Жизнь в четырех собаках. Исполняющие мечту

Айна днями напролет отсыпалась на кровати в зале, в кухню наведывалась изредка, чтобы удостовериться, в порядке ли малыши и для проформы их облизать. Она заглядывала в манеж, носом пересчитывала щенков, со знающим видом массировала языком животики и подлизывала попки.

Чтобы покормить деток, приходилось укладывать Айну на паркет и держать за туловище, ноги и голову. Ей не нравилось, когда щенята сосали молоко.

На одиннадцатые сутки молоко у Айны подернулось кровью и практически иссякло. Ничего хорошего данный поворот событий не сулил. Ветеринар диагностировал у Айны мастит и сказал, как лечить болезнь (позже мастит она благополучно поборола). Что касается щенков, то первые два дня по совету ветеринара мы пробовали давать им коровье молоко с яичным желтком и медом. У кобеля после еды начинались судороги в животе и нижних конечностях. Сука в итоге вообще отказалась есть новую пищу. На третий день я купила молочную порошковую смесь для грудных детей. Судороги у кобеля прекратились. Он послушно высасывал из бутылочки положенную порцию. Сука человеческое детское питание восприняла без энтузиазма и ела неохотно, мало. На третий день от человеческого детского питания у щенков раздуло животики. В клубе собаководства, куда я в испуге позвонила, сказали, что детская смесь для собак неприемлема. Она провоцирует к месяцу рахит, который в дальнейшем оставляет неизгладимый отпечаток на качестве экстерьера собаки.

На меня нахлынуло отчаяние, подобное смертоносному тайфуну. Я присела у манежа со щенками, и боль пронзила сердце. Малыши оголодали до такой степени, что не ползали и не пищали.

Лишь спустя годы одна борзятница, которой впоследствии предстояло стать доброй феей моей «борзой» судьбы, рассказала, как выкормила коровьими сливками помет из девяти борзых щенков, начиная с первого дня их жизни. Ставши взрослыми, эти борзые не имели недостатков в экстерьере и прожили большую жизнь.

Но тогда мне это было неведомо.

И в тот день, лихорадочно и панически размышляя над проблемой кормления малышей, я вдруг с уверенностью подумала, что в наши дни учеными уже должно быть изобретено искусственное сучье молоко.

Целый день ушел на звонки в зоомагазины в поисках порошкообразного сучьего молока. Я убедилась, что оно и впрямь создано и производится промышленно, но в каждом магазине мне отвечали, что в наличии молока нет. В конце дня мои телефонные атаки увенчались победой. В заначке одного центрального зоомагазина имелось как раз три пакета молока, которых хватало моим щенкам до исполнения полутора месяцев. Цена била по карману, но жизнь бесценна. Денег по сусекам наскребла.

Щенячьи дела пошли на поправку. Детки с удовольствием сосали из импортных детских бутылочек разведенное кипяченой водой сучье молоко. Мне оно тоже понравилось на вкус — некий жирный кальций, в котором ощущается сочетание энергии и строительного материала. Витамины и минералы в нем, согласно списку на этикетке, были представлены в исчерпывающем перечне и количестве. Детки подросшими пастями аппетитно трепали соски с маленькими дырочками. По мере роста щенков дырочки я увеличивала ножницами.

Стул борзой малышни наладился и стал таким правильным, каким не был даже при материнском вскармливании. Размеры животиков пришли в норму.

Айну искусственное сучье молоко заинтересовало. В первый же день она обнюхала стоявшую на столе чашку с разведенной смесью (с учетом роста Айны ее голова возвышалась над столом), попробовала белую жидкость на язык и в знак одобрения вильнула правилом.

Отныне Айна почти совершенно отстранилась от дел. За собой закрепила лишь регулярный пересчет деток и нежные кратковременные свидания с ними. Девочка бесстыдно и счастливо бездельничала, чего нельзя было сказать обо мне и маме. Мы сутками занимались с пометом, поочередно и посменно. У меня — утренняя, вечерняя и ночная смены, у мамы — дневная, так как днем я работала. Местом моего постоянного обитания стала кухня. Редкие часы я спала в кресле, трансформировавшемся на ночь в кровать.

