Испытание реализмом. Материалы научно-теоретической конференции «Творчество Юрия Полякова: традиция и новаторство» (к 60-летию писателя)

Кажется, Куприн сказал в начале века: «Сейчас в России каждый смуглый юноша – великий русский писатель!»

Так вот. В 1995 году вышел роман Полякова «Козленок в молоке». Юрий Михайлович в нашей беседе под диктофон рассказывал: «…Это было мое возвращение в литературу. Меня, естественно, пытались замолчать… И, к всеобщему удивлению, «Козленок в молоке» имел феноменальный успех. Он стал расходиться большими тиражами (а в то время резко упали тиражи такой прозы). Я тогда сотрудничал с издательством «Олма-Пресс». И критика роман абсолютно замолчала. Делала вид, что его нет. Но зато был колоссальный читательский интерес. Ну и дальше пошло-поехало.

Начиная с этой вещи либеральная критика занялась именно системным замалчиванием. Они поняли, что если к читательскому интересу добавить еще активный разговор критики, пусть даже абсолютно разгромный, это будет резонировать. И они выработали в отношении меня технологию замалчивания, которую до сих пор успешно используют.

Наталья Иванова в огромной статье о прозе первого десятилетия XXI века даже не упомянула мое имя. Такие дела!»

Справедливо считается, что в «Козленке» Поляков вынес приговор постмодернизму.

…Если пробежаться по названиям произведений, опубликованных в 1994−1997 гг. в журнале «Новый мир», то название ненаписанного псевдоромана «В чашу» (материальной интриги «Козленка в молоке») покажется вполне достойным того квазифилософского забора названий, которым «Новый мир» отгораживал свою территорию:

«Введение в Авалианины камни».

«Сквозь разломы оконченной жизни».

«Длинные свечи долго горят».

«Я надуваю пузырь тишины и уклада».

«Не узнавая языка».

«Узрение существа музыки при посредстве существа женского и безумия артистического».

«Вулкан дымится».

«Сад грез».

«Чудится, светит, мерцает».

«Онлирия».

«Аллилуйя».

«Кто стучится мне в ладонь».

«Новое под солнцем».

«И в две и в четыре стопы».

«Летучая мышь и другие».

«Чаши маленьким богам».

«Поскольку мы не летаем».

«В час разомкнутых объятий».

«Мятные пряники времени в розовом клюве».

«Осязание».

«В отечестве другом».

«Десять стихотворных приложений к бойкому месту».

«Из пламени рука».

«Воздушными глазами».

«Колокола и облака».

«Духи и буквы».

«Невозможно охватить все существующее».

«Мель с разводами ветчины».

«Ты мимо на плоту летишь».

«Музыка ребер».

«Пробоина в воздухе».

«Изморозь, оторопь…»

«Окладбиществление».

«Дракон, гидра и рыцарь».

«Отчего дрожит рука?»

«Сладкий запах вторых рук».

«Лизиум теней».

«Тираноборчество и клоунада: смертельный трюк».

«Обезьяньи дети, всеобщее понятие собаки и скука вечности».

Можно было бы посмеяться над ложной многозначительностью некоторых названий и загогулистостью шифрованных нулей, но Поляков уже посмеялся. Постмодернизм. Тенденция, однако…

9. Несколько слов о натуральности литературы, заявленной в подзаголовке. Читая Полякова, я радуюсь, что русская литература жива, ее сохранили немногие писатели, как в свое время медики-традиционалисты сохранили медицину, не побежали вслед за чумаками и кашпировскими лечить все болезни стаканом энергетически заряженной воды или виртуальной клизмой. Как говорил Сен-Жон Перс, которого частенько цитируют герои романа Полякова: «Для традиции нужен талант, для новаторства достаточно нахальства».

Радуюсь тому, что я сам хотел бы написать подобный роман (имею в виду «Гипсовый трубач») о современной жизни! А такая примерка чужой одежки, как вы знаете, у литераторов случается редко. Как говорится, готов подписаться под любым словом, любым предложением, любой мыслью и суждением героев.

И хочется устроить веселый праздник: знай наших! вот она, русская литература! жива! расцветает!

Но увы! Не соберутся на этот праздник писатели – не принято в наших кругах радоваться чужим успехам. Пустячного извращенца раздуют до размеров слона, литературного малька представят живым осетром, объявят бестселлером – то есть самой продаваемой! – книгу, которая еще и в продажу не поступала, а вот порадоваться талантливому роману, написанному с русским размахом и в русской традиции, – нет!

Догадываюсь, почему издатели и книготорговцы в обеих столицах обходят молчанием вещи сильные и так любят навязывать читателю всякий гнойный хлам, высосанный из пальца.

Во-первых, потому, что настоящей литературы во все времена рождалось немного, а торговать издателям хочется каждый день.

Во-вторых… Вот простой пример. Последние десятилетия нас так усиленно приучали к мысли, что в красивых упаковках с пятнистыми коровками и деревенскими домиками продается молоко, и мы почти поверили – да, таким оно и должно быть на вкус. И когда вышло распоряжение маркировать эти пакеты надписью «молочный напиток», многие покупатели были удивлены и даже растеряны. А мы думали, что пьем молоко!

Подобная картина сложилась в книгоиздании. Критики дудят в разные дудки и бьют в литавры, выдавая за литературу то, что литературой по определению являться не может. Сколько «знаковых» и «культовых романов» предлагали издатели за эти годы бедному читателю! Как в пищевой промышленности понятия «молоко» и «сметана» подменены понятиями «молочный продукт» и «сметанный продукт», так и в литературе впору вводить серии «Литературная продукция», «Как бы литература», «Как бы проза». И в нее угодит 90% нынешней «книжной продукции».

Если покопаться на стеллажах любого крупного книжного магазина, то квазилитературы, изготовленной из воды и различных вкусовых добавок, обнаружишь с избытком. Откровения поп-звезд. Театральные анекдоты с вековой бородой. Рассуждения юмористов о своем нелегком, но почетном труде. Интересно, о чем эстрадник-юморист, всю жизнь читавший со сцены чужие тексты, может самостоятельно написать книгу? О том, как напивались на гастролях, просыпались в чужих номерах и падали с кроватей? Очень смешно, просто обхохочешься. Как увидишь на обложке знакомую глуповатую физиономию, так сразу и возвышаешься добрым, искренним смехом. Школа жизни! Нравственный опыт поколений!

Сейчас – увы! – вновь пришло время подделки под искусство, о четырех основных способах которого писал сто лет назад Лев Толстой в работе «Что такое искусство?». Имитация, шифрование нулей, водичка, разбавленная сиропом, вино, изготовленное без винограда и выдержки, заумный «ниочемизм» (от «ни о чем») – вот что такое бОльшая часть современной «книжной продукции» по разделу «художественная литература».

Но, слава Богу, появляются книги, заставляющие поклонников литературы вспомнить вкус молока.

«Гипсового трубача» Юрий Поляков писал пять лет. Думаю, большинство критиков и авторов, играющих в современную литературу, постараются не заметить новый роман Юрия Полякова. Зачем так называемому молочному комбинату сообщать о натуральном молоке, если он его не выпускает? Лучше промолчать… Какой такой Поляков? Автор «ЧП районного масштаба», «Козленка в молоке», «Ста дней до приказа», «Неба падших», «Грибного царя»? Ах, да-да, слышали. Знаете, это не актуально. Там нет ни слова о ГУЛАГе и страданиях творческой интеллигенции под пятой деспотического режима.

Как вы помните, в «Гипсовом трубаче» есть о творческой интеллигенции и мифах, которые сама творческая интеллигенция и создавала вокруг своих страданий. Очень точно и едко написано.

Уверен, что новый роман Юрия Полякова, как всегда, растащат на цитаты, будут смаковать отдельные фразы и перечитывать. Лично я прочитал два раза – сначала с легким возбуждением от настоящего, подзабытого (так пьешь первый стакан деревенского молока), второй раз – маленькими глотками, с наслаждением от сочных диалогов и афористичных высказываний одного из главных героев – кинорежиссера Жарынина:

«А гибель государства, чтоб вы знали, коллега, начинается с телевизионного диктора, который иронизирует, читая новости. Это конец! Дальше – чертополох в алтаре…» Или: «Это только бездарь страдает от геморроя, а талант всегда страдает от власти. Любой. Назовите мне гения, не пострадавшего от власти! Не назовете!»

Режиссер позволяет в романе и такие суждения о нашем некогда доблестном КГБ: «Я тоже обратил внимание, какие они там все аккуратненькие. Поэтому и империю сдали так бездарно! Аккуратисты должны работать в аптеке, а не в тайной полиции… Променяли, подлецы, первородство державохранительства на чечевичную похлебку крышевания. Вы вспомните генерала Калугина! Государство, которое дозволяет человеку с такой рожей работать в органах, обречено!»

Иногда ироничный режиссер приписывает свои суждения французскому поэту Сен-Жон Персу: «Суд – это такое место, где у закона можно купить столько справедливости, на сколько тебе хватит денег». И не столь важно, кто действительно это сказал – лауреат Нобелевской премии Сен-Жон Перс или Юрий Поляков устами своих героев.

10. И еще одно замечание. Романы, подобные роману Полякова, выполняют важнейшую для литературы роль: поддерживают планку, задают высоту. Нам, пишущим, легче живется, когда есть рекордсмен, когда ставятся рекорды. Иначе весь литературный процесс превратится в некие литературные параолимпийские игры для людей с ограниченными творческими возможностями, где равняются на результаты своего круга и не обсуждают высшие достижения литературы, чтобы не расстраиваться. Прочитав Юрия Полякова или Виктора Конецкого, халтурить стыдно. Зато какая-нибудь Машкова или Грустинова порождают шлейф подражателей – я тоже так могу, скорее напечатайте! Планка снижается, писательское сословие начинает халтурить. На ровном пустынном месте каждая кочка кажется холмом. А гору вдали стараются не замечать.

И вообще, чтение как особый вид эстетического наслаждения – увы! – становится занятием избранных. Наподобие визита в филармонию или неспешных прогулок по Эрмитажу или Третьяковке.

И последнее. Если бы я выдвигал Юрия Полякова на Нобелевскую премию, то с формулировкой: «За сохранение лучших традиций русского литературного языка и высокую художественность». Или так: «За продолжение традиций Гоголя, Сал-тыкова-Щедрина, Чехова, Зощенко, Булгакова в русской литературе и высочайшее мастерство в художественном изображении жизни». Мастерство – вот что в первую очередь импонирует мне в прозе Юрия Полякова.

Ю.М. Поляков:

Это интересный момент, и мы с Дмитрием Каралисом не раз его обсуждали. Речь о феномене, который я бы назвал двух-общинностью нашей литературы. Она у нас как бы разделена на две ментальные общины: одной совершенно не интересно, чем живет и что пишет другая. Я с этим много раз сталкивался. Помню, кто-то написал рецензию на «Гипсового трубача», на первую часть, и отнес в либеральный журнал «Знамя». А там говорят: «А мы не знаем такого писателя Юрия Полякова». Не то чтобы я им не нравлюсь или кажусь плохим, нет, я вообще для них не существую, что бы ни написал. Подобное, но в меньшей степени, относится и к патриотической общине: она тоже не знает, чем живет либеральная, или постмодернистская, сторона. Ничего хорошего в этом нет. Двухобщинность страшно обедняет литературный процесс, самих писателей. Дело доходит до смешного. Один молодой автор написал роман, где, как считает, самым первым рассказал о событиях 91-го года. А ему говорят:

«Подожди, есть же роман про это время». − «Да?» Он читает и понимает, что изобрел велосипед. В моем поколении подобное исключалось. Во-первых, не было двух общин. Да, имели место, как сказали бы в древнем Новгороде, соперничающие концы. Но все сходились на мосту, когда дело доходило до споров и схваток эстетических или общественно-политических. Взять, например, знаменитую дискуссию конца 70-х «Классика и современность». Сейчас такого моста нет. Есть два гетто, где затворились литераторы, пишущие на одном языке, но молящиеся разным цивилизационным богам и культурным героям. У каждого гетто свои авторитеты и пророки. Причем тот, кто в одном гетто считается гением, в другом – дебилом. Даже смешно. Я как-то встретил одну либеральную критикессу, которая сотрудничает с «Литературной газетой» и которую я знаю с юности: мы состояли в одной комсомольской организации. Спрашиваю: «Что-то ты давно к нам в газету не заходила…» Она: «Лежала в больнице с сотрясением мозга. И представляешь, на соседней койке лежала женщина, читала твою книжку и все время смеялась. Я у нее попросила, прочитала пару страниц, и, ты знаешь, мне так понравилось!» А я тогда подумал: мы знакомы сто лет, она сотрудничает в нашей газете, она, наконец, профессиональный критик, но ей до сотрясения мозга не приходило в голову разобраться, почему мои книги переиздаются, почему мои пьесы собирают полные залы. Ей было просто неинтересно.

Но мне-то интересно, почему, например, у Сорокина есть свой читатель. Мне интересно, почему у Кибирова есть свой читатель. Да, мне это интересно, как они это делают, чем задевают, как выворачивают язык. А им неинтересно. И вот это, конечно, плохо. Коллега Агеносов помнит, скольких нам сил стоило хотя бы чуть-чуть добавить в учебники литературы другое, не либеральное направление, чтобы монополию разбавить, монополию постмодернистского тренда, извините за выражение. Удалось лишь в 10-е годы. А до этого двадцать лет царила глобальная фигура умолчания того, что не соответствовало понятиям нашей «либеральной жандармерии». Кстати, практика замалчивания пришла в высшую школу именно из критики. Присылают в газету научную работу из Краснодарского университета – «Русский роман первого десятилетия XXI века», а там моя фамилия даже не упоминается, хотя ни один из романов этого периода не может похвастсться судьбой «Грибного царя», много раз переизданного, переведенного в разных странах, экранизированного, инсценированного. Что это? Ну ладно какая-нибудь Наталья Иванова: ее как перекосило еще в 91-м году, так она и ходит. Но университет, кафедра современной литературы! Бред какой-то…

