Испытание реализмом. Материалы научно-теоретической конференции «Творчество Юрия Полякова: традиция и новаторство» (к 60-летию писателя)

На творческом этапе прочитывается произведение и методом сплошной выборки из него извлекаются все афоризмы:

Qаф=ZZZ, где ZZZ – полученное количество афоризмов.

Для реализации технического этапа необходимо иметь прочитанное произведение в электронном виде в любом формате, воспринимаемом текстовым редактором Word (.doc, .txt, .rtf).

Для подсчета количества предложений в тексте необходимо произвести ряд манипуляций, ведущих к унификации (однообразию) знаков препинания в конце каждого предложения. Важно строго придерживаться порядка замен – ?! – !? – ? – ! – … (отточие) – . (точка). Замены производятся на любой символ, например, @.

Для этого:

1. Курсор помещаем в начало текста;

2. Нажимаем клавиши Ctrl+H. Появляется окошко «Найти и заменить». В строку «Найти» заносим заменяемый(е) символ(ы), например, ?! (вопросительный и восклицательный знаки). В строку «Заменить на» заносим заменяющий символ – @, нажимаем «Заменить все» – появляется окошко «Поиск документа закончен. Произведено замен: ХХХ»;

3. Повторяем п. 2 последовательно для заменяемых символов !? – ? – ! – … (отточие) – . (точка), в результате выполнения этой процедуры происходит полная унификация знаков препинания в конце предложений.

4. Повторяем п. 2 со следующими параметрами:

– заменяемый символ – @;

– заменяющий символ – #.

Информация в окошке «Поиск документа закончен. Произведено замен: YYY» говорит о том, что исследуемый текст состоит из Qпр=YYY предложений.

5. Вычисляем коэффициент афористичности по формуле в которую подставляем общее количество афоризмов в тексте:

Q_аф=ZZZ, общее количество предложений в тексте: Q_пр=YYY, К_нор=100.

Осуществив расчеты по предлагаемой методике различных изданий одного и того же «Гипсового трубача» [4, 5], получаем одинаковый коэффициент афористичности К_аф=2,696, который означает, что на 100 предложений текста приходится без малого 2,7 афоризмов.

В уточнение анализа, проведенного автором данной статьи в послесловии к [2], получаем коэффициенты афористичности некоторых прозаических произведений Юрия Полякова:

● «Небо падших» – 2,965;

● «Апофегей» – 2,868;

● «Замыслил я побег…» – 2,372;

● «Козленок в молоке» – 2,180;

● «Парижская любовь Кости Гуманкова» – 1,775;

● «Демгородок» – 1,619;

● «Сто дней до приказа» – 1,420.

И нескольких драматургических (заметим, что перед расчетами пьес требуется дополнительная чисто техническая подготовка текста для получения максимально объективной картины):

● «Халам-бунду, или Заложники любви» – 1,706;

● «Левая грудь Афродиты» – 1,676;

● «Одноклассники» – 1,421.

Таким образом, можно сделать вывод, что введение коэффициента афористичности позволит максимально объективно оценить афористическую составляющую творчества писателя. В настоящее время проводится работа по подготовке компьютерной программы расчета коэффициента афористичности, с помощью которой будет автоматизирован 2-й (технический) этап его алгоритма.

Литература

1. Федоренко Н.Т., Сокольская Л.И. Афористика. М.: Наука, 1990. 420 с.

2. Поляков Ю.М. Бахрома жизни. Афоризмы, мысли, извлечения для раздумий и для развлечения: [сборник цитат]. Сост. и автор послесловия Н.Н. Казаков. М.: АСТ, 2013. 412 с.

3. Калашникова Н.М. Афористичность как черта идиостиля В. Токаревой: Дис. канд. филол. наук. Ростов-на-Дону, 2005. 246 с.

4. Поляков Ю.М. Гипсовый трубач. М.: АСТ, 2013. 1088 с.

5. Поляков Ю.М. Гипсовый трубач. В 3 частях: М.: Астрель: АСТ, 2008. 382 с.; 2010. 488 с.; 2012. 672 с.