Со мной добровольно ютилась кошка Машка, не спускавшая с манежа любящих глаз. Когда мы с мамой доставали щенков и клали себе на колени, она запрыгивала к нам и терлась о нежную шерстку маленьких борзых, мурча им детские сказки.

Сармат вел себя тише воды и ниже травы. Чтобы не мешать мне в уходе за щенками, он мужественно сторонился любимой кухни, где плодились милые его обонянию и желудку съестные припасы. Иногда мальчик не выдерживал и заглядывал ко мне, испрашивая разрешения войти. Я кивала. Он заходил, с интересом разглядывал в манеже наследников и следом с мольбой всматривался в мои глаза: «Меня, кобеля, не забыла, хозяйка? Любишь? По-прежнему?»

Я убеждала Сармата в неизменности чувств, используя слова, поцелуи, поглаживания, расчесывание псовины и выдачу ощутимых порций его излюбленных блюд.

Сына приходилось от манежа прогонять, чтобы делал уроки. Ребенок часами наблюдал за щенками. Муж с работы стремился домой — на кухню. Но не пища манила моего мужчину, а содержимое манежной загородки. Он рассматривал щенят, щекотал им животики, а они игрались с его пальцами, обхватывая крошечными лапками, и цеплялись за них розовыми коготками.

Через две недели после прибавления в нашем семействе хозяйка суки, повязанной с Сарматом вслед за Айной, сообщила, что у них тоже появился приплод. 21 апреля ее девочка разрешилась шестью щенками: двумя девочками и четырьмя мальчиками. Мать и дети чувствовали себя хорошо. Все новорожденные были изумительным повторением Сармата.

Позже их без проблем актировали и выдали родословные.

Две первые недели жизни щенков для нас пронеслись, как один день. К концу второй у деток прорезались веки и приоткрылись глаза. Щенки поумнели и теперь отправляли естественные надобности в конце манежа, противоположном месту сна. Они просыпались и спешно топали к намеченной цели. Управившись, ребятки возвращались в чистое гнездышко.

«Топали» — сильно сказано, поскольку перемещение деток по манежу было бесшумным и выглядело комично. Девочка была округлой, бочковатой, и каждый порыв вперед опрокидывал ее набок. Она быстро поднималась на непослушных ножках и тут же падала на другой бок. Снова встав на лапы, существо что-то со злостью выговаривало себе под нос. Ее монолог был похож на пискливый рык с суровым звучанием. После самокритики девочка, напрягшись ножками, совершала по направлению к туалету смешное подобие прыжка. Тот снова заканчивался падением на бок, но туалет неуклонно приближался. Добравшись, детка со знанием дела приседала на задних ножках. Освободившись от излишеств организма, она преодолевала обратный путь в том же духе.

Кобель двигался иначе. Он был крупнее сестры в полтора раза. Грудь его напоминала бочку, приплюснутую с боков. Та спускалась значительно ниже локотков и мешала движениям щенка. Он выбрасывал перед собой передние ноги, к ним подтягивал тяжелое туловище и непомерно длинные задние ноги, поджатые под себя. Перемещение напоминало запланированную тренировку конкретно плечевых мышц. Неуклюже исполнив связанный с туалетом ритуал, кобель при помощи передних лап разворачивался на заднице и подтягивался в обратном направлении, не видоизменяя специфики своей миграции.

Сыну уже не раз били попу за чрезмерное внимание к щенкам. Он прилипал к манежу, будто намазанный крепким клеем, а об уроках забывал.

К трем неделям глазки у щенят совершенно раскрылись, и на нас глянули две новые, еще несмышленые души. Младенческая мутность роговицы оберегала маленькие глазки от шокирующей внезапности лицезрения большого мира.

Мне и маме стало веселей. Мы с интересом кормили из бутылочек детей, заглядывая в их потешные глазенки.

