Помоги проекту - поделись книгой:
Самым резонансным вопросом среди экономических итогов Первой мировой войны стал вопрос о репарациях. Под репарациями с 1919 г. стали понимать форму материальной ответственности за ущерб, причиненный вследствие правонарушения, в частности, возмещение государством по мирному договору ущерба, причиненного другим подвергшимся нападению государствам. Главным отличительным свойством репараций должна была стать их обоснованность с точки зрения реального нанесенного материального ущерба. Репарационный вопрос стал одним из ключевых в мировой политике с 1920 по 1933 г. По сути он сформулировал международную финансово–экономическую повестку дня ведущих держав, так как с самого начала после отказа США списать долги стран Антанты репарационные выплаты оказались напрямую связаны с военными долгами союзников. Предложенная на Парижской конференции 1921 г. сумма в 269 млрд золотых марок казалась фантастической, но политически обоснованной. Лозунг «Немцы заплатят за все» оказался сильнее точных расчетов масштабов материального ущерба стран Антанты. Уместно вспомнить, что Дж. М. Кейнс ушел из британского министерства финансов именно из–за резкого несогласия с непомерными репарациями, наложенными на Германию. Его брошюра о финансовой катастрофе, ожидающей побежденных, и предстоящих победителям убытках от неизбежного дефолта сделала автора влиятельным за пределами академических кругов задолго до публикации «Общей теории занятости процента и денег». Лондонский ультиматум того же 1921 г. снижает сумму до 132 млрд золотых марок, что опосредованно свидетельствует о весьма условной точности репарационных расчетов. После ввода французских войск в Рурскую область под предлогом невыполнения Германией своих, в том числе и финансовых, обязательств, начинает разрабатываться экономическая программа, вошедшая в историю как план Дауэса, где сумма репараций разделялась на необходимые к выплате 5,4 млрд марок до 1928 г. и по 2,5 млрд ежегодно с 1929 г., причем государственные доходы Германии рассматривались залогом для выполнения данных экономических обязательств, а для первого взноса предоставлялся заем в 800 млрд золотых марок. В условиях экономического кризиса в 1930 г. принят и план Юнга, предполагавший погашение 34,5 млрд золотых марок репараций Германии к 1988 г. — снижение репарационного бремени рассматривалось как удачное решение для покрытия расходов на текущие экономические проблемы с погашением долгов победителей перед США. На конференции в Лозанне в 1932 г. репарационный вопрос был разрешен окончательно. Германии необходимо было выплатить 3 млрд рейхсмарок (эта денежная единица была введена по итогам реформы 1924 г.). Спор о выплаченной сумме репараций говорит о сложной формирующейся в 1920-1930 гг. международной финансовой системе, когда в итоге Германия получила больше денег в форме иностранных (преимущественно американских) займов, чем она выплатила в виде репараций. Экономический кризис сделал дальнейшее обсуждение судьбы репараций пустыми надеждами, а политические изменения — приход к власти А. Гитлера — поставил крест даже на этих надеждах.
К последствиям Первой мировой войны можно отнести также спад производства, вызывавший иногда даже и дефицит потребительских товаров (показателем которого была появившаяся карточная система распределения). Резкий рост военной промышленности ставил вопрос о перспективах развития таких предприятий в мирное время: с одной стороны, гонка вооружений не прекращалась, хотя ее темпы не были стабильными в ведущих странах, с другой стороны, вопрос о реконверсии не был сформулирован так же остро, как это было после Второй мировой войны, когда в практику экономического управления вошло понятие «военно–промышленный комплекс». При этом в межвоенный период идея всеобщего разоружения и вовсе терпит неудачу.
Суть «аргентинского парадокса» состоит в том, что процветавшая в начале XX в. страна с амбициями развития сильно сдала свои позиции в плане экономического роста, встретив XXI в. суверенным дефолтом. В 1910‑е годы Аргентина входила в число самых богатых стран мира, благодаря значительным запасам природных ресурсов и возможностям экспорта сельскохозяйственной продукции на фоне идущей индустриализации. Однако период процветания оказался скоротечным, так как Аргентина зависела от экспорта мяса и зерновых культур, и, как следствие, иностранные инвестиции направлялись почти исключительно в сельское хозяйство: формировалась сильная зависимость экономики как от внешних кредитов, так и от внешнего спроса на сельскохозяйственную продукцию. Мировой экономический кризис уже в 1930 г. привел к сокращению экспорта из Аргентины аграрной продукции. Первые реформы стали переориентировать сельхозпроизводство на внутренний рынок, но без модернизации крупных землевладений результаты были незначительными. Президент страны в 1943-1955 гг. Х. Д. Перон в поисках «третьего пути» пытался найти баланс между капитализмом и социализмом с опорой на собственные силы в экономике. Перон провел национализацию иностранного имущества, вернул валютные резервы в страну; были выкуплены принадлежавшие иностранным компаниям железнодорожные и транспортные компании. Удачной оказалась и сельскохозяйственная конъюнктура после Второй мировой войны, когда Европа остро нуждалась в мясе и хлебе. Однако, несмотря на адресные и значительные вложения в промышленность и инфраструктуру, к середине 1950‑х годов безработица и инфляция остановили экономический рост. Сохранившаяся зависимость экономики от иностранного капитала не позволила рассчитаться с внешними долгами в середине 1970‑х годов. После военного переворота 1976 г. спад производства, концентрация богатства в руках немногочисленной элиты и отток капиталов резко ухудшили экономическую ситуацию. И хотя правительственные меры по сдерживанию безработицы имели успех в 1980‑е годы, сокращение прослойки беднейшего населения не меняло в целом слабых показателей экономического развития. Главный удар по экономике Аргентины был нанесен инфляцией на рубеже 1980-1990‑х годов — бедность населения достигла исторического максимума. Новая попытка экономических реформ, построенная на неолиберальной модели, заключалась в ускоренной приватизации; в итоге бедность понизилась, но безработицу побороть так и не удалось. Кризис 1999— 2002 гг. вынудил правительство Аргентины объявить о крупнейшем в истории дефолте (80 млрд долл.) и привел к пересмотру существующей экономической модели. Пока «аргентинский парадокс» является примером экономической неудачи, при этом он предоставляет обильную пищу для размышлений и для решения сложной политэкономической задачи — поиска ресурсов для восстановления экономического роста.
1920‑е годы начались с экономического спада, во многом вследствие того, что ведущие экономики оказались сосредоточенными «внутри самих себя». Восстановлению мировой торговли на довоенном уровне препятствовали и защитные пошлины в рамках национальных экономик, и фактически установившаяся «золотая монополия» США при гиперинфляции в побежденной Германии, и общая неустойчивость курсов национальных валют в мире, и развитие идей планового хозяйства (Советская Россия ввела государственную монополию внешней торговли, и, хотя пятилетнее планирование в СССР началось в 1929 г., план ГОЭЛРО реализовывался уже с 1920 г.).
1920‑е годы стали для победителей временем, когда можно найти быстрый путь к обогащению, хотя и с привкусом гангстеризма и расточительства. В США это время известно как эпоха процветания («просперити»), кратковременного, но впечатляющего хозяйственного подъема. Удивительно, что НЭП в Советской России оказался созвучной эпохой быстрого накопления капиталов, хотя процессы восстановления экономики после Первой мировой и Гражданской войн также требовали немало сил. «Счастливые двадцатые» — время быстрого развития техники, использовавшей успехи рационализации и стандартизации производства. В эти годы расширяются мощности машиностроения, развиваются электротехническая и химическая промышленности. В таком случае естественным казался процесс концентрации экономических ресурсов — во многих странах появлялись картели, тресты, концерны. Экономический рост после мировой войны наблюдался почти во всем мире, о чем свидетельствует увеличение национального дохода во многих странах. Тем не менее это время ознаменовалось и существенными экономическими трудностями, в частности, безработицей в развитых странах, низкими зарплатами, относительно низкой доходностью сельского хозяйства. Растущая роль государства в экономике, во многих странах сохранившаяся со времен войны, предопределила тенденцию, когда место международного мирового хозяйства со свободным товарообменом заняли национальные экономики, часто стремившиеся к автаркии.
Обычно различают финансы централизованные, или публичные, включающие государственные и муниципальные финансы (так называемые фискальные финансы), и децентрализованные, или частные, включающие корпоративные и личные финансы. Данное различие важно прежде всего по той причине, что публичные финансы направлены на распределение (иногда говорят перераспределение) общественных благ, тогда как частные — на получение дохода.