6. Казаков Н.Н. Математическая оценка афористичности произведений // Известия Института инженерной физики, 2014. № 4(34). С. 104−105.

Л.Н. Турбина

кандидат биологических наук, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН

Юрий Поляков – кому быть живым и хвалимым, или культурный код эпохи в романе «Гипсовый трубач»

Роман Ю. Полякова «Гипсовый трубач» обращен прежде всего к тем, для кого любимым произведением писателя, имя которого стало популярным среди любителей полноценной сюжетной прозы после первой же публикации несколько десятилетий тому назад, остался культовый роман «Козленок в молоке», посвященный собратьям-писателям. И опять беспроигрышный вариант – роман из жизни творческой интеллигенции: на этот раз его героями выступают писатель и кинорежиссер, портрет на фоне эпохи. Временная дистанция между выходом в свет «Козленка в молоке» и «Гипсового трубача» – те самые пятнадцать лет в жизни страны и мира, которые были просто перенасыщены важнейшими событиями; проследить изменения в психологии людей, эти катаклизмы переживающих, – достойная задача для писателя. Их и фиксирует автор в своем трехтомном романе.

В палитре художественных средств Ю. Полякова сатирические краски преобладают, сгущаясь от романа к роману, тяготея местами к политической сатире, но для них всегда находится точный образный ряд (для выведения накопившейся в нем горечи и желчи, как признается сам автор в одном из интервью).

Вот пример из второй части романа: один из главных героев романа, писатель Кокотов попытался ради заработка сотрудничать с так называемым Фондом Сэроса; жесткие требования для соискателей грантов по дискредитации всей доперестроечной действительности толкают талантливого писателя к оригинальной перелицовке смысла известной с детства книги Аркадия Гайдара «Тимур и его команда», в результате которой главные положительные герои книжки на самом деле страстные борцы со сталинским режимом. Этому абсурднейшему толкованию известной детской книги возмутились даже либеральные хозяева «грант-дамы». Автор романа вплотную подходит тут к теме оборотничества: уж если Тимур не пионер-герой, то и каждый, возможно, не тот, за кого себя выдает, а нечто прямо противоположное.

Композиция романа напоминает плутовской роман: основная сюжетная линия представляет собой ствол дерева, а вставные новеллы – его ветки, они ветвятся и постоянно добавляют объемность повествованию, помогая избегнуть линейности и упрощенности, которыми грешит авантюрная проза, – прочитал и закрыл навсегда. Не так обстоит дело с прозой, которую мы обозначили как «ветвистую»: вставные новеллы имеют разную ценность для сюжета в целом, например, «Песьи муки» – история о том, как соседи сублимируют накопившуюся агрессию через своих собак, что характеризует нравственную деградацию общества. Для сюжета романа, повествующего об истории написания киносценария по рассказу Кокотова «Гипсовый трубач», где соавтором и вдохновителем замысла выступает кинорежиссер Жарынин, история эта как будто не имеет прямого отношения к происходящему. Однако два главных героя произведения – люди творческие, рассказывание историй есть составляющая часть их профессии, соавторы постоянно провоцируют друг друга на отвлечения от непосредственной работы по превращению рассказа в киносценарий.

Для совместной работы Жарынин привозит Кокотова в некогда привилегированное заведение – дом ветеранов культуры «Ипокрения», расположенный в старинном дворянском имении, лакомом кусочке для любого олигарха, то бишь мецената. Один из представителей этой породы по фамилии Ибрагимбыков уже фактически прибрал дом ветеранов, воспользовавшись юридической некомпетентностью мелких жуликов, управлявших данным заведением доселе.

Модное увлечение паранормальными методиками исцеления директора дома ветеранов Огуревича позволяет ему, промышляя курсами нового учения – трансформизма, прокручивать общественные денежки с надеждой на быстрое обогащение. В результате стариковские пожертвования (а каждый из насельников этого дома отдал свою квартиру государству в счет своего в нем пребывания) превратились в ничего не стоящие «чемодурики», аферу с которыми прокрутил жулик уже всероссийского масштаба.