Мальчик смотрел прямо, не мигая, будто стремился постичь суть каждого предмета и каждого явления в отдельности, а уже затем познать их во взаимодействии. В нем чувствовались степенность и основательность.

Глаза девочки, напротив, хотели охватить все и сразу. Она упорно намеревалась объять необъятное: с ходу и одним махом понять систему предметов и явлений, а попутно разобраться в их частностях. Такой комплексный, системно-аналитический подход гораздо труднее и требует незаурядных умственных способностей, но она была сукой и не сомневалась в своих женских талантах. Степенности и основательности крошечная борзая сука не признавала. Она спешила жить!

Ее братец вцеплялся когтями в бутылочку с вкусным молочком и глазел на ту с неотрывным подобострастием. «Молоко льется в рот из бутылки. Понятно: бутылка — источник питания», — философствовал кобель.

Сестренка во время еды успевала подержаться за бутылочку, за людские руки, пару раз выплюнуть соску, осмотреться по сторонам, состроить людям глазки, погримасничать, с разных ракурсов обозреть человеческие лица. Она напоминала маленькую обезьянку. Допив молоко, сука точно знала, что его готовят и наливают в бутылку люди и что именно они — ее кормильцы. Сделав указанный вывод, девочка старалась понравиться нам с мамой и установить с нами контакт. «Следует держаться не столько за бутылку, сколько за руки, ее дающие», — убежденно думала девочка и ставила первой целью душевное сближение с живыми существами, ее кормящими. Внутренне она не одобряла недальновидного братца, ошалело цеплявшегося за неодушевленный стеклянный предмет.

После опустошения бутылочек с молоком детки засыпали на моей или маминой груди. Их слабенькие головки прятались по бокам наших шей — льнули к материнскому теплу, которое давали мы щенкам. Касание и ощущение близости крошечных, беззащитных щенячьих тел несло благодать, которая успокаивающим облаком окутывала наши с мамой сердца. Во вселенной воцарялись покой и благоденствие.

Мне не терпелось расцеловать щенков с их рождения, но я не имела права подвергать риску неокрепший иммунитет малышей. Свою нетерпеливость я смогла превозмочь до момента, когда у деток открылись глазки.

Кобелек не ответил взаимностью на мои поцелуи и хмуро смотрел прямо в глаза, стараясь сообразить, какие я преследую цели, опасны для него мои губы или нет. Пользы от человеческих чмоканий в нос он не усмотрел, но и вреда тоже. Кобель себя целовать позволял, но его мордашка при этом принимала сосредоточенное выражение.

Сука поцелуи восприняла с живым интересом. Она куснула мои губы первыми появившимися зубками, обнюхала их и уперлась в мое лицо испытующим взором. Своей изучающей меня реакции сука не меняла два дня.

На третий день девочка наконец поняла, что у кормилицы свои причуды — правда, диковинные, но исполнить их нетрудно. Она лизнула меня в губы, отвечая на поцелуй, и я пришла в неописуемый восторг. Мой эмоциональный всплеск не оставил девочку равнодушной. Она подалась ко мне, и страстные слюни ее малюсенького язычка покрыли все мое лицо. С тех пор мы взахлеб целовались днями напролет. Но первый поцелуй девочки решил мою судьбу. Я испытала непреодолимую потребность в этой маленькой борзой суке и ощутила невозможность существования без нее. Во мне просыпалась большая любовь!

Растя щенков, я заставляла себя не думать о предстоящем расставании с ними и о их будущих владельцах.

Душевные страдания, вызываемые мыслями о разлуке, были настолько невыносимыми, что я выметала эти безрадостные думы прочь — из головы, из квартиры, из жизни. Огромным усилием воли я уничтожала гнетущие душу мысли и одержимо мечтала об ином…

Безысходно страдая, я не знала тогда, что сильно желаемое способно материализоваться.

К трем неделям со дня рождения щенков стало понятно, что правило кобелька не обретет нормальные формы. Мой массаж дал определенные результаты: хвост не подгибался к животу. Ему было далеко до прямизны, он отставал в росте (был на треть короче нормы) и плохо сгибался. Меня одолевали переживания за судьбу кобелька. Над его недостатком могли всю жизнь посмеиваться окружающие и даже новые владельцы. Люди попадаются разные, хорошие — нечасто. «Щенок, хоть и мал, но все понимает, и осознание дефекта написано на его мордашке», — терзалась я.