Конечно, финансы связаны с деньгами, но не только с наличными. Экономисты используют понятие «денежная масса», чтобы охарактеризовать совокупность наличных денег, находящихся в обращении, и безналичных средств на счетах, которыми располагают физические, юридические лица и государство. Показателями структуры денежной массы являются денежные агрегаты, т. е. различные виды денежных средств, отличающихся друг от друга степенью ликвидности (возможностью быстрого превращения в наличные деньги). Самый понятный агрегат — МО [эм ноль] — включает все наличные деньги в обращении (монеты, банкноты). Но в реальности экономика опирается далеко не только на наличность, поэтому экономисты оценивают денежную массу по показателю Ml, куда помимо наличных денег включаются финансовые обязательства — чеки и вклады до востребования. Соответственно, М2 помимо выше перечисленного включает срочные вклады, а М3 пополняет состав денежной массы сберегательными вкладами и государственными облигациями. Соотношение между этими агрегатами постоянно меняется и в ретроспективных наблюдениях является показателем успехов и неудач экономического роста. В частности, экономическая теория монетаризма основывается на идее, что количество денег в обращении является определяющим фактором формирования хозяйственной конъюнктуры и существует прямая связь между изменениями денежной массы в обращении и величиной валового национального продукта. Такая точка зрения была высказана, в частности, М. Фридменом (1912-2006) в работе «Количественная теория денег: новая формулировка» (1956).
Одной из важнейших финансовых категорий является долг. Категория долга, как показал Д. Гребер, на разных этапах развития общества может принимать различные формы и касается не только денег, но и бартера, залогов, кредитов, акций. Важной составляющей экономики новейшего времени стал государственный долг. Государство нового времени почти постоянно ищет пути для финансовых заимствований, необходимых для покрытия дефицита бюджета. Государственный долг накапливается, так как аккумулирует бюджетные дефициты прошлых лет. Размер государственного долга часто измеряется в процентах от ВВП (для примера, по данным МВФ на 2013 г., госдолг Японии составлял 243% ВВП, США — 104,5%, Индии — 66,7%, Бразилии — 66,3%, Китая — 22,4%, России — 13,4%).
Американская пословица гласит: «Если вы должны банку сто тысяч долларов, вы принадлежите банку; если вы должны банку сто миллионов долларов, то банк принадлежит вам». Долг — важное понятие в жизни любого общества; это одновременно и экономическое, и этическое понятие. Оно оказывается ключевым для современного капитализма, так как понимание долга гарантирует институт кредита, когда заем напрямую связан с уровнем доверия. В современном мире важное значение приобрел не только частный, но и государственный кредит и все возрастающий государственный долг. Считается, что государство не может безгранично увеличивать долг, так как инвесторы и кредиторы могут усомниться в его платежеспособности. Оценка платежеспособности зависит от ставки рефинансирования (размер годовых процентов для уплаты центральному банку страны за выданные им кредиты другим банкам) и темпа экономического роста страны: иными словами, если ставка рефинансирования значительно ниже темпа роста ВВП, то возможны долгосрочные государственные заимствования. При этом страны — экономические лидеры начиная со второй половины XX в. являются и главными должниками, причем рост государственного долга (например, в США он составлял 106,4% ВВП в 2016 г.) никак напрямую не порождает сомнений в кредитоспособности страны.
Важным элементом в системе регулирования мировых долгов является Международный валютный фонд (МВФ). МВФ — специализированное учреждение ООН, устав которого разрабатывался при участии выдающегося экономиста Дж. М. Кейнса. МВФ предоставляет кредиты при дефиците платежных балансов государств. Согласие на кредит сопровождается набором условий и рекомендаций, чаще всего касающихся сокращения трат на социальные расходы. Этим примером можно проиллюстрировать двойственность понятия долга: что должны делать правительства в условиях острого дефицита — оплачивать долги или оплачивать нужды граждан? Профессор антропологии Лондонской школы экономики Д. Гребер в книге «Долг: первые 5000 лет истории» (2011) отвечает, что первостепенен моральный долг перед гражданами, так как финансовый долг чаще всего может подождать, как ждут погашения долги многих беднейших стран. Новое видение долга меняет точку зрения, сложившуюся в контексте колониальной логики, и все более ясным становится понимание, что не всякий долг справедлив, равно как и не всякий долг может в принципе быть возвращен, а кабала процентов, обеспечивающих долг, оказывается чаще всего лишь правом сильного. Борьба с МВФ как проводником неблагоприятной финансовой политики активно велась в последние десятилетия. И надо заметить, что общественное давление возымело действие: МВФ стал воздерживаться от обязательного требования к кредитуемым странам урезать социальные бюджеты, хотя и сохранилась политическая позиция, требующая строгого контроля целесообразности расходов.
Сегодня часто под финансами понимают «финансовые инструменты», иногда именуемые «квазиденьги». По сути речь идет о финансовых контрактах, которые могут сильно различаться по срочности и рискованности активов, это могут быть и ценные бумаги, и денежные обязательства, и опцион и т. д. Главная экономическая ценность таких контрактов (и одновременно их опасность в кризисные годы) состоит в том, что их продажа или передача должна обеспечивать получение денежных средств. Финансовые инструменты подразделяются на первичные (денежные средства, ценные бумаги, задолженности по текущим операциям) и вторичные, производные от первичных (финансовые опционы, форвардные контракты, фьючерсы, свопы).
Таким образом, рассматривая экономические кризисы в исторической ретроспективе, можно прийти к выводу, что они если и не были по сути финансовыми, то спусковым механизмом были именно финансовые проблемы. А финансовый кризис — это как раз резкое изменение стоимости финансовых инструментов. Очевидно, что многие финансовые кризисы в общественном мнении ассоциировались с кризисами банковскими. Прежде всего по той причине, что паника и общественное недовольство возникали в связи с финансовыми трудностями банков в расчетах со вкладчиками, которые, по обыкновению, предпочитали обезопасить свои сбережения путем вывода их с банковских счетов.
К. Рогофф и К. Рейнхарт в книге «На этот раз все будет иначе: восемь столетий финансового безрассудства» доказали, что финансовые кризисы редко случаются «сами по себе», они всегда вплетены в широкую событийную ткань, причем неверно считать их «спусковыми крючками спада», скорее, кризисы являются механизмами усиления экономического спада. Важным примером такого развития экономики можно считать и Великую депрессию, хотя многообразие ее черт, конечно, превосходит любые простые объяснения.
Мировой экономический кризис начался в 1929 г., когда отставание покупательной способности от производства привело к обвалу курсов на Нью–Йоркской фондовой бирже. Мировой экономический кризис свидетельствовал о парадоксальной ситуации — несмотря на экономическую дезинтеграцию мирового хозяйства (и прежде всего торговли), финансы и биржи были весьма крепко интегрированы. Международное влияние инвестиций, в частности, покупки акций и облигаций, усиливалось. Успехи десятилетия «просперити» повлияли на массовое поведение, когда и небогатые люди были готовы делать вложения, инвестиции становились модными, даже если их приходилось делать в кредит. Спекулятивный бум создавал ощущение, что у роста доходов с вложений нет предела. Летом 1928 г. стал заметен спад американских инвестиций в европейские ценные бумаги, а к лету 1929 г. финансовый рынок Европы почувствовал отсутствие новых американских инвестиций. Экономика США перестала расти, ВНП США достиг максимума в начале 1929 г. и стал снижаться. Спад начался и в ведущих странах Европы — Великобритании, Германии, Италии. Однако сохранение высоких цен на акции создавало впечатление, что экономическая ситуация стабильна. 24 октября 1929 г. началась паника на Нью–Йоркской бирже, обвальное падение котировок, так называемый «черный четверг» уничтожил миллионы фиктивных бумажных активов — финансовый пузырь лопнул. «Черный вторник» 29 октября показал, что падение не временное и не случайное. Индекс цен на акции меньше чем за месяц упал почти вдвое (котировки с 452 пунктов в 1929 г. рухнули до 58 в 1932 г.). Началась Великая депрессия. Банки срочно стали отзывать кредиты, что привело к часто тщетным попыткам раздобыть хоть какие–то активы или же получить инвестиции по любой цене. Нельзя сказать, что крах фондового рынка Уолл–стрит стал причиной кризиса, вернее, это было сигналом, что депрессия стала приобретать универсальный характер.