И Огуревич просит защиты у Жарынина, этого странствующего рыцаря в берете с пером, защитника обиженных и ограбленных; тот вызывает в дом ветеранов телевидение.

Приездом группы работников ТВ, съемкой заказанного Жарыниным сюжета и вечерним просмотром отснятого материала заканчивается вторая часть «Гипсового трубача». Кульминационный момент романа – вечерний просмотр того, что днем было записано в доме ветеранов работников культуры. О безграничных возможностях СМИ манипулировать общественным мнением известно давно; приехавшие телевизионщики при показе вырезали все, кроме слов Жарынина о статусе пансионата «Ипокрения». И затем выступающий всеобщим благодетелем Ибрагимбыков обещает телезрителям, что не оставит беспомощных стариков на улице, а расселит их по другим пансионатам, чтобы всерьез заняться ремонтом уникальной жемчужины русского зодчества, то есть провозглашает с экрана именно то, чего более всего опасались и Огуревич, и Жарынин, и, главное, – сами ветераны.

Ждать развязки судьбы дома ветеранов заинтересованному читателю пришлось достаточно долго, более двух лет, и вот в марте 2012 года вышел последний, третий том «Гипсового трубача». Терпение нетерпеливого читателя автор успешно подогревает любовным нетерпением писателя Кокотова, встретившего в пансионате бывшую пионерку своего отряда из тех времен, когда он в студенческие годы подрабатывал летом в качестве лагерного пионервожатого. Ныне эта богатая и преуспевающая дамочка активно вводит его в искушение, а затем успешно динамит его. Утомительные и явно затянутые эротические мечтания Кокотова на страницах романа создают тот самый «саспенс» для читателя: непрочитанных страниц все меньше, к тайне мы так и не приблизились… Неожиданные обстоятельства приводят «писодея» – так любовно обзывает соавтора Жарынин – к истинному чувству.

Но вот пружина отпускается, и сюжет начинает стремительно раскручиваться: сданный в первом томе Кокотовым анализ на биопсию дает положительный результат – у него рак. К этому времени он уже обрел женщину, которая любит его всю жизнь (разумеется, это не бывшая пионерка), которая крепкой рукой удерживает его от гибели практически в последний момент. Писателем точно прослеживается, как подсказки судьбы первоначально воспринимаются им как помехи. На этом же угадывании подсказок высших сил заостряет внимание читателя Тихон (Шевкунов) в своей книге «Несвятые святые», многажды переизданной за последние два года…

Не скоро сильно изменившийся после удачного лечения Кокотов возвращается на поле действий, покинутое им в решительный момент схватки с Ибрагимбыковым, к которой его упорно толкал соавтор. Вот тут-то читателю открываются все главные секреты и умалчивания! Происходят разоблачения удивительные, и все оказываются не теми, за кого себя выдают. Интрига, мастерски закрученная писателем, получает совсем неожиданное разрешение: Ибрагимбыкова, в которого Кокотов стреляет перед своим внезапным отъездом, играет безработный актер, а подлинным бенефициаром продажи «Ипокрении» оказывается племянник одного из самых заслуженных ветеранов.

Как признается сам Ю.М. в интервью Л. Колпакову в «Литературной газете»: «Роман писался семь лет. За это время изменилось общество, я сам изменился, поэтому и части отличаются – по стилистике, энергетике, авторской позиции… Для условно «либерально-интернациональной» общины критиков… моя «традиционалистская» сатира направлена именно против их священных общечеловеческих коров… А для патриотов-почвенников в моих сочинениях слишком много иронии, игры, насмешки, гротескного реализма, обрусевшего постмодернизма, а это считается чужеродными признаками». Лучше самого автора о художественных приемах и средствах трудно сказать.

Уже писалось, что язык является одним из главных достоинств прозы Полякова, подтверждая наблюдение, что только поэты могут писать прозу, в которой каждое слово имеет вес, несет повышенную нагрузку, как в стихах, где слов на странице текста во много раз меньше, чем на странице прозы. Язык Ю.М. точен, отшлифован, и в то же время автор не чурается современной лексики и вульгаризмов. Это безжалостный язык человека, живущего без иллюзий – по отношению к себе и другим.