Когда у мальчика полностью открылись глаза, я увидела в них недоумение обреченного. «Почему я до сих пор жив? Как скоро наступит конец?» — С этими мучительными вопросами щенок просыпался и засыпал. Генетическая память твердила ему, едва рожденному, что с ним непорядок и надо приготовиться к неминуемой смерти. Он — брак, брак уничтожают. В ожидании неминуемого конца маленький кобель безропотно прожил три долгих недели. Ну что он мог поделать? Ничего!

Я не преувеличиваю, когда пишу так. Животные чувствительны не меньше нашего, а некоторые из нас (я, например) способны воспринимать их чувства.

Представьте ужас, вернее, жуть, с которой малыш жил, и вообразите на секунду — всего лишь на одну секунду! — как от леденящего душу страха сжималось его маленькое сердечко…

Он ждал своего часа…

Иногда в нем начинала трепетать надежда, но гены упорно твердили, что расплата грядет, и свою короткую жизнь несчастный щенок был вынужден воспринять как бесконечно малую, необъяснимую отсрочку на неизбежном пути Туда. Сознавая свой злой рок, он ценил каждый миг жизни и ее главный подарок — любимую и любящую сестру.

К трем неделям мальчик достаточно подрос, чтобы мы могли заняться исправлением его хвоста. Наш ветеринар, который в день рождения щенков заверил, что правило кобелька со временем можно будет выровнять путем операции, стал всячески уклоняться от контакта, услышав, чего мы от него хотим. Нашли другого. Новый Айболит осмотрел моего питомца и заявил, что операции по выпрямлению хвостов он делал, но не рискнет заниматься этим со столь дорогой породой. По его рекомендации я обратилась в одну из ветеринарных лечебниц.

Сильное майское потепление вытеснило прохладу ранней весны. На заре я положила в сумку бутылочку с водой, завернула в пеленку кобелька и поехала с ним в противоположный конец города, где находилась ветклиника. Весил тогда мальчик полтора килограмма, а его оставшаяся дома сестренка — один килограмм.

Добирались автобусом. Путь долгий: около двух часов в одну сторону. Всю дорогу щенок не сводил с меня осознанного, испуганного и одновременно доверительного взгляда. Он схватил лапами мой палец, засунул себе в рот и сосал его всю дорогу. Высвободить палец не было никакой возможности — щенок только крепче сжимал челюсти. «Пальчик не отдам. И не проси. Мне с ним не так боязно…» — внушал мне мальчик.

Чтобы бороться с волнением, щенок нуждался в живом тепле, участии и нашел их в моем пальце. Он не доверял своей судьбе, но верил мне.

Дежурному ветеринару борзой малец явно приглянулся. Мужчина вертел его в руках и так и эдак. Он восхищался живым комочком, напоминавшим маленького медвежонка, и поражался шелковистой мягкости его шерстки. Врач зарылся в коротенькую псовину пальцами и назвал щенка «живой плюшевой игрушкой» — он никогда раньше не видел столь маленьких борзых. Взглянув на хвост, ветеринар направил нас на рентген в человеческую больницу. Та находилась на приличном удалении от ветеринарной клиники. Мы вновь поехали.

Врачи в больнице отнеслись с пониманием и рентген сделали. Предварительно они бережно прикрыли тяжелой подушечкой мужское достоинство мальчика. Мы попали в большую очередь — были десятыми, и за нами скопилось много народа. Люди не сетовали и не удивлялись, что занимают очередь за щенком. Болезнь сближала живые существа и уравнивала их права на земле. Лишь во второй половине дня мы снова попали в ветклинику.

