба отчаянным босяком-беспризорником, если бы не революция и Советская власть. В четырнадцать лет Алексей стал комсомольцем, работал сначала кочегаром, потом слесарем. Комсомол послал его учиться в Нежинскую двухгодичную совпартшколу. После ее окончания Алексей Иванович был направлен председателем завкома профсоюза. Честность, бескомпромиссность, принципиальность в сочетании с большой энергией и задором юноши были вскоре замечены товарищами. Через год молодого коммуниста избрали секретарем парткома.

С тридцатого года — служба в Красной Армии, начинал с рядового красноармейца. Вскоре А. И. Рычакова назначили политруком батареи, а в тридцать седьмом доверили работу комиссара артиллерийского полка в Чернигове. Здесь за успешную боевую и политическую подготовку личного состава полка он был награжден орденом «Знак Почета». Здесь же, в Чернигове, был избран депутатом Верховного Совета СССР. Как делегат Черниговской партийной организации принимал участие в работе XVIII партийного съезда.

В составе 60-й стрелковой дивизии, будучи ее комиссаром, воевал на Карельском перешейке, а после окончания боев был награжден орденом Красной Звезды.

Почти весь сегодняшний день А. И. Рычаков провел в полевом передвижном госпитале № 86, а затем, побывав в оперативном отделе штаба, ознакомившись с обстановкой и планами боевых действий, направился к командиру корпуса.

— Разрешите, товарищ генерал, — откинув входной клапан палатки и заглянув вовнутрь, проговорил он мягким баритоном.

— Да, да, входите. Рад вас видеть. — Рубцов приветливо улыбнулся, разглядывая своего комиссара. Среднего роста, с нашивками и звездами на рукавах ладно пригнанной шерстяной гимнастерки, с четырьмя шпалами в малиновых петлицах, с решительным волевым скуластым лицом, глубоко посаженными карими глазами под прямыми широкими бровями, темно-каштановыми, зачесанными назад волосами на большой голове, он выглядел несколько старше своих лет, хотя и был по-юношески строен. Старила А. И. Рычакова и небольшая рыжеватая бородка, которую он отпустил.

После дружеского рукопожатия с командиром корпуса Рычаков присел к столу, за которым Федор Дмитриевич только что работал. Бросив взгляд на бумаги, комиссар понял, что Рубцов подписывал подготовленные начальником оперативного отдела боевые приказы дивизиям и частям, непосредственно подчиненным штабу корпуса.

— Вы слышали, Федор Дмитриевич, в утреннем сообщении Совинформбюро о наших делах говорилось? — спросил комиссар.

— О подразделении Курмашова? Слышал. Признаюсь, рад. Это что, политдонесение, которое направили в армейский политотдел, в сводку вошло?

— Да, оно, Федор Дмитриевич.

— А Курмашов-то знает об этом?

— Думаю, что знает, товарищ генерал. С редактором корпусной газеты беседовал, материал по этому рейду уже готов.

— Хорошо! Нужно и дальше громить врага по его тылам.

Выступление группы подполковника Курмашова, о котором говорили Ф. Д. Рубцов с комиссаром, было крайне дерзким и ожесточенным. Группа прорвалась через оборону противника, уничтожила до полка живой силы и семнадцать фашистских танков. Эта группа была создана для маневренных боевых действий. Рабочие-железнодорожники подготовили бронепоезд, штаб корпуса оснастил его артиллерией, счетверенными пулеметными установками, скомплектовал отряд из восьмисот бойцов и командиров, передав ему три танка БТ-26 и десяток грузовиков. При поддержке артиллерийским огнем с бронепоезда, который подходил к линии фронта, группа прорывалась в тыл врага, неожиданно выходила на его штабы, железнодорожные станции, громила живую силу и технику немецких дивизий, оказывала помощь формирующимся партизанским отрядам юго-востока Белоруссии.

— Да, такие рейды нужны, очень нужны, товарищ генерал, — согласился Рычаков. Держать фронт — одно, а наступать— это уже совсем другое дело. Вот, к примеру, 793-й полк отбил атаку немцев из села Прудок и Ельнички, да так отбил, что на плечах у фашистов ворвался в село Скалка.

— Был я сегодня там. Настроение у солдат хорошее, силу почувствовали люди. — Федор Дмитриевич встал, прошелся медленно по палатке, закурил, протянул комиссару начатую пачку «Беломора». — Но солдаты не только воевать учатся, они звериное лицо фашизма познают. Насмерть стоять научились. Вот, — Рубцов взял со стола донесение командира 764-го стрелкового полка подполковника Кощеева и подал Рычакову, — ознакомьтесь.