Универсальность мирового экономического кризиса имеет разные измерения: географическое (затронул большинство стран мира) и экономическое (коснулся всех секторов хозяйства, как старых, так и новых отраслей). В 1929-1932 гг. мировая торговля резко сократилась, способствуя падению промышленного производства, занятости и, как следствие, снижению доходов на душу населения. Важно отметить, что глубина кризиса во многом стала следствием именно дезинтеграции мирового хозяйства в 1920‑е годы, потому что основные стратегии экономической политики, направленные на выход из кризиса, принимались национальными правительствами без каких–либо международных согласований. Важным, хотя и запоздалым решением стал годичный мораторий на все выплаты по военным долгам и репарациям, предложенный президентом США Г. Гувером в 1929 г. Избежать паники не удалось, под давлением кризисных явлений в сентябре 1931 г. Английский банк распорядился приостановить размен бумажных денег на золото. Вслед за Британией десятки стран отказались от золотого стандарта, включая, например, Аргентину или Чили, пострадавших от резкого падения цен на экспортируемое сырье. Уже скоро (в апреле 1933 г.) и США пришлось пойти по этому пути.
После отказа от классических дефляционных средств, направленных на сокращение денежной массы, правительства начинают изыскивать пути для преодоления кризиса. Пути были разными — от проведения общественных работ и внедрения систем государственного кредитования до национализации предприятий и скупки не находящего сбыта сырья для поддержания приемлемого уровня цен. Несмотря на постепенное восстановление роста производства к 1936 г. (достигшему уровня 1913 г.), международная напряженность препятствует оздоровлению национальных экономик, равно как и усложняет международные экономические связи. При этом спад в США в 1937 г. уже не оказал существенного влияния на Европу. Длительность кризиса в разных странах была разной, тем не менее вплоть до Второй мировой войны мировое хозяйство не полностью оправилось от экономического потрясения 1929-1930 гг.
Все более популярным становилось кейнсианское определение кризиса как результата нехватки денежной массы. В эпоху золотого стандарта денежная масса была ограничена, но производство росло, количество и разнообразие товаров увеличилось многократно. В результате ограниченности денежной массы и роста товарной массы возникла сильная дефляция — падение цен, которое вызвало финансовую нестабильность, банкротство многих предприятий, невозврат кредитов. Так называемый мультипликативный эффект ударил даже по растущим отраслям экономики. Разные страны начали искать пути выхода из кризиса, палитра экономических решений оказалась крайне разнообразной — «Новый курс» в США, Народный фронт во Франции, фашистский корпоративизм в Италии, нацистское фюрерство в Германии, экономический милитаризм в Японии, директивное планирование в СССР. Очевидными противоположностями в экономическом развитии стали в 1933 г. либеральный путь выхода из кризиса США и тоталитарный путь Германии.
В начале 1933 г. к власти в США пришло правительство демократа Ф. Д. Рузвельта, предложившего отчаявшемуся американскому обществу «Новый курс» (New Deal) — развернутую программу экстренных и долгосрочных мер по выходу из кризиса. Вначале это был скорее интуитивный отказ от традиционных экономических подходов, и прежде всего от принципа невмешательства государства в хозяйственные процессы. Полное понимание необходимости корректировки рыночных механизмов пришло позднее, по мере повышения эффективности реформ и после выхода в свет в 1936 г. знаменитой книги британского экономиста Дж. М. Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег». Платежеспособность населения как основу «эффективного спроса», по выражению Кейнса, следовало поднимать всеми мерами — путем повышения пенсий по старости и инвалидности, создания внутри компаний фондов для поддержки работников, организации общественных работ по дорожному строительству и городскому благоустройству.
Кейнс исходил из того, что экономика потребляет не все, что производит. И если предположить, что все произведенное должно быть потреблено, а все имеющиеся ресурсы должны быть задействованы, то как раз разницу между объемом производства и объемом потребления (сбережения) необходимо инвестировать. В теории все выглядит логично, однако на практике нет никаких гарантий, что инвестиции окажутся равны сбережениям. Таким образом, на деле риски очень сильно зависят от психологических факторов, прежде всего готовности вкладывать сбережения в экономику. В классическом варианте решения проблемы предполагалось, что избыток сбережений, которые люди не решаются инвестировать, должен исчезнуть по той причине, что сокращение спроса на инвестиции приведет к снижению цены заимствований (или процентной ставки), что вновь сделает вложения привлекательными. Кейнсианское решение проблемы занятости не предусматривало спонтанности. Кейнс подчеркивал, что при снижении инвестиций уменьшатся и общие расходы, а раз так, то и доходы снизятся, ведь экономические процессы взаимосвязаны, и расходы одного человека — это доходы другого. Поэтому необходимо проводить активную фискальную политику для решения задачи полной занятости.
Первая фаза выхода из кризиса в США была связана с программой «100 дней» (март–апрель 1933 г.), нацеленной на максимально быстрое оздоровление экономики — санация банков, запрет вывоза валюты, девальвация доллара. Важную роль сыграл закон о восстановлении промышленности, призванный обеспечить интересы работодателей (соглашения о ценах, правила честной конкуренции) и рабочих по найму (в частности, установить максимальное рабочее время и минимальную заработную плату). В 1935 г. многие меры «Нового курса» были признаны неконституционными. Однако в ответ на такую острую политическую борьбу начинается вторая фаза реформ: важную роль сыграл закон о трудовых отношениях, гарантирующий рабочим свободу организации, проведение переговоров и забастовок, закон о социальном обеспечении, вводивший страхование по безработице, инвалидности и старости. Таким образом, США сумели в сложной экономической ситуации отказаться от привычной идеи о государстве как «ночном стороже» и перейти к развернутой программе государственной экономической политики.
В Германии особенно явственно обозначилась основная черта тоталитарной экономики — ее полное подчинение интересам государственной политики, нацеленной на реванш за поражение в прошлой войне и подготовку к новой. С приходом в начале 1933 г. к власти правительства А. Гитлера началась политика внедрения «принципа фюрерства» путем унификации. Уже закон об устранении бедственного положения народа и государства открывал широкие чрезвычайные полномочия для нового правительства. Вскоре ликвидируются партии и профсоюзы. Экономическая политика была направлена на достижение экономической автаркии. Для улучшения положения в сельском хозяйстве вводится мера по обеспечению неделимости крестьянских хозяйств законом о наследных дворах. В 1934 г. закон о порядке национального труда создает производственные сообщества. В конце того же года для объединения «всех трудящихся» создается Германский трудовой фронт. Летом 1936 г. вводится обязательная имперская трудовая повинность. Идея экономики, полностью подчиненной воле фюрера, обеспечивала не только относительно быстрое развитие, но и крайне быстрый темп наращивания вооружений. Милитаризация экономики в странах с различными путями выхода из кризиса — либеральным или тоталитарным — везде создавала новые рабочие места, обеспечивая приток капиталов в промышленность.
Как и в Первую мировую, во Второй мировой США сыграли важную роль кредитора и поставщика необходимых для войны техники и сырья. Принятый Конгрессом США 11 марта 1941 г. «Закон по обеспечению защиты Соединенных Штатов» открывал государственную программу ленд–лиза, т. е. поставки союзникам во Второй мировой войне боевых припасов и техники, продовольствия и стратегического сырья. По правилам ленд–лиза поставленные материалы, уничтоженные, утраченные и использованные во время войны, не подлежат оплате, а оставшиеся после окончания войны и пригодные для гражданских целей можно будет вернуть или же оплатить, в том числе и за счет долгосрочных беспроцентных кредитов США. Первоначально программа ленд–лиза распространялась на Великобританию (около 31,4 млрд долл. поддержки за все время существования программы до 1945 г.) и Китайскую республику (1,6 млрд долл.), в ноябре 1941 г. к программе присоединился и СССР (11,3 млрд долл.).
14 августа 1941 г. была обнародована Атлантическая хартия — один из программных документов антигитлеровской коалиции, предложенный британским премьер–министром У. Черчиллем и президентом США Ф. Д. Рузвельтом. Помимо военных задач и возможности политического самоопределения стран в хартии, к которой к сентябрю присоединятся многие страны, включая СССР, значились вполне экономические цели — снижение торговых барьеров, глобальное экономическое сотрудничество и повышение благосостояния. Путь к победе рассматривался как путь экономической солидарности союзников.
Экономический урон от войны был масштабным. Самые большие человеческие жертвы (55 млн убитых, 35 млн раненых, 3 млн пропавших без вести, порядка 20 млн погибших гражданских лиц) изменили представление о современной войне. Эти жертвы стали самым значительным уроном для человеческого капитала. Только чистые военные расходы составили порядка 1,5 трлн долл, (по паритету покупательной способности; примерное распределение расходов таково: США — 21%, Великобритания — 20%, Германия — 18%, СССР — 13%). Вместе с тем стоит учесть, что весьма сильная централизация управления экономикой в годы войны позволила достаточно быстро провести восстановительные работы. Кроме того, такие явления, как отложенный спрос, оказывали существенное влияние на относительно высокие темпы послевоенного экономического роста.