Ожидая приема, я осмелилась взглянуть на рентгеновский снимок. До того момента мне не удавалось заставить себя посмотреть на просвеченный хвостик кобелька. Снимок навеял тоску безысходности. Я не медик, но только дурак не разберется в очевидном. Довести хвост до нормы нельзя было в принципе. Все же… хотелось услышать мнение врача.

Дежурный ветеринар, обозрев рентгеновскую бумагу, велел ожидать, пока соберется консилиум. Персонал клиники заметил мое теплое отношение к щенку и пытался помочь. Появились еще два врача. Совещались втроем в закрытом кабинете. Время тянулось медленно и говорило не в нашу пользу.

Кобелек не ел и не пил с утра. Я предложила ему воду из бутылочки. Он оттолкнул лапкой стеклянную емкость, но с жадностью, не терпящей возражений, снова захватил пастью указательный палец моей левой руки и неистово принялся сосать. Мальчик держался за палец прочно, как утопающий держится за соломинку, и оторвать малыша от пальца у меня не поднялась рука.

Наконец двери совещательной комнаты распахнулись, и последний лучик моей надежды умер в потупленных взглядах врачей.

Они говорили долго, и постепенно смысл произносимых ими слов дошел до меня целиком……хвост, хоть трогай его, хоть нет, безусловно, вырастет короче обычного. В средине правило можно поправить — выровнять изгиб. Но хвост все равно останется, как палка — негибким и неэластичным. Для операции щенок слишком мал и может не вынести наркоза. Лучше осуществить хирургическое вмешательство ближе к двум месяцам. До того времени мне предлагалось подумать.

Два доктора-мужчины удалились по делам, а сердобольная женщина-врач захотела пообщаться со мной наедине. Она поставила кобелька на металлический стол и заговорила мягко и проникновенно. Посоветовала мне продолжать делать массаж хвоста и привязывать к нему ровную палочку для выпрямления, иначе к двум месяцам он окончательно закостенеет в согнутом положении. Женщина выпрямила пальцами хвост и показала правильные приемы массирования. Кобелек заверещал от боли. Сердце мое чуть не выскочило из груди, которая сделалась раскаленной печью.

Ветеринар, с сочувствием поглаживая щенка по спинке, честно растолковала мне сложившуюся ситуацию: «Ему будет больно, но постепенно он к боли привыкнет. В процессе роста с вашей помощью хвост станет более или менее ровным. Думаю, до двух месяцев время у вас есть. К этому сроку и боль пройдет, и хвост приобретет приемлемую форму. Атам, если захотите, приедете к нам. Посмотрим, что можно будет сделать. Но вы должны принять, что в любом случае ваша собака экстерьерной, выставочной не будет. Кобелек уродился племенным браком». Женщина пристально посмотрела мне в глаза и мягко добавила: «Ваш борзой малыш вполне здоров. Поверьте, здоровье наших питомцев — главное, и оно важнее всех выставочных оценок».

Вышли двое докторов-мужчин, что принимали участие в консилиуме. Лица напряженные. Спросили, что я решила делать со щенком?

«Растить и любить», — ответила честно. Слова вырвались сами собой. Ветеринары с легкостью вздохнули, их лица расслабились, и на них зажглись отрадные улыбки.

Тот день преобразил мое мироощущение и заново открыл основные ценности сущего: жизнь и здоровье. В продолжение дня я сталкивалась с болью и смертью людей и животных.

В больницу, где делали рентген, при мне привезли умирающего ребенка. Безутешная мать не выпускала из ладоней детскую ручку. Медсестрам пришлось насильно разжать руки женщины, чтобы отправить ребенка в операционную.

На рентген доставили травмированного в аварии мужчину, которому предстояла ампутация ноги.

В ветлечебнице ожидал исхода тяжелейшей операции владелец маленькой собачки, которая боролась под капельницами за жизнь. На мужчине не было лица — одни глаза, как льдинки, полные застывших слез.

