Жизнь в четырех собаках. Исполняющие мечту

А пока детки пробовали свои первые игры в манеже. До нас долетали смешные рычащие звуки. Смешные, потому что рык был детским: писклявым. Иногда из-за загородки раздавались вопли кобелька. Выяснялось, что сестра нещадно кусает братишку. Брат же сестру не обижал. Близился месяц со дня рождения борзых малышей. Наступало время воспитания, и щенки нуждались в кличках. Из клуба сообщили, что помет будет на букву «А», то есть клички щенков должны начинаться с указанной буквы. Поскольку кобелек был племенным браком и настоящая родословная ему не «светила», муж решил назвать его, как мечталось — Наяном. Этот огромный кобель изображен на рисунке в книге одного известного знатока борзых, дошедшей до нас из другого века. Супруг грезил, что из нашего кобелька вырастет именно такой мощный борзой. Так у нас появился Наян, он же Наяна, Наянчик, Наяша, Наяшечка, Наяшка, Янечка, Янчик, Яша, Яшенька, Яшечка, Яшок, Яшка, Яшуля.

Через годы, работая как-то с Толковым словарем русского языка В. И. Даля, я случайно наткнулась на слово «наян». Согласно словарю, оно имело много значений. Под «наяном» подразумевалось: нахал, наглец, попрошайка, бесстыжий, навязчивый, докучливый, назойливый, безотвязный. Это реликтовое слово отражало сгусток нелицеприятных качеств его обладателя. Наш Наян вырос полной противоположностью сути своего имени.

Девочке мы никак не могли подобрать кличку. Я и мама стали перебирать по памяти начинающиеся на «А» русские женские имена — красивые, вековые, но редко сейчас употребляемые. Мы озвучивали их, «пробуя» на слух и вызываемые ими душевные ощущения. Ни одно не вязалось с внутренним миром новой суки. Этот мир уже ощущался. Он ворвался во вселенское пространство и заявлял о себе оглушительно. В конце концов мама вычитала имя Анфиса. Она произнесла его вслух. Вслед за ней имя повторила я, и мы вместе глянули на суку.

Та все это время трепала зубами лапу брата, но тут, услыхав слово «Анфиса», сразу потеряла к лапе интерес. Щенячьи глазенки уставились на нас. В них сквозило любопытство. Мы с мамой переглянулись и поняли, что попали в точку — девочка «узнала» свое имя.

Согласно нашей с мамой общей интуиции, оно подходило маленькой борзой идеально. Сын и муж одобрили выбор имени для девочки.

Значительно позже я выяснила значение имени через Интернет. Скажу сразу, что мы не ошиблись. Имя это древнегреческого происхождения и означает: цветущая, цветочная, красочная. Основные черты характера — самостоятельная, выразительная (мы считали ее деловой и яркой).

Анфиса, как следовало из пояснения имени, самолюбива, высокомерна, упряма, но все-таки общительна. В детстве — болезненная девочка, застенчивая и спокойная. Больше похожа на отца — и внешне, и характером, а потому всегда тянется к нему. Ей трудно справляться со своим непростым характером. С возрастом в ней возникает больше решительности и упрямства. Она эмоциональна, чувствительна, хитра и злопамятна. Любит настоять на своем. Измену не прощает. Стремится стать главой в семье. Домоседка и хорошая хозяйка. Уживчива, но из мужчин — только с имеющими определенные имена. Среди них Яков (как в воду глядели). Коммуникабельна, не спорит по мелочам. Очень ценит тех, кто ее понимает.

Что сказать — жизнь подтвердила правдивость пояснения.

Как только мы ни величали Анфису. Она была самой разносторонней и деятельной натурой в сравнении с натурами всех других наших борзых. Девочка вызывала великое множество чувств, и все положительные. Многообразность Анфисы отразилась в большом количестве придуманных домашними производных ее имени: Анфиса, Анфиска, Анфисушка, Анфисуля, Анфисик, Анфисок, Анфисочка, Анфисенька, Фиса, Фися, Фиска, Фисуля, Фисенька, Фисушка, Фисанья, Фисек, Фисик, Фисонька, Фисанька, Фисок, Фиська, Фисюха. Все эти имена она считала единственно своими — принадлежащими на целом свете ей одной.

Мы понемногу постигали Анфису и Наяна. Все было еще впереди. Маленькие существа делали робкие шаги в проявлении черт характера. Наян при суровой внешности являл олицетворение спокойствия, наивности и великодушия. Анфиса — хитрюга, егоза, непоседа, заводила и драчунья в ангельском обличье. Хорошие умственные задатки были у обоих.