Очевидным экономическим следствием Второй мировой войны стала политическая биполярность и формирование пространства трех «миров» (можно метафорически их назвать мир–системами) после 1945 г. В сентябре 1945 г. была образована Организация Объединенных Наций, при этом уже вполне очевидным стал раскол, с одной стороны, на Западный блок под «ядерным зонтиком» США, Великобритании и Франции, по сути центр капиталистической мир–системы, с другой стороны, на Восточный блок под руководством СССР, по сути центр социалистической мир–системы. И наконец, с третьей стороны, формировался «третий мир», который условно можно назвать «Южным» большинством, поначалу состоявшим преимущественно из стран Латинской Америки, а с процессом деколонизации постоянно пополнявшимся новыми независимыми государствами Азии и Африки. Очевидно, что Западный и Восточный блоки были заинтересованы в привлечении на свою сторону все большего числа сторонников, что почти предполагало налаживание дружественных экономических отношений.
Организационные звенья Бреттон–Вудской системы — Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР). МВФ предоставляет кредиты для покрытия дефицита платежных балансов и поддержки нестабильных валют, осуществляет контроль за соблюдением принципов работы валютных систем стран–участниц, обеспечивает валютное сотрудничество. МБРР — межгосударственный инвестиционный институт, цели которого заключаются в оказании помощи в реконструкции и развитии экономики стран–членов, содействии частным иностранным инвестициям и сбалансированному росту международной торговли. Первоначально МБРР был призван с помощью аккумулированных бюджетных средств капиталистических государств и привлекаемых капиталов частных инвесторов стимулировать инвестиции в восстановление и развитие экономики стран Западной Европы. С середины 1950‑х годов деятельность МБРР переориентировалась на страны Азии, Африки и Латинской Америки. МБРР — самый крупный кредитор проектов развития в развивающихся странах со средним уровнем доходов на душу населения и в кредитоспособных бедных государствах. И МВФ, и МБРР обрели самостоятельное значение и продолжили свою работу после того, как 15 августа 1971 г. президент США Р. Никсон объявил, что доллары США, находившиеся за рубежом, больше нельзя будет обменять на золото.
Долгожителем послевоенных соглашений стало Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), — заключенное в 1947 г. с целью восстановления послевоенной экономики (ныне — Всемирная торговая организация). Цель достигалась разными средствами, в частности, снижением тарифных барьеров, количественными ограничениями (импортная квота) и субсидиями торговли через различные дополнительные соглашения. Функции ГАТТ были переданы Всемирной торговой организации в начале 1990‑х годов, когда сфера действия соглашения была расширена, включив в себя интеллектуальную собственность, услуги, капитал и сельское хозяйство.
Быстрый экономический рост в 1945-1973 гг. определялся целым рядом разнородных факторов — от высокой продолжительности рабочего дня до дешевизны углеводородных энергоносителей на мировом рынке, которые также способствовали постепенному преодолению технологического отставания от США.
Отдельные рецессии, намечавшиеся в национальных экономиках, никогда не препятствовали общей тенденции восходящего экономического роста. Темпы среднегодового роста экономики в разных странах были неодинаковыми: от «чудесных» показателей Японии (до 10%) или ФРГ (до 6%) до устойчивых 5% Франции, Швейцарии и Италии, а также относительно медленных 3% у США и Великобритании. При этом темпы роста реального ВВП на душу населения также были достаточно быстрыми — от 2,2% в США до 5% в ФРГ и 8,4% в Японии. Именно такие темпы роста стали основой для экономической реализации модели «государства всеобщего благосостояния». Важной особенностью этого периода стала именно устойчивость длительного улучшения материального благосостояния в развитых странах мира.
Экономическое чудо — это метафора, которой принято называть быстрый рост национальной экономики, если темпы этого роста существенно превышают темпы устойчивого экономического развития ведущих стран. «Экономические чудеса» происходили в XX в. в разных странах мира, только в Европе после Второй мировой войны можно перечислить: «Виртшафтсвундер» — быстрый экономический рост в Западной Германии и Австрии, «славное тридцатилетие» во Франции, «рекордные годы» в Швеции, экономические рывки в Греции и Италии. Однако исключительное значение эффект «экономического чуда» имел для Азии: в начале 1950‑х годов началось японское экономическое чудо, а с 1960‑х годов — быстрый экономический рост «азиатских тигров».
В Японии рекордный рост экономики начался с середины 1950‑х годов и продолжился до кризиса 1973 г. По современным оценкам, рост японской экономики составлял порядка 10% ежегодно, что позволило Японии после поражения во Второй мировой войне в кратчайшие сроки войти в число ведущих экономик мира (уже к концу 1960‑х годов ее экономика стала второй после США). Важными факторами этого «чуда» стали создание крупных сложноорганизованных холдингов («кэйрэцу»), продуманная налоговая политика, интенсивное освоение новых технологий, взаимовыгодные отношения предпринимателей с правительством, гарантия пожизненной занятости в корпорациях. Основатель корпорации «Sony» А. Морита в книге «Сделано в Японии» пишет: «У лучших японских компаний нет никаких секретов или тайных рецептов успеха. Никакая теория, программа или правительственная политика не могут сделать предприятие успешным; это могут сделать только люди. Самая важная задача японского менеджера состоит в том, чтобы установить нормальные отношения с работниками, создать отношение к корпорации, как к родной семье, сформировать понимание того, что у рабочих и менеджеров одна судьба».
«Азиатские тигры» — Южная Корея, Сингапур, Гонконг и Тайвань — вслед за Японией продемонстрировали очень высокие темпы экономического развития в период 1960-1990‑х годов. «Тигры» быстро вошли в число так называемых новых индустриальных стран, в которых произошел качественный переход от отсталой к высокоразвитой экономике. Особенностью азиатской модели «экономического чуда» считается развитие национальных экономик с преимущественной ориентацией на внешний рынок (в отличие, например, от латиноамериканского импортозамещения).
Реакцией на существенные изменения капиталистической системы стал постепенный переход к экономической политике монетаризма, основанной на точке зрения, что количество денег в обращении является определяющим фактором развития экономики. Символами такого перехода принято считать новую экономическую политику М. Тэтчер в Великобритании (с 1979 г.) и Р. Рейгана в США (с 1981 г.).
Советская экономическая модель стала рассматриваться как альтернативный и успешный вариант развития после Второй мировой войны. И несмотря на разрушительный характер войны для советского народного хозяйства, мобилизационной экономике удалось пройти процесс восстановления и частичной реконверсии достаточно быстро. Вместе с тем государственный контроль над экономическим развитием страны смог сконцентрировать бюджет не только на восстановительных работах, но и на наукоемких технологиях, при этом сохраняя относительно низкий потребительский спрос на товары народного потребления внутри страны.
Важным шагом в сторону формирования общей экономической политики, по сути ставшей альтернативой плану Маршалла, стало создание Совета экономической взаимопомощи в 1949 г. СЭВ — это межправительственная экономическая организация, созданная по решению экономического совещания представителей Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, СССР и Чехословакии с целью экономического и научно–технического сотрудничества социалистических стран. Созданный в условиях политической конфронтации, СЭВ приступил к выполнению координационной деятельности не сразу. Во многом экономическая составляющая СЭВ была связана с введением в 1964 г. так называемого «переводного рубля» — коллективной валюты для многосторонних расчетов стран–членов СЭВ. Переводной рубль использовался только для безналичных расчетов между странами–участницами. Для реализации этой финансовой объединяющей функции СЭВ работали Международный банк экономического сотрудничества (МВЭС) и Международный инвестиционный банк (МИБ).
С распадом советского экономического блока в 1991 г. остро встал вопрос о возможностях и ограничениях переходных от социализма к капитализму экономик как особом типе экономического развития на рубеже XX-XXI вв.
Политическая карта Африки, казалось, не изменилась к концу войны, но существенные перемены в общественных силах привели к тому, что к 1960 г. (так называемом «году Африки» — времени получения государственного суверенитета многими странами континента) большинство стран оказались в независимом, хотя экономически в основном в незавидном положении. Сегодня исследователи приводят несколько основных объяснений низкого уровня промышленного развития Африки. Во–первых, несмотря на сравнительно низкий уровень заработной платы, в основном она оставалась непривлекательным регионом для размещения промышленных предприятий. Во–вторых, традиционно низкая производительность труда в Африке объяснялась недостаточным уровнем образования рабочих, однако в последнее время в вопросе образования достигнут значительный прогресс. В-третьих, возникает «ловушка низкой заработной платы»: повышение заработной платы возможно при расширении механизированной промышленности, а низкая заработная плата означает, что механизация не приносит прибыли. При этом в последних исследованиях Африка рассматривается как пример работы «плохих институтов», отягощенной постоянными военными конфликтами.