Но главным для меня в последней, завершающей части романа «Гипсовый трубач», имеющей подзаголовок «Конец фильма», становится художественное открытие автором, так сказать, алгоритма времени как времени оборотней и симулякров: ничто не остается таким, каким представляется в начале, каким оно хочет казаться и каким мы его видим исходя из прививаемых обществом стереотипов. Не есть ли это тот самый «культурный код эпохи», поиском которого был озабочен Витек из самого популярного поляковского романа «Козленок в молоке»?

Одно остается сказать: не верь глазам своим и думай, читатель, думай…

Неблагодарна, однако, стезя сатирика, особенно ярко талантливого, во все времена.

П.В. Калитин

доктор философских наук, профессор НИЯУ (МИФИ), председатель комиссии по критике и литературоведению МГО СП России

«Расчисленный хаос бытия»

I

Энциклопедия реальности в романе

«Гипсовый трубач»

1

В современном русском, скажем так, реализме царит странная: по своей хамовато=молодцеватой и – убийственной! – наивности – атмосфера, ей-ей, весьма успешно буквализированная З. Прилепиным: «Реальность очевидна, она вопиет о себе, ни к чему лезть в книгу, чтобы раскрыть свои светлые очи и познать все (! – П.К.). Все видно – иди и смотри». И без каких-либо «скрытых смыслов» (см. эссе «Кто виноват – колобок?» – простим «всеведущему» автору хотя бы невежественную тавтологию в последнем выражении…) Перед нами – настоящий, ядреный апофеоз эсхатологически- и – порнографически: обессмысленного! – реализма, закономерно да и органично предполагающего Россию как «свеже-убиенного животного на бойне: четыре ноги вверх, внутренности настежь – хоть подходи и руки грей» (из того же эссе).

Нельзя не подчеркнуть, что по праву, получается, патологоанатомическому (как минимум!) едва ли не самый премированный и «наибольший» на сегодня национальный реалист, мало сказать, с осознанной циничностью – и просто элитарно! – афиширует свой всевсепостигающий и аж «тепленький» абсурдизм: с одними «открытыми глазами» – «это не каждому дано» (см. эссе «Печальный плотник, сочиняющий стихи»)…

Действительно – не каждому… Только животным, распустившимся растениям. И просто трупам – еще с открытыми глазами…

Но вернемся к человеческой жизни.

В лице З. Прилепина мы получили ницшеанского человека моргающего, который добился у нас – не без эсхатолохизированного глянца: гламура – воистину исключительно: «нового» – мудроносного! – статуса, который подразумевает: нонсенсно – лишь убитую, буквально и – тропно убитую реальность России…

2

Спасибо З. Прилепину за публицистически безоглядную честность, пусть и хамовато=циничного пошиба… Такого реалистичного: е-ре-алис-тичного! – откровения: небытия=бытия – русская литература да и культура в целом – еще не знала…

Наш автор чувствилищно и – «по мелочам» – (что невольнее, объективнее и ценнее!) – оживил: опарышево – смерть, но, конечно, не собственно: ipsa реальности, а ее классического – идущего от бемовских «обозначений», равносущих вещам  – познания, наиболее полно и тождественно проявившего себя в системе Шеллинга и Гегеля. А также у их адептов из русской интеллигенции… И особенно: в творчестве великих отечественных писателей со столь характерными для них воистину правдолюбивыми «энергиями заблуждения» (по определению Л.Н. Толстого)…

Ф.М. Достоевский – как всегда пошел дальше, за горизонт, и утвердил: с принципиальным беспределом – «вполне фантастический» характер и прямо «русской» «истины» – «даже фантастичнее всего, что́ мог бы налгать и напредставить себе повадливый ум человеческий» (см.: Нечто о вранье. Дневник писателя. 1873)…

На поверку – оригинальнейшая диалектическая метаморфоза = выкрутас истины: во всеединую! – ложь, разумеется, со сверхфантастическими – в натуре – коннотациями. На «всеотзывчивую» энергию любому классику=реалисту. И антихристу – во Христе…