В месячном возрасте щенки все еще обитали в манеже. Они в нем помещались, но площадь для игр уменьшилась. Надвигался момент свободы. Мы его оттягивали, так как опасались за щенков — слишком маленькие, слишком шустрые.

Днем за детками присматривали всей семьей. Ночью я. Спала рядом с ними в кресле-кровати. Разложенное, оно занимало большую часть кухни, поэтому утром собирала его обратно. 19 мая отпраздновали щенкам месяц. Стоило всем улечься спать, как Наян начал буянить.

Я лежала с закрытыми глазами в предвкушении сладкого сна. На столе горел ночник. Было тихо и уютно. Вдруг из манежа послышалась возня. Шуршание не прекращалось минут десять, и спустя указанный срок раздался лай одного малыша. Приоткрыв глаза, увидела Наяна, стоявшего в углу манежа на задних лапах. Передние он положил на край манежа.

Шея вытянута вверх, голова решительно приподнята. Вид бодрый. В глазах — созревший замысел.

Я наблюдала молча. Думала: «Не откликнусь — глядишь, заснет». Куда там! Наян глянул за манеж и подпрыгнул на задних ногах — явно хотел выбраться за пределы загородки. Не вышло. Подумал, оглядывая загородку, и снова подпрыгнул. Опять потерпел неудачу и раздраженно залаял. Лаем разбудил Анфису. Та нехотя поднялась, лениво зевнула и сонно прошествовала к Наяну. Приблизившись, она ткнулась носом в живот братишки и задержала на его морде свой вдумчивый, изучающий взгляд, который содержал безмолвный вопрос: «Чего горланишь и спать не даешь?»

«Не знаю!» — растерялся Наян.

И дальше они продолжили общение тем же мыслительным способом.

— А ты пораскинь мозгами! — настаивала Анфиса. Она испытующе обозрела братца целиком и пришла к важному выводу: «Большой и глупый. Но добрый и искренний. Пахнет родным. Люблю его, каков есть».

Наян глубокомысленно воздел глаза к потолку, сосредоточенно нахмурил бровки и выдал:

— Надоело в манеже жить — места мало, душно.

— До утра нельзя было подождать? — строго спросила Анфиса.

— Так не спится ж: в тесноте да жаре, — пожаловался Наян, смущенно хлопая густыми черными ресницами.

— Ну-ну… — Анфиса сочувствующим взором обвела разросшиеся телеса братца.

— Чего дальше делать? — недоумевал Наян, обращаясь к сестре.

— Лично я спать иду, а ты полай. Может, тебе задницу набьют, а может, и выпустят. Если набьют, приходи ко мне спать. А не набьют, я тоже возмущусь: «Держат, понимаешь ли, чистокровных борзых в клетке!» — распалялась Анфиса.

— А когда задницу бьют, то больно? — встревожился Наян.

— Мама говорила, что не очень. Потерпишь! Ты — мужчина или кто? — отрезала Анфиса.

— Я — мужчина, вроде бы… — не очень уверенно ответил Наян.

— Загляни себе под хвост, недоумок. Мама же нам рассказывала про это. — Анфиса укоризненно покачала головой.

Наян заглянул и с дрожащей гордостью в голосе уверенно заявил:

— Я — мужчина.

— Правильно. А как мужчина ты должен быть в курсе, что борьбу за свободу всегда начинают лица мужского пола, женщины присоединяются позже, — поучала коварная Анфиска.

— Когда позже? — уточнил бесхитростный Наян.

— Как только перестают бить попы! Понятно?! — Анфиса наглела.

— Понятно, — вздохнул Наян, и в его вздохе проглянула обреченная готовность к расплате.

— Ну удачи тебе, братишка. Я сама мечтаю всю жилплощадь обследовать. Столько интересного вокруг, аж зубки чешутся… — Анфиса лукаво свернула изумительными глазками, трепетно облизала нос доверчивого братца и змеей юркнула под навес, где тут же свернулась клубочком для сна.

Простодушный Наян, вдохновленный продуманной сестрицей, вытянул морду вверх и завыл, что было мочи: «Свободу русским псовым борзым!!!»

Забегая вперед, скажу: он слушался Анфису беспрекословно на протяжении всей их совместной жизни. Она была для него умнейшим авторитетом, лучшим другом и самой родной душой.

Анфиса вздрогнула от воя братца, но продолжила дремать. Тогда я не исключала, что она симулирует сон и наблюдает сквозь едва приоткрытые веки за развитием событий. Теперь я уверена, что так оно и было, потому что успела узнать Анфису.

На щенячий вой в кухню стремительно ворвались муж, мама, сын, Айна, Машка и Сармат. Айна с Сарматом обнюхали наполовину высунувшегося из манежа Наяна, притворившуюся спящей Анфису и вернулись в зал. Их поведение означало, что ничего плохого не случилось.

«Детки подрастают, показывают характер. Но пусть с ними хозяева разбираются, а мы, родители, останемся хорошими», — жуликовато решили Айна и Сармат.

Машка равнодушно поглазела на орущего Наяна, невозмутимо погрызла из своего блюдечка под батареей сухой корм и разлеглась на моем кресле-кровати, замурчав щенячью колыбельную.

Конечно же, во всем виноватой оказалась я. Кто пашет, с того и спрос. Муж устроил мне разгон. Дескать, не понимаю щенков, не поощряю их взросления — он же, в отличие от меня, сразу разобрался в ситуации.

Бросив на меня уничтожающий взгляд, супруг моментально ликвидировал манеж: просто поднял с полу прямоугольный забор, составляющий суть манежа, и разобрал на доски. Настенные часы отсчитали два часа ночи.

Невиданные доселе горизонты воли открылись детским борзым взорам. Вот она — свобода!

Сбросивший оковы плена, Наян целеустремленно пошел по полу кухни прямиком к миске с водой, приготовленной для Айны и Сармата. Для начала он нахлебался воды носом, зачихал и закашлялся. Снова примерившись к родительской поилке, Наян сумел-таки полакать водицы, неловко высовывая язык.

Анфиса открыла невинные глазки, как только кухня наполнилась членами семьи. После крушения манежа потопала вслед за братом к миске. Она долго обследовала ее, дотрагивалась кончиком носа до поверхности воды, фыркала, попробовала лакать и в точности повторила первоначальный неудачный экзерсис братца. Недовольная попыткой, Анфиса отошла от недружелюбной миски.

Щенки на пару принялись беспрепятственно шляться по кухне и прихожей, дверь между которыми отсутствовала. Как ревизоры, они лезли всюду: в шкафы, углы, щели, за мебель и газовую печь.

Муж загородил кастрюлями и ведрами опасные места и собрал мою лежанку, чтобы раскладная часть кресла, не дай бог, не упала и не задавила деток.

На мой вопрос: «Где мне теперь почивать?» — домашние со злорадством ответили: «На полу». Они услужливо принесли мне в качестве матраца тонкое поролоновое одеяло и предполагаемое постельное белье — груду старых, дырявых, но выстиранных пододеяльников и простыней, предназначавшихся на тряпки.

Кивнув на тряпичный хлам, муж заявил, что щенки, все одно, улягутся со мной, а поскольку они еще маленькие, свой туалет непременно справят подле меня. Так что тряпки вместо постели мне в самый раз.

Я не нашлась, что возразить, и безропотно расстелила на полу посреди кухни свою «новую» постель. На нее тут же взгромоздились детки, а мне досталась узенькая полоска с краю. Я свалилась туда без сил.

Удовлетворенные данным зрелищем, домашние «рассосались» по местам, и наступил тихий час. Для меня тихим был именно час.

Не успела я погрузиться в глубокий сон, как мокрый нос одного щенка принялся обследовать мое лицо. В изголовье, пригревшись в моих волосах, на подушке зашевелился второй. Рассвет даже не намекнул о себе. В комнате стояли сумерки. Меня морил сон, и я не отреагировала на щенячьи телодвижения. Тогда детки потянулись к моим ногам, и те моментально намокли. Не сдаваясь, я упорно пыталась уснуть.

В моих ногах недолго совещались, и в уши ударила громкая серенада. Ее выводил дружный, пискливый дуэт сопрано. Маленькие негодяи, не считаясь с усталостью хозяйки, пели песнь о любви к еде.

Мое туловище приняло вертикальное положение и поднялось на ногах. Руки нащупали включатель. Кухня осветилась лампочкой люстры, и потекли обычные сутки из тех, что посвящены выращиванию собачьего молодняка.