Из лечебницы на подкашивающихся ногах уходили мужчина и женщина, уводя большую породистую собаку, вернее, живой ее скелет. У мальчика после пироплазмоза развился цирроз печени, болезнь была неизлечима, и ему оставалось недолго жить. Я видела, как уже в машине, на заднем ее сиденье, хозяйка заключила кобеля в объятия и рыдания сотрясли ее тело. В памяти сохранилось посеревшее, отрешенное лицо хозяина кобеля. Мужчина стоял у раскрытой дверцы автомобиля, бездумно шаря руками по кузову машины. В ту минуту мужчина не помнил, где он, что нужно делать, и лихорадочно соображал. Я видела и глаза собаки — детские, растерянные, потрясенные, прекрасные…

Мой плембрак, прижимавшийся к груди через намокшую за день пеленку, был здоров. Врожденный физический недостаток не мешал ему жить и радоваться жизни. Что еще нужно? Ничего!

Нам с ним светило доброе солнце. Путь в будущее был открыт. Безоблачное голубое небо приближающегося лета во всю ширь раскинулось над нашими головами. Теплый ветерок ласково трепал шерстку моего малыша: «Не горюй, дружок. Все образуется. С красоты воды не пить. Удачной судьбы тебе, крошка!»

Для себя я твердо определила, что оперировать хвост щенка никому не позволю и оставлю кобелька в семье. Буду сама стараться выпрямить хвост, чтобы его дефект, когда мальчик вырастет, не бросался в глаза, а кобель не испытывал комплекса неполноценности.

Весь обратный путь щенок опять, как соску с молоком, трепал мой указательный палец, молниеносно пленив его при посадке в автобус. От воды по-прежнему отказывался, равнодушно взирая на бутылочку, которую я ему протягивала.

Лишь под вечер мы вернулись к родному очагу. Первой нас встретила Айна. Она чуть не сбила меня с ног. Я наклонилась и дала ей понюхать сына. Айна принялась лизать его, не давая нам шагу ступить с порога — извелась, измаялась, ожидаючи. За ней стояла мама и рассказывала, что в наше отсутствие Айна, как обычно, пришла к манежу пересчитать щенков. Не досчитавшись одного, она разразилась воплями негодования, стала искать сына по квартире: пересмотрела и перенюхала все уголки и закутки, перерыла подушки. Не найдя, подскочила к маме и потребовала объяснений. Она вопросительно заглядывала в мамины глаза, жалобно скулила и настойчиво топотала. Мама рассказала Айне, куда и зачем мы поехали, и обещала, что скоро вернемся. Кивнув в знак понимания — она часто проделывала подобное, — Айна заметалась от мамы к двери и обратно. Она неутомимо курсировала между ними вплоть до нашего приезда.

Дочь Айны, по словам мамы, если не брать во внимание кормления, сладко проспала целый день — как чувствовала, что врачи братца не обидят, да и я не дам.

У сына начались каникулы, и он разделял с мамой и Айной переживания в ожидании нашего возвращения. Когда мы вошли и сын удостоверился, что с кобельком все хорошо, радости ребенка не было границ — она проникла даже в воздух квартиры и создала в ней радостную микроатмосферу.

Я обтерла кобелька влажной тряпочкой, подсушила полотенцем и положила в манеж, чтобы в привычной обстановке малыш поскорее пришел в себя. Он моментально прижался к видящей сны сестре и уснул.

Мама и сын внимательно выслушали мой отчет об испытаниях прошедшего дня, связанных с ними волнениях и моем железном намерении оставить в доме второго кобеля. К нашему с сыном бесконечному удивлению, мама не возмутилась и не воспротивилась, более того, собралась помогать в выращивании еще одной борзой. Ребенок тоже меня поддержал: сказал, что поступаю правильно.

Нельзя забывать, что я и муж работали и большую часть суток с собаками находились мама и сын, поэтому их согласие имело существенное значение.

Пришедший с работы супруг несказанно обрадовался исходу нашей поездки — решению не расставаться с кобельком. Подозреваю даже, что он втайне надеялся ня такой исход. Ведь муж грезил об этом кобеле, и тот таки повторил его любимую Айну. Но в своих видениях он представлял кобеля своим, а не переданным в чужие руки. Его мечта, на которую он уповал, была взлелеяна многими годами томительного ожидания и… исполнилась.