В 1950 г. и Африка, и Азия были очень бедны; доходы в Африке были выше, чем в Азии, поскольку Африка богаче природными ресурсами. Экономический рост в Азии поначалу ускорялся медленно, затем быстрее, тогда как в Африке рост остался медленным. Перспективы развивающихся стран, казалось, могут зависеть в основном от природных ресурсов. Но когда глобальная экономика стала открываться для торговли и производства, выяснилось, что в национальное богатство входят и человеческие ресурсы. Именно использование человеческих ресурсов явилось основой азиатского роста. К 1990 г. рост в развивающихся странах шел полным ходом. «Азиатские тигры» достигли средних уровней подушевых доходов, уверенно догоняя развитые страны. Индонезия и Таиланд переживали устойчиво высокий рост. Китай включился в гонку за экономическим ростом в конце 1970‑х годов и быстро достиг высоких темпов роста.
Деколонизация Африки — важный процесс XX в. Однако независимость стран не стала залогом благосостояния. Африканские бедность, нужда и нищета часто становятся классическими примерами для иллюстрации общего для многих развивающихся стран феномена — «порочного круга бедности», когда низкий доход на душу населения не позволяет осуществлять сбережения и инвестиции в масштабах, необходимых для достижения минимальных темпов экономического роста. Африка южнее Сахары была беднейшим регионом мира в XVI в. и остается таковым сегодня, хотя подушный доход в большинстве стран региона, конечно, вырос за эти столетия. В условиях, когда люди не имеют возможности и желания сберегать, низкие доходы предопределяют низкий спрос, а в результате бедные ресурсы и отсутствие стимулов препятствуют инвестированию как в физический, так и в человеческий капиталы, следовательно, производительность труда остается низкой, а значит, и личный доход также будет устойчиво низким. Причин для попадания в «ловушку бедности» немало: ограниченная возможность получения кредита, препятствующая росту сельскохозяйственного производства экологическая деградация, коррумпированное управление, отток капитала, слабая система образования, некачественное здравоохранение, локальные военные конфликты, неразвитая экономическая инфраструктура.
К числу наименее развитых стран (по терминологии ООН к ним относятся страны с очень низким уровнем жизни и слабой экономикой, где люди и ресурсы подвержены воздействию стихий) относятся 34 страны Африканского континента. При этом главной проблемой становится невозможность эффективных инвестиций в экономику этих стран, потому что отдача даже от весьма существенных финансовых вливаний в большинстве случаев не приносит ожидаемых результатов. А. Дитон в книге «Великий побег: здоровье, богатство и истоки неравенства» (2013) исследует вопросы здоровья разных наций в связи с экономикой беднейших стран мира и доказывает, что прямая материальная помощь Запада, оказываемая Африке, по большей части бесполезна. Основной причиной улучшения здоровья в западных странах был не столько рост личного благосостояния, сколько прогресс в коммунальном хозяйстве городов и открытия в медицине. Африка, став главным объектом западной благотворительности, не в состоянии решить свои проблемы с помощью финансовых потоков из–за рубежа, потому что выделяемые транши продлевают жизнь не населению, а коррумпированным элитам, которые, в свою очередь, могут позволить себе не развивать ни экономические институты, ни социальные услуги. Выходит, что даже нет нужды в эффективном сборе налогов с населения, так как деньги сами текут в руки африканских правителей. Нельзя отрицать, что внешняя адресная помощь спасла немало жизней в бедных странах (особенно, если речь идет о медикаментах), но ее эффект нельзя назвать системным: большинство инвестиций редко приводят к усовершенствованию национальных систем здравоохранения, а значит, лишь усиливают порочный круг бедности.
Причины бедности уходят своими корнями в раннее новое время. Сложное сплетение географического и демографического факторов вместе со спецификой развития сельского хозяйства в Африке сформировали социальную и экономическую структуры, которые одинаково неудачно отвечали на экономические вызовы как империализма, так и глобализации.
В 1950 г. министр иностранных дел Франции Р. Шуман предлагает проект интеграции угольной и сталелитейной отраслей Франции и Германии, приглашая к сотрудничеству и других партнеров (его приняли Бельгия, Италия, Нидерланды, Люксембург). В 1951 г. был подписан договор о Европейском объединении угля и стали, предусматривавший отмену тарифов и квот во внутренней торговле между странами–участницами и общие тарифы на импорт из других стран, а также контроль над производством и продажами. После внедрения общих механизмов управления угольной и сталелитейной отраслями в 1957 г. появилось Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), или Общий рынок, предусматривающий постепенную отмену импортных пошлин и квот на все виды торговли между странами–членами, а также замену национальных импортных тарифов общим внешним тарифом в ближайшие 15 лет. Экономическая мечта о «Соединенных Штатах Европы» начинала реализовываться. Пессимистические ожидания относительно будущего Общего рынка не оправдались, переходный период оказался короче ожидаемого, а новые экономические реалии превращали объединяющуюся Европу в важную силу мировой экономики. В 1960 г. европейские страны, оставшиеся за пределами Общего рынка, подписали соглашение о создании Европейской ассоциации свободной торговли (Австрия, Великобритания, Дания, Норвегия, Португалия, Швеция, Швейцария); соглашение имело ограниченное значение, потому что распространялось только на регулирование тарифов на промышленные товары. После нескольких неудачных попыток вступить в ЕЭС Великобритания присоединилась к этому проекту европейской интеграции в 1972 г. вместе с Ирландией, Данией и Норвегией. В 1991 г. было подписано соглашение между ЕЭС и Европейской ассоциацией свободной торговли о создании Европейского экономического пространства.
В 1992 г. все государства, входящие в Европейское сообщество, подписали договор о создании Европейского союза (ЕС). Так называемый Маастрихтский договор определяет три опоры ЕС: экономический и валютный союз, общую внешнюю политику и политику безопасности, общую политику в области внутренних дел и юстиции. Сегодня ЕС — это не только экономическое, но и политическое объединение 28 европейских государств, один из ярких примеров региональной интеграции. Доля ЕС в мировом валовом внутреннем продукте составляет порядка 23%.
Бесспорным экономическим прорывом стало создание общеевропейской валюты — евро. Евро был введен в наличное обращение в 1999 г., сменив европейскую валютную единицу (ЭКЮ), которая не использовалась в наличных расчетах. Евро стал одной из ведущих мировых валют (конкурируя на региональных рынках с долларом США).
Как было доказано французским экономистом Т. Пикетти, фундаментальное неравенство, когда уровень доходности капитала существенно превосходит рост доходности труда, отражает общую логику развития экономики в XX в. Когда уровень доходности капитала значительно превышает показатели экономического роста, оказывается, что рекапитализация имущества, накопленного в прошлом, осуществляется быстрее, чем растет производство и доходы. А значит, наследникам достаточно сберегать часть доходов, полученных с капитала для того, чтобы он рос быстрее, чем вся экономика в целом. В этих условиях наследственное имущество почти неизбежно будет преобладать над имуществом, накопленным в течение трудовой жизни, а концентрация капитала будет достигать очень высокого уровня, который, вполне вероятно, не будет соответствовать меритократическим ценностям и принципам социальной справедливости.
Почему одни страны богатые, а другие бедные? — такой вопрос задают авторы новой институциональной теории Д. Аджемоглу и Дж. Робинсон. В их книге «Почему нации терпят неудачу? Истоки могущества, процветания и бедности» (2012) обобщены современные представления об институциональных возможностях и ограничениях экономического развития. Институциональный подход к рассмотрению проблем экономической истории состоит в том, что существующие объяснения экономических успехов и неудач государств, основанные на географических, этнических, религиозных, культурных факторах, несостоятельны. Аджемоглу и Робинсон утверждают, что как процветание, так и упадок государств обусловлены в первую очередь природой их экономических и политических институтов, доказывая свой тезис на нескольких парных примерах обществ, развивающихся существенно разными путями при практически полном совпадении географических и национальных контекстов (в частности, сравнивая американский город Ногалес с мексиканским городом Ногалес, Северную и Южную Корею, Ботсвану и Зимбабве).
Традиционно под институтами, по определению Д. Норта, понимаются как формальные правила и неформальные ограничения, так и определенные возможности принуждения к выполнению этих правил и ограничений. Продолжая исследование экономических институтов в историко–сравнительном контексте, Аджемоглу и Робинсон дополняют классическое определение такими понятиями, как экстрактивные и инклюзивные институты. Так, экстрактивные экономические институты позволяют немногочисленной элите управлять экономикой государства для собственной выгоды (например, СССР или КНР). А инклюзивные экономические институты обычно открыты для участия, если не всех, то большинства, что позволяет вступать в экономические отношения с возможностью получения прибыли (например, Великобритания или США).