«…При обороне населенного пункта Селищи, — читал комиссар, — от немецкой механизированной части, прорвавшейся со стороны Паричей, бутылками «КС» и связками гранат уничтожено семь танков противника. Бой длился около часа. Противник трижды переходил в атаку, но вынужден был отступать. Бойцы Кривонос Михаил Федорович, Спас Петр Иванович, Пархоменко Александр Семенович, Холоша Василий Николаевич, Мещеряков Николай Иванович, израсходовав все боеприпасы, геройски погибли, но не отступили…»

Прочитав донесение, Рычаков бережно положил его на край стола, посмотрел на командира корпуса:

— Считаю, товарищ генерал, что бойцов нужно посмертно представить к наградам.

— Нужно. Дайте указание в штаб 232-й дивизии о подготовке наградных документов. И еще… Факт единоборства с танками должен быть широко известен солдатам. Ведь то, что, не имея противотанковых орудий, пэтээров, мы бьем танки, — очень важно.

Некоторое время они молча курили, прислушиваясь к доносившейся с запада артиллерийской канонаде.

— Собственно, я к вам по делу, Федор Дмитриевич, — прервал паузу Рычаков, поудобней усаживаясь на стуле. — Не совсем благополучно у нас с госпиталями… Вот сегодня был в 86-м, что размещен в лесу у села Василевичи. Много раненых, товарищ генерал. Все палатки переполнены. Во время бомбежки погиб хирург Иванов, молодой такой, после института… Теперь неотложные операции один Тихомиров делать не успевает… Три дня назад госпиталь пробомбили немецкие самолеты. Фашисты есть фашисты, им, сволочам, на все международные соглашения плевать… Во время бомбежки Тихомиров оперировал. Взрывами все палатки посшибало, хирурга контузило, а раненый так на столе и умер… Были и еще жертвы среди раненых и медперсонала. Сейчас хирургу Виталию Васильевичу Тихомирову лучше стало. Говорит, что работоспособность вернулась. Снова сутками не отходит от операционного стола.

— Ну, а как начальник госпиталя военврач второго ранга Воропаев? — спросил Рубцов.

— Старается, товарищ генерал. Правда, я его не застал, ои уехал в Мозырь за медикаментами и перевязочными материлами. Помочь ему нужно. По нескольку сот раненых в сутки поступает, а с эвакуацией ох как трудно! Санрота с перевозками не справляется. Подобное положение и в других госпиталях, работники политотдела во всех побывали…

— Благодарю за информацию, Алексей Иванович. Вы правы, решать вопрос о помощи госпиталям надо, и немедленно.

— Ну, засиделся я у вас, товарищ генерал.

Рычаков хотел подняться, но Федор Дмитриевич жестом остановил его.

— Я слышал, семья у вас в Овруче? Это совсем близко от линии фронта, а она еще не стабильна, эта линия. Надо подумать о семье. Я вот в свое время не успел… — тяжело вздохнул Рубцов.

Алексей Иванович слышал, что жена генерал-майора не вышла из окружения под Белостоком и, по сведениям, погибла. Знал, как Рубцов переживал, и сейчас был глубоко благодарен этому человеку.

— Спасибо, Федор Дмитриевич, семья моя переехала. Понимаю, как тяжело вам, — взволнованно проговорил Рычаков.

— Не надо… — Голос Рубцова дрогнул… Значит, перевезли семью?

— Да. Жена и дочка в Чернигове… Пишут, что добрались хорошо, остановились у родственников. А где ваша дочь?

— В Москве сейчас. За нее я спокоен. Ну, да ладно, кончим этот разговор… — Рубцов встал, решительно одернул китель, поправил волосы. — Рад нашей сегодняшней беседе, товарищ комиссар, — произнес он ровным голосом, оправившись от минутного волнения, и крепко пожал протянутую Рычаковым руку.

Оставшись один и обдумывая разговор, Федор Дмитриевич несколько раз прошелся по палатке. Он был доволен, что у него толковый комиссар, надежный и преданный человек, такой не подведет. Рубцов снова сел за стол и своим ровным, несколько размашистым почерком стал писать:

«Незамедлительно. 1. Корпусному интенданту полковнику Лященко обеспечить госпитали палатками, лучше снабжать продуктами. 2. Майору Дымову помочь санитарной службе (военврачу Коханову) в эвакуации раненых к железной дороге. Вместе с начальником артснабжения майором Тимошенко привлечь к вывозке раненых грузовики, работающие на подвозке боеприпасов. 3. Командующему артиллерией полковнику Медведеву усилить число зенитных установок для прикрытия госпиталей с воздуха…»

А Рычаков в это время по едва различимой в сгущающихся сумерках тропе спешил в политотдел корпуса, который находился тут же, неподалеку в лесу.