Супруг светился от счастья. Я разделяла его чувства. Омытое слезами радости, сердце билось лениво и спокойно, как бьется о песочный берег волна голубой и прозрачной воды перед наступлением штиля. Но до полного штиля было еще далеко. Судьба второго щенка не давала покоя. Мое существо терзалось: сделать половину дела — все равно, что не сделать дела вовсе. Идиллия моего сердца, чтобы состояться, требовала маленькую суку. Не понимая до конца себя и свое состояние, с мятущейся душой я отпустила ситуацию на самотек. До поры до времени…

С момента рождения щенков я переехала жить на кухню. Мама с сыном ночевали в зале, а муж в комнатке сына.

Ложась спать в те судьбоносные сутки, которые по-настоящему подарили нам сына Айны, я поймала себя на ощущении тревоги, и ночью кобелек заболел. Симптомы указывали на кишечную инфекцию. Его маленький желудок не желал удерживать молочную смесь. Всю ночь я спасала борзого ребенка порошками антибиотика и кишечных бактерий (из капсул), смазывая ими его малюсенький язычок. Щенок был постоянно при мне. Он стонал и глядел, не мигая, в мои глаза.

За окном царила черная ночь. Мы с малышом были вдвоем в этой жуткой ночи. Но еще существовал лунный свет, и он не сдавался перед натиском Тьмы. Каждая клеточка моего тела просила, молила за малыша, и светлое сияние луны проникало сквозь лоджию в кухню. Оно создавало таинственные лунные тени, и те скользили по потолку. Эти подружки лунного свечения сочувствующе перешептывались в глухой тишине неопределенности и в знак поддержки своим нежным сумраком дарили нам покой. Лунные блики ласкали наши тела, и их блеск был светочем надежды в сгустившейся над нами Тьме.

Периодически усталость заставляла меня снимать мальчика с груди, на которой он лежал, и класть рядом на кресло-кровать. Я делала это украдкой, когда он затихал. Но не тут-то было! Щенок в мгновение ока приходил в себя и с громкими стонами карабкался обратно на мою грудь. В его пронзительном голоске кричали боль, обида и… любовь. Ко мне! Я еще ничего не успела сделать, а меня уже любили…

Любовь — величайший дар небес, самое лучезарное чувство. И ответить на него — значит испытать лучшее, что есть на земле. Любовь — благодать.

Зависимое и беззащитное, маленькое и слабое, живое создание отдавало мне — большой и сильной — ценнейшее, что в нем было: свое благо. Взаимность не преминула родиться в моем сердце.

Мальчик был на краю жизни. Изможденный болезнью, он не кричал, а едва слышно поскуливал. Теряя силы от боли, борзой ребенок все же находил их в себе, чтобы послушно слизывать лекарство и запивать его сладкой, теплой водичкой из бутылочки. Холодными лапками он обнимал уже не саму бутылочку, а мои руки, державшие ее. Накануне рассвета дитятко крепко заснуло.

Его сестренка безропотно пропустила ночное кормление, погруженная в переживания за братика. Она лежала в манеже, свернувшись клубочком. В положенный час открыла умные глазки, приподняла ушки, выразительно подергала носиком: «Молочком не пахнет, но и братик не плачет, дышит ровно, спит. Ну и славно. Я тоже плакать не буду. Сосну пока часок-другой».

Я до сих пор уверена, что болезнь кобелька была вызвана накопившимся от рождения стрессом, и тот вырвался наружу. Малыш храбро мирился с голосом генов, отважно покорялся недоброй судьбе, смело не чаял будущего. Но, ощутив однажды душой, что отныне его жизни ничего не грозит, обессилел. К такому сказочному повороту судьбы крошка готов не был. Тут на помощь пришла я. Океаны эмоций и ураганы желаний пробудила в нем моя ночная забота. На грани между жизнью и смертью собачье дитя полюбило меня — существо человеческое. Оно доверилось мне беспредельно и бесповоротно.