В случае с экстрактивными институтами обычно создаются препятствия для граждан извлекать для себя выгоду из участия в экономических отношениях. Часто экстрактивные институты допускают отчуждение собственности или доходов в пользу отдельных групп населения. Экстрактивные экономические институты обычно поддерживаются экстрактивными политическими институтами, которые охраняют контроль привилегированных групп над экономикой. Для функционирования инклюзивных институтов характерны гарантии неприкосновенности собственности, отчуждение собственности или доходов не допускаются. Инклюзивные экономические институты поддерживаются инклюзивными политическими институтами, которые не позволяют небольшим группам регулировать экономику государства в свою пользу.
Интересен вывод, что экономический рост и расцвет государств возможен в условиях как экстрактивных, так и инклюзивных институтов — разница таится в динамике роста. Экономический рост возможен для государств с экстрактивными институтами, но обычно такой рост недолговечен, а главное — он не ведет к существенному росту благосостояния большинства населения. Государства с инклюзивными институтами способны к стабильному росту, из которого извлекает выгоду большинство населения, следствием чего становятся рост уровня жизни и сокращение бедности. Кроме того, государства с инклюзивными институтами сравнительно легче и успешнее преодолевают внутренние и внешние кризисы, тогда как экстрактивные институты чаще усугубляют кризисы из–за соблазна получить абсолютную власть над экономическими ресурсами.
По сути современное представление о капитализме складывается из четырех главных свойств: право частной собственности, право договора с третьей стороной–бенефициаром, рынки с отзывчивыми ценами и поддерживающие экономический рост правительства. Причем правительственная поддержка капиталистического роста во многом уже свойство «смешанной экономики» государства благоденствия. Г. Ван дер Вее выделил три главные модели послевоенной смешанной экономики: неоэтатистская модель, основанная на создании обширного госсектора, национализации промышленности и централизации банковской сферы (Великобритания, Италия, Франция); неолиберальная модель, основанная на механизмах эффективного рынка с ориентацией на частный сектор (США, ФРГ); модель централизованного согласия, основанная прежде всего на социальном консенсусе в малых европейских странах (Австрия, Бельгия, Нидерланды, Швеция). Несмотря на существенные различия этих моделей, им свойственны некоторые общие черты: важная роль социальных трансферов (пенсий, пособий, социальных выплат), позволяющих обеспечить небогатых или нетрудоспособных граждан; фактическое решение продовольственной проблемы благодаря механизации и химизации сельского хозяйства, сопряженного с разнообразным импортом пищевых продуктов; высокопроизводительная промышленность, требующая образованных и высококвалифицированных людей, увеличивающих производство технически сложных товаров, способствуя диффузии инноваций и потребления; и наконец, превращение сектора услуг в главную сферу занятости. Таким образом, смешанный тип экономики способствует переходу развитых стран к обществу массового потребления, равно как и к постиндустриальной стадии развития, основанной на наукоемких технологиях, информации и знаниях как производственном ресурсе, творческой деятельности человека.
Несмотря на в целом оптимистические оценки развития мирового хозяйства в XX в. (и даже провозглашения лозунга «Прощай, нищета!»), современная экономика доказывает, что идеи справедливого распределения не согласуются с механизмами накопления и капиталистического роста. Вместе с тем относительный рост благосостояния — общемировая тенденция, хотя опять–таки неравенство распределения этого благосостояния становится все более важной проблемой экономического развития мира в ближайшем будущем. При этом современные азиатские вызовы экономическому миропорядку очевидны: если Китай сохранит в ближайшие десятилетия современные темпы роста, то страна превратится в крупнейшее в мире производящее государство, каким оно было в эпоху до Васко да Гамы. Экономическая история сделает полный круг в своем развитии, а грядущая конвергенция откроет новые пути для глобальной конкуренции и сотрудничества.
Доминирующей в западной экономической мысли в XX в. стала
А. Маршалл (1842-1924) соединил теорию классической политической экономии (восходящую к А. Смиту) и маржинализм в «Принципах экономической науки» (1890-1891), ставшей главной книгой нового поколения экономистов, которая заменила «Принципы политической экономии» (1848) Дж. С. Милля. В «Принципах экономической науки» Маршалл анализировал главные факторы, влияющие на формирование цены — спрос, предложение, издержки производства. Он развивал теорию предельной ценности, ввел понятие «эластичности спроса» и «равновесия спроса и предложения». Маршалл подчеркивал роль условий спроса в краткосрочной перспективе, когда предложение на рынке нельзя изменить, в то время как фактор предложения играет роль в долгосрочной перспективе, когда возможно варьировать количество инвестиций в производство для получения большего или меньшего количества продукции. По сути в отличие от классической школы неоклассический подход сместил фокус внимания с производства, важного для периода индустриальной революции, на потребление и обмен, столь характерные для перехода к современному экономическому росту и для становления общества массового потребления. Человек, в логике неоклассического подхода, нацелен на максимизацию «удовольствия» и минимизацию «боли». Вслед за классическим взглядом на экономику, неоклассики разделяли точку зрения, что личные интересы, встречаясь в рамках конкуренции друг с другом, в итоге при условии отсутствия внешних влияний склонны приводить экономическую систему к равновесию.
Неоклассическая экономическая теория традиционно разделяет экономические явления на две сферы исследований: микроэкономику, исследующую поведение и взаимоотношения отдельных хозяйственных единиц (прежде всего индивидуумов, домохозяйств и фирм), и макроэкономику, анализирующую взаимозависимость между обобщенными экономическими показателями в масштабе государств, регионов, континентов (сам термин «макроэкономика» появился в 1934 г. в работах Р. Фриша).
Важным оппонентом неоклассического подхода в экономике стала так называемая австрийская экономическая школа, ярким представителями которой были Ф. Визер (1851-1926), О. фон Бём–Баверк (1851-1914), Л. фон Мизес (1881-1973), Ф. фон Хайек (1899-1992), М. Ротбард (1926-1995). Сложность человеческого поведения, рассматриваемая в контексте динамики рынков, усложняет моделирование экономических процессов. В экономической политике главенство признается за принципами свободной экономики. Представители австрийской школы выступают за защиту свободы заключаемых экономическими агентами договоров и государственного невмешательства в сделки. Однако планы субъектов экономической деятельности весьма разнообразны и, более того, изменчивы, поэтому их согласование возможно лишь благодаря спонтанности конкурентного рынка.
К австрийской школе иногда относят и Й. Шумпетера (1883-1950), изучавшего проблемы динамического развития рыночной системы и факторы, которые обеспечивают прогресс и экономический рост. Шумпетерианство тесно связано с идеей «бури созидательного разрушения». Шумпетер стал одним из первых изучать экономическую динамику, противопоставив ее статическому видению экономики современных ему исследований неоклассического направления. В таком объяснении экономическая динамика опирается на нововведения и технологические прорывы в различных отраслях хозяйства. Результатом любой инновации является изменение как экономических процессов, так и продукции, причем главнейшая роль здесь принадлежит предпринимателям. Именно такой подход добавил к классическим факторам производства — земле, труду, капиталу — новый фактор: предпринимательскую деятельность, которая требует сильной воли и развитой интуиции. Шумпетер разработал модель изменений (инноваций) в экономике, к которым относил: изготовление продукции с новыми свойствами; внедрение нового способа производства; освоение новых рынков сбыта; использование нового источника сырья; проведение соответствующей реорганизации производства.
Так или иначе, значение «невидимой руки» рынка в решении экономических задач признавалось все большим числом экономистов. Редким, но важным исключением в развитии экономической теории стали работы А. Пигу (1877-1959), в которых в 1920‑е годы рассматриваются проблемы развития рыночной экономики — так называемая теория «провала» рынка. Главными причинами несостоятельности рыночного механизма являются: монополия, внешние эффекты (так называемые экстерналии) и проблема распределения доходов. Максимизация прибыли в условиях монополии сопровождается искусственным ограничением производства и завышением цен на товары. При этом некоторые виды экономической деятельности не имеют рыночной цены и оказываются внешними факторами по отношению к развитию рыночной экономики (экстерналиями). Экстерналии могут быть положительными (например, исследовательские разработки, создаваемые в рамках выполнения коммерческих задач), а могут быть отрицательными (например, налог, обусловленный угрозой производства для экологии). Если производство или потребление товара основано на экономии, обусловленной внешними факторами, то в условиях нерегулируемого рынка может возникнуть недостаток этого товара; если же речь идет об отрицательных эффектах, то товар оказывается в излишнем количестве. Общественные блага в рыночной экономике производятся в недостаточном количестве, а рынок приведет к неприемлемому с социальной точки зрения распределению доходов. На первый взгляд, различные несовершенства рынка являются веским доводом в пользу государственного регулирования рынков некоторых товаров, производства некоторых других товаров в госсекторе и в пользу перераспределения доходов. Однако все эти меры также потенциально могут оказаться неэффективными, поэтому при принятии решений в условиях смешанной экономики необходимо использовать принцип второго лучшего, когда следует принимать решение, соблюдать или нет условия оптимального развития, если другие не могут быть выполнены.