И дело не в том, что я обижен, скорее − озадачен. Сама тенденция очень вредна для нашей филологической науки, да и для всей словесности. Нельзя развивать науку по законам гражданской войны. Ну, делали вид при советской власти, что нет Набокова, Ходасевича или Георгия Иванова. И что? Они вернулись, правда, с опозданием. И кто выиграл от их опоздания? Читатель? Нет, только малоталантливые их современники, о книгах которых уже и забыли… Увы, ситуация похожая…

Н.Н. Казаков

член Союза писателей России, начальник отдела – член редколлегии журнала «На боевом посту» МВД РФ

Методика оценки афористичности текста

на примере произведений Юрия Полякова

При оценке творчества того или иного автора актуальным является вопрос об афористичности его произведений, под которым понимается насыщение произведений афоризмами. Речь, безусловно, идет о вводных, по классификации Н.Т. Федоренко и Л.И. Сокольской, афоризмах. В своей книге «Афористика» [1] они пишут: «Различают афоризмы вводные, то есть входящие в любой текст произведения, и обособленные, или самостоятельные, входящие в произведения, состоящие из одних афоризмов».

Желание быть афористичным имманентно присуще многим (в том числе и современным) авторам. В одном из предисловий [2] Юрий Поляков заметил: «Всякий нормальный писатель так же хочет быть афористичным, как всякая нормальная женщина – привлекательной. Надо сознаться, женщинам это удается гораздо чаще… Если после прочтения какой-нибудь книги в вашей голове задержалось хотя бы несколько авторских фраз и мыслей, значит, это приличный писатель и хорошая книга. От плохих в голове остается только желудочная тяжесть и обида на первопечатника Ивана Федорова».

Но возникают закономерные вопросы: «А как определить афористичность произведения? Существуют ли какие-то математические (как наиболее объективные и точные) показатели, характеризующие афористичность? Можно ли сказать, что один писатель более афористичный, чем другой?» Ответы – к большому сожалению – однозначные отсутствуют.

Первую и пока единственную попытку оценить афористичность произведений предприняла Н.М. Калашникова в своей диссертационной работе, посвященной современной российской писательнице Виктории Токаревой [3].

В данном исследовании Н.М. Калашникова пишет: «В среднем у В. Токаревой одно обобщающее высказывание приходится на 2,94 страницы, у Л. Петрушевской – на 17,88, у В. Войновича – на 21,29, у В. Аксенова – на 20,2. Основываясь уже на этих простейших статистических данных, можно утверждать, что афоризм – неотъемлемый и характерный элемент стиля В. Токаревой» [3].

Работа Н.М. Калашниковой, оговоримся сразу, безусловно, очень интересная, своевременная и нужная. Однако подсчет распределения «обобщающих высказываний» в ней ведется исходя из насыщения ими страниц текста. Что, на наш взгляд, является достаточно неточным, ведущим к большим (как показывают расчеты – до 50%) погрешностям.

А все потому, что если «мелкий шрифт – орудие мошенников» [4], то крупный шрифт – уловка издателей. И от издательства к издательству, от издания к изданию шрифт книги и ее формат могут изменяться, что соответственно ведет к существенному изменению количества афоризмов на страницу текста.

В качестве примера расчетов по методике Н.М. Калашниковой можно привести разные издания романа Юрия Полякова «Гипсовый трубач» [4, 5]. Издание [4] дает нам численный показатель 1,239 (т. е. один афоризм на 1,239 страниц текста), издание [5] – 1,60. Таким образом, расхождение составляет около 25%.

Поэтому требуется найти более объективный показатель афористичности текста. На наш взгляд, таким показателем может стать коэффициент афористичности произведения [6].

           Введение понятия «коэффициент афористичности произведения»

Определение. Коэффициент афористичности произведения _(Каф) – числовой показатель, характеризующий насыщение (наполнение) текста афоризмами.

Коэффициент афористичности текста равен отношению количества афоризмов в тексте к общему количеству предложений в тексте, умноженному на нормировочный коэффициент:

где Q_аф – общее количество афоризмов в тексте;

Q_пр, – общее количество предложений в тексте;

х – знак умножения;

К_нор – нормировочный коэффициент (К_нор=100).

При этом К_аф принадлежит числовому отрезку от 0 до 100:

К_афО [0, 100], т. е. 0≤К_аф≥100 и показывает количество афоризмов на 100 предложений текста.

     Алгоритм расчета коэффициента афористичности

Алгоритм расчета можно разделить на два этапа:

1. Творческий.

2. Технический.