Кто подобное пережил, меня поймет. День заканчивался, не успев начаться. Он пролетал в готовке еды, кормлениях, стирке пеленок, неисчислимых уборках помещения, многократном мытье бутылочек, кастрюлек, мисочек, обмывании щенков… и бесконечных погонях за ними.

Мелкие хвостатые террористы грызли и царапали углы, стягивали с кресла покрывало, переворачивали миску с водой, повсюду за собой оставляли пахучие лужицы и кучки, утягивали и усердно жевали комнатные тапочки. Они набрасывались, как на добычу, на наши с мамой ноги, кусаясь и мешая передвигаться.

Инициатором безобразий была, естественно, Анфиса, а Наян покорно следовал за ней и прилежно учился, как делать разные шалости и пакости. Спасибо, мама помогала весь световой день, когда мне не нужно было идти на работу. В другие дни она одна управлялась с малолетними разбойниками.

Назрела проблема туалета для детворы. За плечами накопился опыт воспитания борзых. Я приготовила для щенков туалет там же, где в детстве он был у их родителей, и показала.

Прямо у входной двери, в коридоре пол прикрылся клеенкой размером метр на полтора, а сверху водрузилась старая простыня. По очереди я отнесла на клеенку каждого из щенков и словами объяснила, чего я, собственно говоря, от них хочу.

В тот же день члены семьи заметили, что щенки при возникающей потребности торопливо бежали в сторону клеенки.

Спали детки рядом со мной: одна под мышкой, другой в изголовье на подушке, а если быть точной, то прямо на моей голове. Каждое мое утро начиналось до восхода солнца, в потемках, одним и тем же. Наян начинал осторожно копошиться носом в моих волосах, а Анфиса придвигалась мордочкой к лицу и приступала к его умыванию. Таким деликатным способом щенки давали понять, что им пора есть.

Обычно я поднималась, не теряя ни секунды. Бывали дни, когда сильно уставала на работе и дома, поэтому никак не могла проснуться. Тогда меня будил супруг. Его зычный, не терпящий возражения голос поднял бы мертвого. От него я подскакивала, как ошпаренная, и судорожно соображала: «Кто я, где нахожусь, какой год, чего от меня хотят?»

Как-то раз, разбудив меня своим дежурным, приказным тоном, супруг затем с умилением рассказал о только что увиденном им. Он проснулся и по обыкновению, не включая свет, открыл дверь из зала в прихожую, чтобы через ту пройти в кухню. В потемках, посреди прихожей муж разглядел сидящих щенков. Свет луны, льющийся высоко из окна кухни, проложил в прихожей лунную дорожку. Ее сияние выхватывало на полу два щенячьих тельца, которые прижимались друг к дружке.

Щенки сонно рассматривали таинственный свет под своими лапками. Наверняка детки уже предпринимали попытки разбудить кормилицу, но потерпели неудачу. Голодные и беспризорные, одни в лунном сиянии, ярко отражавшемся от паркетного лака, они утешались теплом друг друга.

Мне стало стыдно. С тех пор я не просыпала утренние кормления — моментально откликалась на тактичные намеки щенков по поводу завтрака.

Когда щенкам исполнилось три месяца, я приучила их к горшку. При возникающей необходимости они звали меня к клеенке в прихожей и ждали, чтобы я подставила горшок. Большое им за это спасибо!

Щенки не переставали удивлять домашних понятливостью, покладистостью, аккуратностью и чистоплотностью. В отличие от своей мамаши, они старались угождать нам и не быть в тягость. Иными словами, умом и характером малыши выдались в отца. Сармат не подвел!

Игры щенков изменились. Вместо былых кувырканий в обнимку, теперь они вставали друг перед другом в угрожающие позы, рычали и кидались в драку. Анфиса время от времени принималась безжалостно жевать ухо Наяна, а тот лишь негромко плакал.

Когда же Наян — единожды! — куснул Анфису, она зашлась таким звонким воплем, что сбежалась вся семья. Впредь брат сестру берег и терпеливо сносил ее издевательства. Наян жалел и любил Анфису больше всего на свете. Он без тени сомнения поддавался на любые ее провокации. С радостью наступал на одни и те же грабли, лишь бы быть рядом с сестрой. Когда она в очередной раз вцеплялась ему в ухо, пищал, прося пощады. А мог бы как следует потрепать нахалку. Но Наян был истинным джентльменом и вдобавок боготворил свою властную сестричку.

Насладившись поражением братца, Анфиса выпускала из зубов его пожеванное ухо и долго, с необычайной нежностью его вылизывала. Наян замирал, как статуя. Глаза его тоже не двигались. В такие минуты он находился под гипнотическим воздействием Анфисы и испытывал блаженство: Наян полагал, что судьба к нему благосклонна, коль подарила такую ласковую и заботливую сестру. Эта мысль не покидала Наяна, ни когда Анфиса терзала острыми зубками его тело, ни когда утаскивала из-под носа лакомый кусочек, ни когда занимала насиженное им место. Он воспринимал сестру исключительно с положительной стороны. Само ее существование было для него куда важнее собственного уха, лакомого куска и излюбленного места, потому что согревало душу и страстно волновало сердце.

Айна принялась чаще посещать кухню — ей было интересно общаться с подросшими детьми. Она ласкала их горячим языком, а затем запрыгивала в кресло. Восседая в нем, Айна часами с высоты своего положения наблюдала за щенками, резвившимися на полу. Наблюдая, она мысленно передавала детям свои познания об окружающем мире, правилах поведения в нем, причинах и следствиях вещей и явлений… и о породе, к которой те имели честь принадлежать. Айна призывала детей достойно пронести по жизни звание «Русской псовой борзой».

Щенки периодически подходили к креслу и в благодарность за учение ластились к Айне. Они приникали своими носиками к носу матери и лизали ее щипец.

Иногда на кухню заглядывала кошка Машка. Сначала щенки, сравнявшиеся с кошкой по весу, пытались с ней играть и больно при этом кусали. Машка враз пресекла фамильярности грозным шипением и выразительным движением лапы: цап-царап. Детки поняли разницу между ласковой матерью и непохожей на нее строгой тетей. Они соблюдали дистанцию с кошкой. Но это касалось игр. Стоило мне насыпать кошке в блюдце сухой корм, как щенки, невзирая на шипение и царапающие наскоки Машки, налетали на пахучие кормовые комочки и уплетали их в один присест. Мы принялись кормить кошку в зале, но там на ее рацион стал покушаться Сармат. Тогда кошачью трапезу перенесли в ванную комнату, где в блистающем кафельном уединении Машка задумчиво поглощала свой корм.

Сармата к щенкам не подпускали. Изредка давали обнюхать с рук. Вниманию Сармата в такие минуты не было предела. Глаза и мочка носа кобеля детально изучали борзых крох. Было видно, что он хотел познавать маленькие создания еще и еще, но по человечьему велению сеансы знакомства продолжались недолго. По их окончании Сармат удалялся в зал, озабоченный раздумьями и переживаниями.

Сын не скрывал ликования, что в доме имеются щенки. Шел июнь, и пора летних каникул благоприятствовала сыну. Он днями не отходил от борзых малышей, то играя с ними, то наблюдая за их сладкими детскими снами. Во сне щенки забавно поскуливали и подрыгивали лапками. Зачастую они просыпались от собственных звуков и резких телодвижений. Детки окидывали недоумевающими, полусонными взглядами кухню и, не обнаружив опасности, засыпали вновь.

Скоротечно пролетели полтора месяца, и подоспело время актировки. В клуб собаководства пришлось везти обоих щенков, так как Анфиса визжала и вырывалась из рук, не желая покидать квартиру без Наяна.

Ее брату, как я уже упоминала, полноценная (без указания на плембрак) родословная не полагалась — а другая нам не нужна была, — и делать ему в клубе собаководства было нечего.

Но Анфиса вынудила, и мы прихватили Наяна к ней в компанию.

Поехали я и мама. На моих руках возлежал Наян, а мама прижимала к груди Анфису. В такси детки вели себя тихо. С перепугу, наверное.

Наяном в клубе восхитились, но, увидев его правило, поникли и развели руками…

Анфисе выдали родословную и клеймили, но не обошлось без недоразумения. В клубе мы были огорошены неприятной новостью: нас опередили владельцы другого помета от Сармата, и теперь наш помет должен был называться на букву «Б».

Я уперлась рогом — иного для девочки имени, кроме имени Анфиса, не мыслила. К тому же малышка и все домашние к нему привыкли. Тогда в клубе порекомендовали взять двойную кличку: Барышня-Анфиса. Времени на раздумья не было. Имя нам с мамой на слух понравилось, но что-то нехорошее больно кольнуло меня в сердце. Я не связала свое плохое ощущение с новой кличкой суки, а жаль. Короче, мы с новой кличкой согласились, так как она мало чем отличалась от старой, и из клуба вместе с Наяном увезли уже Барышню-Анфису.

В машине по дороге домой щенки разразились воплями и рыданиями, с которыми обращались не к нам, а друг к другу. Их глаза соединились в одном взаимопроникающем взгляде, который пылал муками понимания неминуемой разлуки. Вынести это было трудно.

Наян кричал сестре: «Меня оставляют дома, а тебя отдадут чужим. Я не вынесу прощания, дорогая сестра. Лучше умереть».

Анфиса голосила Наяну свое: «Ты родился счастливым, тебя оставляют дома любящие люди. Меня ты забудешь со временем и успокоишься. Я же умру от тоски — не смогу жить без тебя, мамы, папы, вырастивших нас людей и особенно без этой женщины, для которой я появилась на свет божий. Как тяжело, милый брат…»

Мы с мамой горестно переглядывались, слушая щенячьи причитания, и не выдержали — слезы брызнули из наших глаз. Они были жгучими, горячими, обильными, нескончаемыми. Наши сердца разрывались от страданий. Мы думали о неизбежном прощании с Анфисой, и дума эта была невыносимой!

По возвращении домой и щенки, и мы с мамой свалились с ног после перенесенного стресса. Мы уснули все разом, среди бела дня — измученные и опустошенные.

Июнь истек. Щенкам сделали прививки. Они допили положенную норму сучьего молока и перешли от бутылочек к мискам. Ели теперь не только часто, но и помногу.

Детки галопом мотались по маршруту: кухня, прихожая, зал, одна лоджия, другая (лоджии сообщались проемом). И в обратном порядке: разворот на второй лоджии, первая лоджия, зал, прихожая, кухня. Маршрут имел очертания квадрата.

Наши внутренности замирали от страха за деток — столь стремительными были их телодвижения. Самым непостижимым стало то, что к щенячьим бегам присоединились Айна, Сармат и кошка Машка. Мы сдерживали родителей, дабы те не нанесли вреда детишкам в ходе погонь за воображаемым зверем.

Стремительно, как шквальный ветер, налетел июль, а с ним отпуск. Муж оставался дома с Айной, Сарматом и кошкой, а я с сыном и щенками отбывали к маме на море. Никто из нас не поднимал вопроса о продаже Анфисы.

Мне, маме и сыну было неприятно об этом думать — мы и не думали. Я вырывала подобные мысли на корню, как сорняки. Супруг пока только собирался с силами и духом, чтобы поднять больную тему. Он переживал не менее остальных членов семьи и тоже не был готов к расставанию с девочкой. Не вдаваясь в подробности ближайшего будущего, мы с мужем попрощались на несколько недель.

Отпуск протекал по утвержденному мной сценарию. Два раза в неделю я и мама спозаранку ездили на рынок за продуктами. По утрам кормили щенков и затем шли на пляж. Море — моя слабость и лучший отдых. Сын присоединялся ко мне, но порой хотел почитать спозаранку книгу, пристроившись на балконе, овеваемом утренней свежестью дубовой рощи и ее ручейка. Маме ежедневные хождения на пляж были утомительны с учетом ее возраста. Поэтому к морю отправлялись по двое: я и мама или я и сын. Кто-то постоянно оставался дома и следил за детками. Щенков на улицу не выпускали, дожидались второй прививки. Ее срок наступал по окончании нашего отпуска.

Квартирное содержание нисколько не угнетало малышей, так как был балкон, а с него открывался вид на большущую рощу и по нему гулял воздух свободы. Он стал излюбленным местом времяпровождения щенков в раннее и позднее время суток, когда жара еще не приходила или уже отступала. Борзые детки полной грудью вдыхали чистый воздух рощи, насыщенный курортными ароматами моря. Высоченный тополь своими ветвями закрывал балкон от солнца и прятал его в прохладной тени, так нравившейся щенкам. По перилам балкона прыгали воробьи, завораживающие наших борзых крошек своим бесстрашием перед высотой. Птицы, лягушки, ящерицы, мыши, ежи, змеи и насекомые оживляли звуками дубовые аллеи и наполняли их весельем существования.

Щенки проводили на балконе значительную часть светлого времени суток, приобщаясь к природе с пятого этажа. Они не появлялись там только в жаркие послеполуденные часы. На балконе же щенки спали но ночам, овеваемые, как опахалом, свежим ночным ветерком. Комары кусали их щуплые тельца, но не могли заставить покинуть вольное место.