Теоретическая экономика (или политическая экономия) оказывала все большее влияние на принятие решений. Главными действующими лицами здесь можно считать Дж. М. Кейнса (1883-1946) и С. Кузнеца (1901-1985). Оба ученых принимали активное участие в решении реальных хозяйственных проблем, при этом активно развивали макроэкономические теории, т. е. рассматривали функционирование экономики в целом как единую систему экономических явлений и процессов. «Общая теория занятости, процента и денег» (1936) Кейнса считается одним из фундаментов макроэкономического подхода. Хотя этот труд современники оценивали как противоречивый и сложный, именно в «Общей теории» Кейнс заложил фундамент современной макроэкономики, ввел в оборот такие понятия, как функция потребления, принцип эффективного спроса, предельная эффективность капитала. Этот поворот стали называть «кейнсианской революцией», указавшей на ошибки классической теории, которая утверждала, что рыночная экономика естественным образом возвращается к состоянию полной занятости ресурсов после временных шоков. Одной из самых влиятельных идей Кейнса стала концепция мультипликатора — коэффициента, характеризующего увеличение национального дохода вследствие первоначальных инвестиций. Логику мультипликатора легко понять на примере: если, заработав 10 долл., человек 8 из них потратил, а 2 положил в банк, то предельная склонность к сбережению составляет 2/10 = 1/5. Банки выдают кредиты в том числе и на сбереженные деньги, возвращая их в оборот, а это значит, что торговцы получают доход, равный сумме кредита, часть из которого могут потратить, а часть вложить в банк.
Под влиянием кейнсианства экономисты доказали пользу проведения макроэкономической политики для долгосрочного роста, избегая инфляции и рецессий. Однако в 1970‑е годы в США произошел структурный кризис, выразившийся в стагфляции, при которой высокая безработица соседствовала с высокой инфляцией. Господство кейнсианства было прервано появлением монетаризма, согласно которому количество денег в обращении является определяющим фактором развития экономики (хотя монетаризм использовал концепцию денежного регулирования, разработанную Кейнсом, включая идею Кейнса о создании Международного валютного фонда).
С. Кузнец в 1934 г. вводит в оборот понятие «национальных счетов», за которым стали развиваться представления о ВВП — валовом внутренним продукте, ставшие далеко не только научным наблюдением, но и политическим индикатором и зачастую даже целью экономической политики. Заметим, что сегодня многие исследователи оспаривают значимость такого показателя, как ВВП, самым известным примером является работа Комиссии по основным показателям экономической деятельности и социального прогресса (так называемая комиссии Дж. Стиглица, А. Сена и Ж. — П. Фитусси), отчет которой уже переведен на русский язык — «Неверно оценивая нашу жизнь. Почему ВВП не имеет смысла?».
Макроэкономический подход опирается на экономическую теорию или, вернее, даже — экономические теории, исследующие проблему выбора в условиях ограниченности ресурсов для максимального удовлетворения потребностей людей. Современная экономическая теория распадается на многочисленные направления, сформировавшиеся в XX в. Поскольку задачей экономических теорий является наиболее целостное объяснение происходящих в экономической жизни реальных событий, для этого разрабатываются хитроумные (в последние годы сильно математизированные) модели действительности.
Экономика настолько изменилась во второй половине XX в., прежде всего от того, что она быстро и успешно восприняла математический аппарат для нужд моделирования сложных экономических процессов. Сформировалась научная дисциплина — эконометрика, опирающаяся на измерение и математическое моделирование экономических процессов. Р. Фриш (1895-1973), основатель журнала «Эконометрика», и Я. Тинберген (1903-1994) стали первыми лауреатами Нобелевской премии по экономике в 1969 г. «за создание и применение динамических моделей к анализу экономических процессов». Обобщающим трудом, описавшим многообразие математических подходов к решению экономических проблем, стала фундаментальная книга «Основы экономического анализа» П. Самуэльсона (1915-2009), за которую он в 1947 г. был удостоен престижной награды Американской экономической ассоциации, а в 1970 г. стал первым американцем — лауреатом Нобелевской премии по экономике. Самуэльсон внес вклад в динамическую экономическую теорию своими исследованиями поведения экономики вне состояния равновесия и ее цикличности. Кроме того, он написал самый известный учебник по экономической теории — «Экономикс», выдержавший уже девятнадцать изданий, и сделавший экономические знания популярными во всем мире.
Если обратиться к динамике роста подушевого ВВП, то можно увидеть, что даже глубокие экономические кризисы не сказывались существенно на общей тенденции к росту (см. график 5). Однако вывод, что экономический рост мира решает проблему бедности, можно назвать поспешным, хотя и популярным сегодня (см. уже упомянутую работу Г. Кларка «Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира»). При этом макроподход, конечно, сталкивается с весьма существенной для любой экономической системы проблемой распределения. Распределение оказывается неравномерным и часто наследуемым, что создает разную степень успешности в экономической перспективе не только для экономически развитых стран, но и для богатейших семей в этих странах в сравнении с остальными.
Мысль о том, что современный экономический рост в XX в. необходимо рассматривать как рост, превышающий темпы демографического прироста, потому что численность населения устойчиво растет, и, следовательно, эффект от увеличения населения должен сказываться и на производительности экономики, была высказана американским исследователем С. Кузнецом. Исследовав статистические показатели экономической динамики 14 государств Европы, США и Японии за 60-летний период, Кузнец сформулировал исторически обоснованную теорию экономического роста. Анализируя распределение доходов населения, он предположил, что в странах, стоящих на ранних ступенях экономического развития, неравенство доходов поначалу возрастает, а затем по мере роста экономики имеет тенденцию снижаться. Это допущение позже легло в основу гипотезы перевернутой С-образной кривой, названной «кривой Кузнеца». Т. Пикетти в книге «Капитал в XXI веке» (2013) на основе статистических данных выступил с критикой такой гипотезы, предположив, что сокращение неравенства, вероятно, носило временный характер и причиной тому было снижение эффективности финансовых инструментов в годы мировых войн.
График 5
Динамика роста мирового ВВП на душу населения в 1950-2010 годах, в долл. 1990 года[29]
Английский экономист У. Филлипс вывел эмпирическую зависимость между ежегодным процентным изменением денежной заработной платы и долей безработных в общей величине рабочей силы в Англии на протяжении 1861 — 1913 гг., изобразив ее в виде кривой. Она имела отрицательный наклон, показывая тем самым обратную связь между указанными двумя переменными. Зависимость первоначально указывала на то, что чем выше безработица, тем меньше увеличиваются зарплаты в денежном выражении, а значит, — ниже рост цен, и наоборот, чем ниже безработица и выше занятость, тем больше прирост зарплат и тем выше темп роста цен. Главное новшество наблюдения Филлипса заключалось в том, что рост зарплаты в денежном эквиваленте может сосуществовать с весьма значительной безработицей.
Первоначальная связь безработицы с изменениями зарплаты постепенно трансформировалась в соотношение между ценами и безработицей, чего легко добиться путем вычитания из показателей темпов изменений денежной зарплаты показателей темпа роста производительности труда. Новая кривая Филлипса по–прежнему имела отрицательный наклон, причем она пересекала горизонтальную линию, характеризующую нулевой темп роста цен — нулевую инфляцию, при норме безработицы для Англии равной 2,5%, а для США — 4%. Это открытие полностью противоречило кейнсианскому идеалу полной занятости без инфляции в качестве цели экономической политики. Стабильность цен и безработица оказались не просто несовместимыми, а конфликтующими целями экономической политики: уменьшение безработицы оказывалось достижимо только ценой ускоренной инфляции, а уменьшение инфляции обычно предполагает увеличение безработных.