Твори: тотально – вытваривай! – что вздумается – что вбредет в твое онтологическое, мягко говоря, «подполье», и ты – конкретно: гений – хоть истины, хоть добра, хоть красоты… Или всего по-русски, или по-немецки – вместе… Диалектически: системно…

Каков – в конгениальную легкость – культурнейший соблазн «малых» сил! Отсюда – один – нигилистично=наиреалистичне йший!! – толчок в сторону массового исторического творчества и – декаданса…

Казалось бы, преимущественно русская российская катастрофа 1917 года должна была раз и навсегда отучить нас от такой классической: литературоэксцентричности! – ведь именно она, и «всеотзывчиво» послужила «духовной», точнее, «одержимой» (по бердяевскому слову) навь=основой оного буквально=исторического сонебытия, разумеется, с небесными: по-кладбищенски – органично – коннотациями… И под надежной эгидой левитановского откровения: «Над вечным покоем»…

Вот почему едва ли не все дожившие до той катастрофы отечественные гении: от Н.А. Бердяева, В.В. Розанова до В.И. Иванова и И.А. Ильина, от А.А. Блока, М.И. Цветаевой до В.Т. Шаламова – признали конгениальную личностную предтечность Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого относительно уже массовой исключительности и непосредственно пролетарского гегемонизма – в новом, социалистическом контексте…

В результате умеющие слушать и действовать большевики очень скоро постарались развеять опаснейшую «реалистическую иллюзию» классической литературы с ее адекватным «идолопоклонством» перед онтологизированным: нигилистически – текстом, как отметил бы Ж. Женетт вслед за П. Валери; постарались развеять – в заведомо модернизированном: через «инженерно»-конструктивистское целеполагание – «социалистическом реализме»… Уже с идеально заявленной «фантастичностью»: должно=сущего (=нового) человека и мира. Без всякого классического (по-белински: критического) тождества истины:правды с настоящей, очевидной действительностью: не катастрофического ничто – сверхдержавного СССР…

3

Но 1991 год опять и аж официально: с танка – высвободил классического беса тождества: бытия=мышления – разумеется, в его нигилистической (=«чернушной») реалистичности… Диалектической вселжи=всепонимания… З. Прилепин же, ей-ей, оригинально и с Я-зычным успехом приписал им однозначно=абсурдную онтологичность, понятно, и не снившуюся ни Гегелю, ни Ф.М. Достоевскому… Впрочем, Н.А. Бердяев уловил-таки гносеологическую перспективность «бездыханного трупа» России, но – маргинально (в «Духах русской революции»)… Не говорю про Ф. Ницше…

Да, сегодняшняя участь классического русского реализма – смешна и – эсхатолохична… Тем паче его «новые» и – навьии заклятия своей «очевидности». И трупно-опарышево живого успеха…

Однако ситуация с нынешними выморочными наследниками Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского – куда оскорбительнее и хуже. Она теперь подлинно: эсхатологична. И совершенно (=безысходно) автор-и́чна – даже при их несомненной одаренности…

Ведь мы – наверно лет 15 – как начали архетипично существовать в действительно новых условиях, я бы сказал, супервсеединства, которое и естественно, и метафизически определяет принципиально: телеологический безысход тождественности как истины, так и лжи; как свободы, так и рабства; как бытия, так и небытия… Совсем в духе патологоанатомически чуткого З. Прилепина!..

Ж. Бодрийяр еще в 70-е годы прошлого века назвал этот претотальнейший феномен: «гиперреальностью», «всегда уже воспроизведенною» – «галлюцинаторным [«эстетическим»] самоподобием реальности» – через основополагающий «код нормальности»… И антиномического «безумия»… (см.: «Символический обмен и смерть»)…

Так что твори=дерзай=обезьянничай – вволю! – все равно совершенно: гуманно не вырвешься из прекрасно=беспредельных застенков твоего – на-личного – мира: Я=не-Я – уже с фихтеанским колоритом автор-и́чности… И то́п-ос: прода-! – важности… С потребительским самоедством неисчерпаемой: чувствилищно и объе-д-ивно – объективности. Да и трансцендентности: на зубочист-n-ый (в n-ой степени) – десерт…

4

Но Юрию Михайловичу Полякову с его по-пионерски и  – знаменательно! – задорным «Гипсовым трубачом» – вдруг: видано – непредви-данно! – удается реально и конкретно прорваться сквозь совершенно=замкнутую гиперреальность=супе рвсеединства…

И оригинально: экзистенциальной порукой этой невозможно: русской победы стал буквально: дискурсивный вход: через опыт реального умирания – (пусть «лишь» главного героя повести) – создателя «ЧП районного масштаба» – в отечественную прозу. Ее классическую и неклассическую – не-а-сущую: антиномично! – смерть: жизнь: бессмертие… Благодаря чему только и возникает «ясновидение, прозрение, чудесный взлет «я»», как заметил автор «Волшебной горы» (во Введении к ней для студентов Принстонского университета).

Сразу отмечу: именно через антиномическое и особенно амбивалентное понимание Юрием Михайловичем Поляковым реальности, причем в ее без преувеличения энциклопедическом выражении – она торжественно (не тождественно!) сдается ему  – в своей не-о: классической истинности как «расчисленный хаос бытия» (см. одноименную гл. «Гипсового трубача»). Далекий и от однозначно-, и от диалектически-, и от супервсее-дино-синтезированной бесовщины… И вбирающий, органично и антиномично: «безумно» – вбирающий ее в себя…

5

Уже приоритетно: непосредственная авторская (здесь собственно композиционная) реальность романа «Гипсовый трубач» – начинаясь с классически: теургичного – (если не буквально креационистского) – утреннего света, «когда жизнь еще имеет хоть какой-то (именно тождественный с бытием! – П.К.) смысл» – очень скоро модернизируется в фигуру «амбивалентного мозгляка» (гл. «Третий дубль»): главного персонажа, Андрея Львовича Кокотова (как автора рассказа «Гипсовый трубач», а также письменного варианта сценария фильма и, конечно, многих историй: воспоминаний), и его же плодотворнейший спорный дуэт с режиссером Дмитрием Антоновичем Жарыниным (творцом и отдельных сюжетов)… Обе эти постоянно возобновляемые содержательнейшие формы: персоналии не менее органично разветвляются в неистощимого афориста Сен-Жон Перса, пикантных рассказчиков: обитателей «Ипокрении», среди которых, несомненно, выделяется лейтмотивнейший Ян Казимирович Болтянский, и просто номинально: в «бездарного конъюнктурщика и удачливого приспособленца» «Юрку Полякова» (гл. «Любовь и картошка»)…

Авторский реальный круг: бифуркаций – адекватно и амбивалентно – замыкается – при всей своей теургической: классичности – и ее по-настоящему не-а-сущих модификациях. Вплоть до Полякова: не Полякова – дубль… не 2… Не говорю о профессиональном, если не мастерском аспекте смыслополагающей теургичности писателя Кокотова и режиссера Жарынина, аспекте – опять же антиномическом – особенно в претворении Дмитрия Антоновича…

Таким образом, перед нами сокровенно: открывается – с линейно=привычной: одновременностью! – круглого окреста – множествен-n-ный (в n-ой степени) – бездонно: целостный – вид: как раз не-пред-ви́д-д-а́н-n-ая! – оригинальная невидаль – уже «просто-напросто» авторской реальности «Гипсового трубача», которая неслиянно: по-халкидонски-догматически! – соединяется в своей экзистенциально: теургически: персо-нажно-объемной и – живой – самобытности с заведомо полисемантической и постоянно-! – противоречивой: соткровен-n-о – истинностью, особенно в форме целого множества: почти поабзацовых! – оксюморонов… Вплоть до номинального все: ничто – «Юрки Полякова»…

6

В результате амбивалентно: заостряется и – разрешается – на страницах романа – едва ли не ключевая для мировой литературы XX– начала XXI веков проблема реальности: вымысла – во всей многозначности ее не-о: классических интерпретаций: от «монархической» (см. гл. «Лягушки райского сада») онтологической доминанты первой над вторым (см., например, начало гл. «Кто же отец?») и – до наоборот: не без собственно постмодернистских заклятий=абсолютизмов (см., например, концовку гл. «Зилоты добра»)… Налицо – оригинальная органичная амбивалентность – при постоянно уравновешенном подчеркивании «искусства» как «безумия, запертого в золотую клетку замысла» (гл. «Сосцы неандерталки»), как «всего лишь неверной тени жизни» (гл. «На сыро-матерной земле») – ради актуального предупреждения его нигилистических=реалистических редукций, вновь «внезапно» сказавшихся на постсоветском пространстве (см. гл. «Из истории урюковых революций»)… С передачей освежеванного привета катастрофе 1917 года…

Так уже собственно авторски н-е-а-суще: онтологически  – начал рождаться и бытийствовать: буквально по-гречески – генерировать действительно свободный роман Ю.М. Полякова – с антиномично-, да и «безумно-» – истинным «отвязыванием» (см. эссе «Как я ваял «Гипсового трубача»») от «реалистической иллюзии». И в этом глубинном фарватере продолжая великую модернистскую традицию «социалистического реализма» – до сих пор абсолютно: однозначно! – не понятого феномена советской культуры.

7

Принципиально и последовательно усугубляя амбивалентно: множествен-n-ую онтологию своего детища, Ю.М. Поляков в первой главе второй части («Коитус Леталис») уже явно постмодернистски и – точечно обыгрывает утренний «хоть какой-то смысл», придавая ему статус «метафизической», «параллельной» реальности: сна – с естественно: смертоносным соитием – по «любви»…

На поверку – воистину «безумно»: летальное и без преувеличения: как минимум – «страстное» (см. гл. «Роман в эсэмэсках») сопряжение: акдуализация! – ipsa бытийности и ее потенциала. Вернее, меонической всевозможности – в любой ее естественно становящейся сокровенности: откровенности… «Вагинальная», по удачному выражению Николая Переяслова, реальность в творчестве Ю.М. Полякова приобретает, без сомнения, тотально=пансексуалистический размах, но – с виртуальным, но – с убийственным – атрибутивным противосмыслом… Тем самым, н-е-а-суще усиливается сатирический гипер-удар нашего свободного романа наверно по кардинальнейшему гипер-порабощению современного человечества: «нормальным» сексом – его подлинно: подл-ИНН-ой – намертво – генитальностью: конца! И с ощутимо: эсхатологическим – оргазмом…

8

Та же антиномично: «безумно»: истинная – всеприемлемость бытия: небытия: все возможности – заключает в себя и собственно смерть: с ее тремя – мета-физически: триедиными!

– «возрастами» (хотя Ю.М. Поляков пытается классически и – не-о- – развести их во времени; см. одноименную гл.): «зияюще-ужасным» – «отложенным» – по-младенчески-наивным (со своим «после-после»…) – в «первом лице» – периодам, уточним согласно автору фундаментального танатологического труда «Смерть»: Владимиру Янкелевичу…

Вновь и вновь мы – «трупоносцы, пока не уверовали» (см. гл. «По дороге в труполечебницу») – получаем удивительный отрицательно-положительный онтологический сплав, аутентично обуславливающий, мало сказать, органичную – живительную! – пульсацию заведомо полисемантического поляковского слова, не слиянно единого с бытием, а теперь и с самой смертью, ей-ей, «сюжетно»: Промыслительно: воскресительной (см. гл. «Девятая симфония Малера») и – «мертвой: буквально – лет-ер-а́ль-n-о! – по-апостольски – на страницах «Гипсового трубача». И непосредственно в у-топной: «ЧП» – судьбе нашего писателя. Опять же в авторском дву:тре:n-единстве, но – вопреки Сен-Жон Персу (для которого «Смерть – это самый главный жизненный опыт, но воспользоваться им, увы, нельзя» – см. гл. «Зилоты добра»)…