Когда ночь кошмара миновала и на улице забрезжил рассвет, я тоже любила. За что-то Бог наградил меня еще одной любовью, а кто-то внутри меня — не я — благосклонно твердил: «Жизнь дана на добрые дела. От добра добра не ищут». Было чудно. Я слушала незнакомый внутренний голос, плавая в полудреме. В тишине квартиры тикали часы, но они не заглушали невидимого собеседника. Шептания стихли, и мое нутро окатила волна безмятежности и благодати. Усталость прошла. Словно омытая святой водой, я наполнилась энергией для дел благих.

Утром, когда истерзанные ночными волнениями домашние сгрудились в кухне, на часах пробило семь. Оживление семьи разбудило щенков, и вдвоем они заголосили: одна в манеже, другой на моих руках. Характер издаваемых обоими звуков был хорошо знаком. Мама и я схватились за бутылочки и начали кормить деток. Муж и сын наблюдали за нами.

Бутылочки разом опустели, а мы задержали дыхание. Взгляды были прикованы к кобельку. Не выпуская из лап опустевшую стеклянную емкость, он поглядел на нее сбоку и неуверенно почмокал соску. Молоко не полилось, и щенок обиженно захныкал. Рискнули — налили еще половину порции. Кобелек с аппетитом выпил и… его не вырвало. Мы приглушенно дышали, не сводя с малыша испытующих глаз. Он довольно зевнул и прикрыл веки. Наше дыхание зашумело, участилось и выровнялось — мы убедились, что лечение подействовало. Я положила мальчика в манеж к сестре. Не просыпаясь, они сдвинулись и уткнулись друг в друга носиками.

Я занялась делами, а супруг продолжал стоять у манежа и смотреть на щенков. Лицо его помрачнело, и мне тоже сделалось не по себе. Заглянув за загородку, я совершенно упала духом. На пеленке посапывали два одинаковых по размеру щенка, а еще вчера утром брат обгонял сестру на одну треть веса и выглядел значительно крупнее девочки. В следующее кормление взвесили малыша и обнаружили, что за сутки он потерял полкилограмма и весил один килограмм, как сестра. Муж приказал кормить мальчика до отвала, и… это стало пожизненной семейной традицией. Малыш быстро пошел на поправку, повеселел.

К сожалению, мне приходилось постоянно омрачать жизнерадостный настрой молодого кобеля. Я всерьез — как научила женщина-ветеринар — взялась за выправление хвоста.

Было время, Айне ее борзую грудь опускала, а теперь планида всучила мне борзое правило. Сразу после выздоровления мальчика я с зеленой тоской обозрела букву «Г» (это я о форме хвоста) и почесала затылок: тяжелая задача выпрямить такое правило. Но делать нечего — приступила.

По многу раз на день я массировала хвост в месте излома, на ночь накладывала на него шину из плоской деревяшки, плотно приматывала бинтами, но так, чтобы не препятствовать нормальному кровотоку. Хвост постепенно вытягивался в линию, с горбиком посредине. Горбик был небольшим, поэтому со временем отросшая псовина визуально замаскировала этот недостаток, как и недостаточную длину кобелиного хвоста.

Все процедуры оказались очень болезненными для мальчика. Он верещал первые дни, кричал впоследствии, плакал на исходе второй недели и стонал до двух месяцев. Такой срок отпустила врач, и я в него уложилась, скрепя сердце и стиснув зубы.

«Зато никто не сможет насмехаться над кобелем — попросту ничего не будет заметно». Эта утешительная мысль двигала мной и давала силы каждый раз, когда я причиняла щенку нестерпимую боль.

И по сей день — спустя годы — борзятники при первом взгляде на Наяна не замечают его дефекта, ошеломленные монументальными размерами кобеля. Простые люди вообще не видят в хвосте недостатков. А главное — никто и никогда не касается этого вопроса и не ранит обидными словами мою борзую громадину с устрашающей звериной внешностью и душой ангела. Мальчик не чувствует себя ущербным. Он уверен в себе и давно забыл про душевные и физические страдания, связанные с правилом. Но этой благой перемене еще предстояло произойти…