Экономическая теория стала напрямую связываться с экономической политикой: в 1960‑е годы кривую Филлипса стали трактовать как график возможных комбинаций темпов инфляции и уровня безработицы, согласно которому политики, вооружившись представлениями об общественном благосостоянии, могут выбирать, что более допустимо — инфляция или безработица. Однако к концу 1960‑х годов накапливалось все больше сомнений в стабильности зависимости Филлипса: обнаруживались значительные фактические различия в соотношении инфляции и безработицы. В конце 1960‑х годов во многих странах инфляция наблюдалась без сокращения безработицы, а в начале 1970‑х годов распространилась стагфляция, когда стагнация экономики и рост безработицы сочетаются с инфляцией. Стало ясно, что нет единой закономерности, а значит, не может быть и общего политического решения, так как не существует одной кривой Филлипса, и правильнее говорить о целой плеяде краткосрочных кривых Филлипса. Главным ответом на эмпирически установленные противоречия стала работа М. Фридмена «Роль денежной политики» (1968).
Теория экономического роста сыграла ключевую роль в осмыслении тенденций развития экономики в XX в. Одним из важных этапов стала теория стадий экономического роста У. Ростоу (1916-2003). Ученый выделил шесть стадий экономического роста (первоначально он писал о пяти, к которым позже добавил шестую). Первая стадия — это «традиционное общество», под которым понимались все без исключения «докапиталистические» общества: главными характеристиками здесь были низкий уровень производительности труда и господство сельского хозяйства с применением ручной техники и властью землевладельцев, иерархической социальной структурой и низким уровнем науки и техники. Следующей стадией Ростоу называл «переходное общество», когда стали возникать предпосылки для резкого ускорения темпов экономического роста (в частности, увеличиваются капиталовложения в производство, появляются новые технологические открытия, «новый тип предприимчивых людей» и централизованное государство). Третья стадия — это «взлет» (take–off) — период промышленной революции, связанный с повышением доли накопления капитала (с 5 до 10% национального дохода) и ведущий к резкому экономическому росту (особенно быстро в промышленности), радикальному изменению методов производства. Важно учесть, что, как показывает исторический опыт, далеко не все страны способны на удачный «взлет» в экономике, особенно в рамках так называемого «догоняющего развития». Вслед за относительно скоротечным взлетом следует четвертая стадия — «период зрелости», которой свойственны бурное развитие промышленности, дальнейшее повышение уровня капиталовложений (до 20% национального дохода), широкое внедрение достижений науки и техники, рост городского населения, увеличение доли квалифицированного труда. Вслед за зрелостью наступает «эра высокого уровня массового потребления» — важной переменой этого этапа развития становится то, что акцент переносится с массового производства на массовое потребление, что приводит к возникновению «среднего класса» и «государства всеобщего благосостояния». Позднее Ростоу описал и шестую стадию экономического роста — стадию «поиска качества жизни», когда на передний план выдвигается духовное развитие человека. Главным ограничением данной модели оказалась линейность: Ростоу настаивал, что все общества должны пройти описанные стадии, хотя сам процесс прохождения может быть разным. С началом применения количественных методов в исторических исследованиях стали появляться опровержения этой теории (в частности, констатация отсутствия фазы «взлета», как ее описывал Ростоу, в экономической истории развитых стран). Теория стадий экономического роста стала важным этапом в осмыслении исторических тенденций экономического развития, но сегодня она уже не является ориентиром и уходит в прошлое вместе с идеей общей для всех стран мира теории модернизации.
Помимо стадиальности в объяснении экономического роста крайне важную роль играет причинность. Сегодня принято выделять два главных подхода к объяснению экономического роста: теория экзогенного роста (Р. Солоу) и теория эндогенного роста (П. Ромер). Существенная разница состоит в том, где искать причины экономического роста (и, в особенности, тех различий, которые наблюдаются в разных странах) — за пределами самой экономической системы или, напротив, внутри нее. В контексте таких размышлений исторический опыт и его понимание приобретают очень важное значение, потому что история становится интересным и полезным экзогенным фактором, который на протяжении долгих лет воздействует на экономическую систему, формируя основания для столь значительных различий, которые нам хорошо известны в современном мире.
Концепция экономического роста вызывала немало критики, прежде всего по той причине, что учитывала производственные макропоказатели. Способом учесть изменение самого человека в новых экономических условиях нового времени стала теория экономического развития, а с ней и измерение индекса человеческого развития (первоначально — индекса развития человеческого потенциала). Один из главных теоретиков экономической теории благосостояния, А. Сен, обратил внимание на то, что если для принятия политических решений индикаторы экономического роста являются существенными, то, с точки зрения жизни людей, они оказываются не слишком показательными. Исходя из этого, был предложен индекс человеческого развития (ИЧР) — интегральный показатель, рассчитываемый для межстранового сравнения уровня жизни, грамотности, образованности и долголетия как основных характеристик человеческого потенциала. Сегодня ИЧР стал стандартным инструментом при общем сравнении уровня жизни различных стран и регионов. ИЧР измеряется от 0 до 1 (чем больше значение, тем выше уровень человеческого развития, например, индекс лидера рейтинга стран за 2013 г. — Норвегии — равен 0,944) и включает три вида показателей: 1) ожидаемая продолжительность жизни; 2) уровень грамотности населения страны (исходя из среднего количества лет, потраченных на обучение) и ожидаемая продолжительность обучения; 3) уровень жизни, измеряемый на основании данных о валовом национальном доходе на душу населения (по паритету покупательной способности в долларах США).
Динамика индекса показывает, что несмотря на различные начальные условия (страны ОЭСР в начале XX в. были существенно впереди остального мира), темпы роста человеческого развития достаточно велики (см. график 6).
Одной из форм влияния истории на развитие историко–экономических процессов и различие их проявлений являются институты. По определению Д. Норта (1920-2015), институты включают в себя как формальные правила и неформальные ограничения (например, неписанные, но общепризнанные нормы поведения, достигнутые соглашения, внутренние ограничения деятельности), так и определенные характеристики принуждения к выполнению таких правил и ограничений. Образно говоря, институты — это правила игры, будь то закон или обычай, которые признаются участниками. Тем самым люди и их решения напрямую зависят от отношений в обществе, которые могут изменяться вместе с «правилами игры». Важным вкладом в понимание экономического развития стали работы экономистов–институционалистов, в центре внимания которых оказались так называемые трансакционные издержки, иными словами, стоимость эксплуатации экономической системы (от частной собственности до контрактных агентских отношений), которая может сильно различаться от страны к стране.
График 6
Человеческое развитие в мире в 1870-2007 годах[30]
** ОЭСР — страны, входящие в Организацию экономического сотрудничества и развития (OECD).
По сравнению с неоклассической теорией неоинституционализм добавляет к размышлениям о развитии экономической системы целый ряд дополнительных ограничений, обусловленных институциональной структурой общества и сужающих поле индивидуального выбора. Получается, что человеку свойственна ограниченная рациональность, потому что в реальности никто не обладает всей полнотой информации, что сказывается как на издержках, так и на решении о необходимых усилиях в каждой конкретной ситуации экономического выбора. Вместе с тем преследование собственного интереса вполне может доходить до вероломства или так называемого оппортунистического поведения, подразумевающего возможность нарушения экономических договоренностей. Если сторонники неоклассической теории в экономике предполагают, что экономика действует в условиях совершенной конкуренции, а любые отклонения расцениваются как «провалы рынка», с которыми можно бороться, например, с помощью государственного вмешательства, то приверженцы неоинституционального направления настаивают на том, что государство имеет ограниченные возможности влияния, поскольку также не обладает полной информацией и не имеет теоретической возможности ликвидации все тех же трансакционных издержек. Тем самым, если и говорить о роли государства, то сравнивать нужно не теоретическую модель конкуренции с конкретной экономической программой, а конкретные альтернативные экономические программы.
В рамках исследования тенденций развития в послевоенном мире стала обсуждаться концепция постиндустриального общества. Заметим, что, несмотря на существенный интерес к социальным переменам в обществе второй половине XX в., данный подход отталкивается именно от экономического сдвига, суть которого состоит в том, что научно–техническая революция и существенный рост доходов населения сместил приоритет от преимущественного производства товаров к преимущественному производству услуг. В такой ситуации все большее значение приобретают информация и знания, которые становятся производственным ресурсом. Так, к примеру, научные разработки становятся главной движущей силой экономики, а наиболее ценными качествами в экономике нового типа становятся уровень образования и профессионализм человека. В работе «Грядущее постиндустриальное общество» (1973) Д. Белл (1919-2011) описывает три технологические революции, повлиявшие на структурные изменения в экономике и обществе: в XVIII в. — изобретение паровой машины, в XIX в. — распространение электричества и новые открытия в химии, а в XX в. — создание и широкое применение компьютеров, с которыми началась информатизация ключевых процессов экономического развития. Таким образом, эволюция технологий прошла путь от трудоемких к капиталоемким и далее к наукоемким.
Поделиться книгой: