Жизнь в четырех собаках. Исполняющие мечту

Заставить детей спать в комнате было невозможно. Занесешь их перед сном в квартиру, забаррикадируешь снизу проем распахнутой балконной двери, они тут же со знанием дела разберут завалы из табуреток и выберутся на воздушную свободу. Выбравшись, разлягутся на разогретом за день каменном полу и рычат в ответ на наши уговоры вернуться. В итоге мы уважили решение щенков.

Днем они галопировали по маминой квартире, хватая на бегу подушки, покрывала и все, что попадалось им на глаза. Мы отвлекали внимание малышей яблоками и грушами. Они сгрызали их великое множество. Кормление стало пятиразовым, и после пляжа и вплоть до ночного сна ему посвящалось практически все время. С двух до пяти дня все мы, люди и собаки, скрывались от жары в комнате и утихали в послеобеденной дреме. Три тихих часа были единственным моментом нашего с мамой отдыха за световой день.

Суточный паек деток состоял из овсяной каши, творога, вареного мяса, капусты, моркови, фруктов, яиц, молока и сухого корма (в малом количестве). Наян выглядел значительно крупнее Анфисы и кушал больше, но вскоре выяснилось, что он все равно недоедает. Мальчик стал приходить в кухню за час до срока очередного кормления. Он жалостливо смотрел на нас голодными глазами и проворно двигавшимися ноздрями вдыхал запахи готовящихся блюд. Тогда я принялась дополнительно варить ему пшенную кашу и миску с ней оставляла на день на полу кухни. Миска наполнялась постоянно по мере опустошения.

Наян частенько к ней наведывался и поглощал густую кашу, приправленную растительным маслом, с удовольствием, заглатывая ее большими кусками. За день он съедал примерно пол-литровую банку.

Анфиса никогда не упускала братца из виду. Миску с кашей девочка обследовала сразу, в первый же день, но ничего привлекательного в каше не нашла. Любознательная, Анфиса все же желала понять, зачем изготавливается столь неаппетитный, на ее взгляд, продукт. Ей до всего было дело. Когда Наян ел пшенную кашу, она садилась рядом и наблюдала. Периодически Анфиса носом отталкивала Наяна от миски, нюхала кашу, а потом спрашивала братишку глазами:

— Зачем ты это ешь?

— Очень кушать хочется, — как бы извиняясь, так же глазами отвечал Наян.

— На вид и запах — ничего особенного. Неужели вкусно?

— Мне нравится, а главное — каши много, она мягкая, и в желудке после нее не урчит.

— Ну-ну. Здоров ты поесть!

— Так ведь я не из вредности. Большой уродился. Мне много еды надо, чтобы вырасти. А мясо дорогое. С ним каши не сваришь. Да и не вырастешь на одном мясе. То ли дело — каша!

— Ладно, кушай, родненький, коль хочется. Если организм требует, ты обязан подчиняться, — участливо дозволяла Анфиса и убегала из кухни.

После одобрения, полученного от грамотной и всезнающей сестры, Наян с удвоенным аппетитом принимался за кашу. Насытившись, он возвращался в комнату.

Заждавшаяся брата Анфиса радостно набрасывалась на него. Она кусалась, изворачиваясь и не давая куснуть себя. Моментами Наян взвизгивал от боли, злился и рычал на сестру. Он пытался сделать ответную хватку, но промахивался и получал очередной укус разъяренной Анфиски. По мнению маленькой суки, ей было дозволено все, и никакой кобель при этом не имел права ее обижать.

Девочка носилась по широкому дивану вокруг прилегшего Наяна, приглашая его побегать за компанию. Наполненный желудок клонил мальчика ко сну, и Наян не шевелился. Он терпеливо сносил измывательства сестры и засыпал, измученный ее играми. Вредная Анфиска, уставшая от попыток расшевелить ленивого братца, падала на него, в конце концов, сверху, сползала по Наяну на диван и засыпала рядом.

Жизнь била из девочки ключом. Да что там ключом — водопадом! Доставалось всем. Но после Наяна — больше всех сыну. Анфиса ухитрялась позабавиться с сыном и незаметно оставить на его руках розовые полоски от своих растущих зубок. Если он сгребал девочку в охапку, пресекая возможность кусаться, она принималась визжать как резаная. Под устроенный ею же «шумок» Анфиса рывком напрягала все мышцы и невероятным усилием выворачивалась из объятий сына. Анфиса выскальзывала из рук, словно змея. Недаром она родилась в год Змеи.

Умудрившись под конец сделать сыну хватку зубами, она отскакивала и замирала в позе нажидания добычи — пригнувши голову и передние ноги. Поза и понурый неприветливый взгляд девочки показывали сыну, что она не уступит ему и будет сражаться до победного конца. Сын сдавался — ведь, чтобы самоутвердиться, щенок всегда должен выходить победителем из игр. Ребенок поддавался Анфисе, делая последним — победным — не свой, а ее захват. Получив эту итоговую хватку, со словами: «Ой, больно!» — он начинал наигранно плакать. Анфиса моментально принималась зализывать сыну «раны» и благодарно расцеловывала ребенка в сияющее личико.

Со мной и с мамой девочка разбиралась быстро — мы сдавались в первой же схватке.

Наян издали наблюдал за разбушевавшейся сестрицей и удивлялся, как ей удается драться с хозяевами и оставаться для них хорошей, и вообще, в любых ситуациях выходить сухой из воды. Поразмыслив и не отыскав ответа, он лишний раз приходил к выводу, что сестра умна необыкновенно, и ему до нее, как до луны.

Наян рос достаточно замкнутым щенком. С людьми общался уважительно, но с отдаленной настороженностью, словно не полностью им доверял. Его безграничным доверием пользовалась только Анфиса. Наян уродился «вещью в себе», достучаться до которой — не говоря уже, чтоб понять, — было затруднительно. В то же время он обладал очаровательными глазами, которые излучали доброту, бесхитростность, искренность и душевную теплоту. Мальчик не был глупым, просто он не мог соображать и постигать окружающий мир так быстро, как Анфиса.

Наяну в освоении действительности была близка позиция выжидательного наблюдателя, а Анфиса использовала для этого свою деятельную натуру и свойственную ей неиссякаемую физическую и духовную энергию. Она была в полтора раза меньше братика, но занимала главенствующее положение в их паре. Огромных размеров Наян повсюду следовал по проторенному ею пути.

Наян пошел в мать мощным костяком, окрасом, формой головы, ног. Конечности и колодка спины (расстояние от лопаток до крестца) у него оказались длиннее, чем у Сармата, когда тот был в таком же нежном возрасте. Сей факт предвещал, что ростом Наян превзойдет папашу, хотя куда уж, казалось, выше. При правильных задатках Наян рос несуразно. Отовсюду выпирали углы, шишки. Составляющие скелета поражали воображение громадой габаритов. Однажды мой взгляд задержался на задних ногах шестимесячного Наяна, и я не поверила собственным глазам. Дух у меня захватило: длина его пазанка (лапы с плюсной вместе) равнялась длине пазанка Айны!

Другое дело Анфиса. Я до того не знала собаки, которая бы подрастала, постоянно сохраняя правильность ладов. Она была сложена безупречно красиво. Щипец длиннее, чем лобная часть. Голова скорей «правильная», чем «хорошая», если пользоваться кинологической терминологией. Более того, она не дотягивала до идеальной — «клинчатой» — чуточку: лоб должен был быть немного, капельку, поуже. Все равно, голова — большой красоты.

Отмечу, что голова клином является идеалом головы борзой и сегодня встречается так же редко, как и встарь. Впрочем, как всякий идеал. В жизни к описываемому периоду я видела такую лишь на эмблеме Российской кинологической федерации, но мне еще предстояло увидеть ее воочию у своей собственной борзой. Непростой борзой!

Из всех моих собак только у Анфисы ушки имели бурки, то есть особую — удлиненную, тончайшую, мягчайшую, едва волнистую, шелковистую — псовину. Она покрывала уши борзой снаружи, ближе к их основанию и напоминала мохнатые, свисающие сережки (по сведениям из былых времен, бурками обладали южные борзые с висячими ушами).

Изящество отцовского костяка сделало девочку легче и женственней, чем ее мать. Если Наян костистостью пошел в Айну, то Анфиса свою утонченность кости взяла от отца.

Анфиса являла согласованную целостность ладов и всем своим видом выказывала чистокровность, породность и, я бы сказала, «экстра-экстерьерность».

Отпуск прошел великолепно. Он остался в памяти как самое безоблачное, солнечное и счастливое лето — лето моего собачьего материнства. И по сей день все мы почитаем то лето, как сбывшуюся сказку и чудеснейший подарок небес. А у сына в памяти оно отложилось еще и как наиболее радостное и запомнившееся время детства.

Отдохновение и одухотворенность — вот основные составляющие того волшебного отпуска! Я никогда его не забываю. Этот праздник всегда со мной!

Наяну и Анфисе понравилось жить у мамы гораздо больше, чем дома. Наян, судя по всему, знал, что возвратится назад. По понятию Анфисы, мамина квартира и был ее новый дом. Данный поворот событий устраивал девочку, и она расслабилась душой. Тем более что мы с мамой не только не заговаривали о надвигающемся расставании с Анфисой, но и старались вообще не думать о нем.

Забияка и задира, каприза и шалунья, хитрюга и злюка, Анфиса была в то же время смелой и отважной, нежной и ласковой, доброй и открытой, сердобольной и чуткой, отзывчивой и ранимой. Невероятно душевная собака!

Жизнелюбие и жизнедеятельность пронизывали всю ее натуру. Глаза ее находились в постоянном движении и отражали все оттенки настроений. Она обладала выразительной мимикой: то хмурила и сдвигала брови, то с удивлением и интересом поднимала их. Могла опустить голову и исподлобья бросить укоризненный взгляд, когда не выполняли ее пожеланий или запрещали что-либо делать, а могла широко распахнуть глаза, заложить ушки и броситься на шею с распростертыми лапками, демонстрируя полное доверие и любовь. Девочка умела так задушевно обнимать и целовать близких людей, что жизнь наша искрилась счастьем.

Анфиса — чудо наяву. Свою чудесность она доказывала неоднократно. К трем месяцам, когда мы еще находились у мамы, Анфиса преобразилась внешне. Если Наян не изменил своего темного чубарого цвета псовины (разве что чуть-чуть посветлел), то у Анфисы проявился тигровый окрас. На ее псовине обозначились темные и желтоватые полосы — неровные, волнистые, иногда прерывистые, переплетающиеся — и такие же разноокрашенные пятнышки. Все говорило в пользу того, что девочка будет пегой. Оставался открытым вопрос, каким будет основной тон окраса, его доминирующий цвет.

К концу июля темные полосы и пятна в окрасе суки никак не изменились, а желтоватые порыжели и увеличились. Девочка стала рыжей! Ну, что я говорила! Для мечтателя нет несбыточного.

Из чубарого, почти черного щенка Анфиса превратилась в муруго-пегого подростка. Мы с мамой не могли наглядеться на новый цвет девочки. Он соответствовал нашей общей мечте о рыжей дочке Айны. Анфиса исполнила эту мечту. Если учесть, что неуемность натуры она взяла у мамы, ум и послушание у папы, а окрас из наших грез, то получалось, что мечта материализовалась полностью!

Щенкам шел четвертый месяц. Возросли объемы потребляемых ими продуктов и расходы на них. Я не считала денег, вернее сказать, не жалела их, так как считать уже приходилось. Денежных средств хватало тютелька в тютельку, но все же хватало. Давно, еще с появлением Айны, ко мне постепенно пришло понимание, что у небес свой счет.

Знакомые люди измучили меня одним и тем же вопросом: «Почему ты тратишь последние деньги на собак?» Они открыто недоумевали и, возможно, тайком крутили у виска пальцем. Однако им даже в голову не приходило, что у любого явления не одна единственно видимая сторона. Если бы моя семья не имела собак или имела их в меньшем количестве, вполне вероятно, что и денег нам удавалось бы заработать значительно меньше. Ведь так и было до прихода к нам Айны.

Неведомые силы помогали мне материально, когда я заводила очередную борзую, и выдавали на нее дополнительное пособие. Мы всего лишь предполагаем, а располагают Они. Раз мне помогали свыше, значит, я шла по верному пути.

Некоторые скривятся: дескать, попахивает суеверием. Ну и что в том плохого?! Суеверие трактуется во множестве значений. Среди них — вера в чудесное и сверхъестественное. В таком понимании суеверие — величина постоянная, неистребимая, всеобъемлющая. Согласно аксиоме об извечной незавершенности познания, наука не способна к исчерпывающим объяснениям объективной действительности. А почему? Да потому, что она сама — производное вселенского бытия. К тому же бытия вечного и бесконечного. Над тем властны существующие в бессмертии неведомые силы. Они не стоят на месте и созидательны. Эти высшие силы творят. И если веришь в них, творят чудеса.

Поиск сущности вещей и явлений, а также их первопричин — в крови неугомонного человека. Когда он не способен постигать тайны природы умом и практикой, то обязательно отыщет им объяснение в сверхъестественном и рано или поздно в него поверит. Особенно если плохо станет близкому существу, и не отыщется на земле средств к его спасению. Заболит тогда от безысходности душа и во имя любви будет безудержно искать спасения, Спасителя и, уверовав, найдет. Так было, есть и будет!

Июль потихоньку подытожил себя, и отпуск исподволь подошел к концу. Когда мы покидали маму и ее квартиру, Наян воспринял отъезд как должный, а Анфиса сильно расстроилась. В ее беспомощном взгляде читалось отчаяние. Она только привыкла к дому, который посчитала своим, и вдруг ее снова увозят в неизвестность. Всю дорогу в машине Анфиса не сводила с меня умоляющих глаз — просила не отдавать чужим людям.

Слезы печали застыли в прекрасных очах молодой борзой. Из моих потухших глаз они лились потоком. Наши души тянулись друг к другу и наталкивались на барьер неизбежной разлуки. Я судорожно искала выход, и… не находила.

Домой я и девочка прибыли с разбитыми сердцами. Наян вошел в квартиру уверенно, а Анфиса — робко. Она выглядела потерянной и несчастной. Айна встретила детей со страстной нежностью. Кошка Машка излучала радость. Неприветливостью отличился один Сармат.

Наян прошмыгнул мимо него в зал и залег под кроватью, а Анфиса надумала с папой поздороваться. Она любяще потянулась к Сармату носиком, но Сармат раздражительным ворчанием выговорил дочке за нее саму и за Наяна: «Чего приперлись? Я в ваши годы уже пристроился у хороших людей, и вам пора бы…»

Неприязненный прием отца окончательно деморализовал девочку. Она спряталась под кухонным столом — подальше от папашиного недовольства. Анфиса утратила последние остатки уверенности в себе и страдальчески уставилась в одну точку.

Я отругала Сармата, взяла девочку на руки и наговорила ей много ласковых слов. В моих объятиях она и уснула.

Вечером неприятный разговор о дальнейшей судьбе Анфисы завел муж. Он настаивал, чтобы я дала объявления в газеты о продаже суки и обзвонила знакомых борзятников. Я категорически отказалась что-либо предпринимать, объяснив, что мне очень тяжело и вообще не хочется этого делать. Разразился скандал.

Муж давил на меня всяческими доводами и причинами, но я была неумолима. Всю ночь мне не спалось. Утром следующего дня скандал повторился с теми же действующими лицами и с тем же успехом. Животные притихли и ждали развязки. Анфиса не поднимала глаз. Она отказалась от еды и слонялась по квартире, как неприкаянная. Девочка даже не затрагивала Наяна, как это было заведено у нее прежде. Короче, маленькая сука не походила сама на себя. Разозленный на меня и смущенный поведением Анфисы, супруг сбежал на работу.

Я сидела в кухонном кресле, тупо уставившись в стену. Анфиса, свернувшись клубочком, лежала напротив, в прихожей. Она то и дело посматривала в мою сторону. В ее взгляде не осталось ни мольбы, ни надежды. Немой укор и безысходность, пустота и полная покорность судьбе заполонили глаза моей девочки. Такое вынести было невозможно.

И тогда в моей груди что-то распахнулось. Будто погибающая в неволе птица набралась сил, разрушила решетку и вырвалась из клетки на простор.

Барьер неминуемой разлуки, разделявший доселе наши с Анфисой души, оказался колосом на глиняных ногах. Он пал под натиском любви. Я ощутила спокойствие свободного духа и сказала: «Анфисушка, родненькая, ты остаешься с нами. Душенька моя, я никому тебя не отдам. Не переживай больше никогда. Ты — у себя дома. Живи и радуйся жизни».

Анфиса выслушала меня, ловя умным взглядом каждое слово, поднялась на ноги и подошла ко мне. Она вложила в мои руки голову и замерла. Я тоже не шевелились.

Девочка закрыла глаза, глубоко-глубоко вздохнула и со стоном выдохнула воздух. Я погладила и поцеловала ее лобик, носик, губки, ушки, глазки.

В кухню заглянули Айна и Сармат. Вид мамы выражал полнейшее довольство. Отец испытующе глянул на меня, уловил мою внутреннюю решимость и удалился, качая головой: «Ну и дела!»

Анфиса приподняла веки, вздернула голову и пристально всмотрелась в мои глаза. Удостоверившись, что мечта ее осуществилась, она прижалась ко мне на мгновенье всем телом, и мое сознание уловило ее мысль: «Я — твоя, а ты — моя».

Признавшись таким образом мне в любви, девочка ушла в зал и впервые легла на мою кровать, в ногах — на место Айны. Она уснула крепко и безмятежно. Ее истерзанная душа наконец отдыхала. Анфиса проспала до вечера. На ее мордочке было написано блаженство.

Взглядом проводив Анфису до кровати, Айна улеглась в ванной. Она навсегда уступила дочке свое место — место рядом с хозяйкой. Такого самопожертвования от своей эгоистичной и неуступчивой старшей борзой я не ожидала. Мы многого не знаем о чувствах животных. Порой они гораздо сильнее и возвышеннее чувств человеческих.

Только я приняла судьбоносное решение, как позвонила мама. Она рыдала в трубку, умоляла не продавать Анфису и обещала личным участием и средствами помогать растить двух щенков. Будучи родными и любящими людьми, мы с мамой, как оказалось, ощутили друг друга на расстоянии.

Пока перегруженный печалью разум обоих метался в сетях созданных им законов и ограничений, наши независимые — отделяемые от тел — субстанции свободно общались в небесах.

Я сообщила маме об уже принятом мной решении, и с другого конца телефонной линии заговорил человек, ставший в одночасье совершенно счастливым.

Вернувшийся к вечеру муж воспринял новость на удивление радостно. Он признался, что и сам безмерно переживал за Анфису, потому что любит девочку и не может без нее прожить и дня. По его словам, время нашего отпуска было для него мукой: его терзали мысли об Анфисе, и сквозь расстояние передавались мои неизменные страдания о судьбе девочки.

Обсуждая волнующую нас тему появления в доме еще одного постоянного члена семьи, супруг не преминул отметить перемену в окрасе Анфисы. Он подчеркнул, что девочка стала рыжей, как я и хотела, и тем самым исполнила мою мечту. А как же можно кому-то отдать мечту?!

Муж поразил меня признанием, что с самого начала хотел оставить Анфису с нами, но его останавливали малые размеры жилплощади.

Я предложила не думать о них и уверила супруга, что все образуется. «Бог нам поможет», — сказала я. И Он помог! Но сначала потекли трудовые будни: на работе и дома.

Щенкам сделали очередные прививки. Наш ветеринар — мужчина — находился в отпуске, и я пригласила другого врача — женщину.

Спокойный и созерцательный Наян, с чистым и невинным взором огромных черных глаз, влюбил в себя доктора наповал. Суетливая и любопытная Анфиса не давала ветеринару прохода и лезла носом в ее чемодан с медицинскими инструментами и препаратами. В общем, ветеринара раздражала. Анфиса ветеринару не понравилась, и женщина заявила об этом открыто. Выслушав врача, Анфиса разразилась воплями возмущения. Позабыв о приличиях, она стала наступать на ветеринара, носом подталкивая к выходу.

Женщина ушла, а Анфиса затаила обиду. Поскольку дом наш в то время никто из посторонних не посещал, она заодно обиделась на всех чужих людей.

В августе детки показались на улице, хотя в первый день, как и их мамаша когда-то, сопротивлялись нашим попыткам вывести их из квартиры. Не желали они заходить и в лифт. Во дворе дома Наян повторил коронный номер своей разлюбезной мамочки времен ее детства: он не двигался с места. Анфиса пару раз обошла брата на поводке и тоже встала, прижавшись к нашим с сыном ногам.

Обратно домой щенков несли на руках, а это было тяжело. Четырехмесячные борзые щенки обрывают руки. Наян к тому сроку весил двадцать, а Анфиса — тринадцать килограммов. Дома детям впервые помыли лапы. Они сразу усвоили новую водную процедуру и впоследствии послушно лежали в прихожей, пока им не вымывали ноги после утреннего и вечернего моционов.

На второй день Наян неожиданно проявил к улице жгучий интерес, не говоря уже об Анфисе. Девочка и сама была не из робкого десятка, плюс обрадовалась, что у Наяна исчез комплекс боязни перед лицезрением нового мира. Мы хорошо погуляли. С третьего дня щенки уже сами просились на двор — прошвырнуться по своим делам и поглядеть, что изменилось и появилось ли что-либо новенькое. Дождь, ветер, солнце, грязь, пыль и многое другое было им в диковинку. Жуки, муравьи, множество незнакомых людей и собак, дома, деревья, автомобили волновали и развивали их юное воображение.

Для Айны в жизни все изменилось. Когда мы отсутствовали на отдыхе, муж повел Сармата и Айну в поля. Это было первое после щенения посещение борзой полей. Айна еле-еле доплелась до ближайшего к городу поля и улеглась на его краю — в тени лесополосы. Так, не вставая, и пролежала все время, пока Сармат рыскал по полю в поисках зайца.

Айна перестала бегать — не могла. Непостижимо, немыслимо, но наша борзая постарела.

Когда-то все кончится. Мы отстраненно знаем об этом, но личное столкновение с данным неизбежным фактом всегда нежданно, нещадно и болезненно для души.

Назад Айна дошла с трудом — устала. Девочка преодолела путь к дому с многократными остановками на отдых.

Роды подорвали ее здоровье. Произведя на свет щенков, она победила свой возраст и свою судьбу. А побеждая, Айна никогда не щадила себя.

Больше она в полях не бывала. Для меня и мужа наряду с выращиванием нового поколения борзых наступил период досмотра моей первой борзой собаки, которая состарилась в восемь лет.

Иные борзые суки и в десять лет охотятся и щенятся. С Айной вышло по-другому. Особых хлопот она впредь не доставляла: прогуливалась возле дома, хорошо ела, сладко спала, нежничала с Анфисой и Наяном, смотрела телепередачи, встречала нас с работы и неизменно была в курсе всех семейных дел. У нее ничего не болело, но свои лучшие силы она отдала детям, себе приберегла самую малость — на старость.

Освоив со щенками улицу, мы двинулись с ними дальше к ближайшему пустырю. Там детки могли набегаться вдоволь. Наян прекращал бегать раньше Анфисы, та же останавливаться не хотела. Наян разглядывал небо и солнце на восходе и закате, нюхал траву и цветочки, обнаруживая романтические наклонности своей натуры. Анфиса, конкретная и деятельная, от красоты природы не млела и, в одиночку выписывая здоровенные круги вокруг братца, пыталась отвлечь его от созерцания мира и заставить бегать с собой.

В будние дни по утрам собак выгуливал муж, а по вечерам — я с сыном. В выходные мы выходили всей семьей. Как-то под вечер выходного дня нам повстречался незнакомый мужчина. Мы вели щенков на пустырь, незнакомец подошел и принялся умиляться Анфисой, а в адрес Наяна отозвался грубо и пренебрежительно, назвав того «лицом кавказской национальности». Едва он договорил, как в глазах Анфисы заполыхало пламя гнева и она с рычанием мстительно ринулась на мужчину. Только поводок удержал ее от прыжка вперед и вверх. Девочка собиралась ударом плеча в плечо сбить новоявленного врага с ног.

В конце августа нас со щенками увидели проезжавшие мимо на автомобиле борзятники, и сразу слух о красоте девочки разнесся по городу, а нам позвонил покупатель.

Звонивший мужчина удивился моему отказу продать Анфису и стал предлагать хорошие деньги, а впоследствии обещал от нее двух щенков — всячески пытался уговорить, — но бесполезно. Он позвонил слишком поздно.

У щенков менялись зубы, и мы частенько заглядывали им в пасти, контролируя этот процесс. Как-то раз муж заприметил у Анфисы на нёбе припухлость величиной с ноготь. Она расположилась рядом с первым верхним моляром (зубом) с левой внутренней стороны и выступала под нёбом на полсантиметра. Срочно вызвали ветврача… одного, другого, третьего, четвертого… Точного диагноза не поставили. Выхода обозначили два: не трогать опухоль или удалить ее вместе с зубом и частью костной ткани. Предупредили, что второй вариант несет в себе риск быстрого разрастания потревоженной операцией опухоли, и тогда неминуем скорый конец.

Даже если исключить худшее, моя жизнелюбивая и энергичная Анфиса после столь тяжелой операции, по существу, превратилась бы в калеку. Такого я не могла допустить.

Исходя из ветеринарной практики, врачи предполагали большую вероятность того, что опухоль может и не увеличиваться, если ее не удалять хирургически, и собака с ней способна дожить до глубокой старости.

Когда я слушала и осмысливала заключения ветеринаров, мое сердце нехорошо и болезненно ныло, словно его душили, и одновременно в него вогнали рыболовный крючок, который стали медленно тянуть наружу, вырывая вместе с плотью.

На семейном совете постановили: нарост не тревожить. Зубы постепенно сменились — припухлость не увеличивалась. Мы успокоились. Плохие мысли я удаляла из сознания, но если все же вспоминала про гадость, наросшую на небе Анфисы, мне становилось жутко, начинало подташнивать, ноги ослабевали, и голова шла кругом.

В моей голове с тех пор опухоль Анфисы присутствовала всегда. Я визуально и энергетически — насколько хватало душевных сил — контролировала ее размеры. Но многочисленные заботы о наших собачьих детках, семье и хлебе насущном постепенно отодвинули мысли о ней на дальний план…

Сармат давно свыкся с прибавлением в семействе. Он — кобель нежадный и отходчивый, а тут еще, к нашему и его собственному удивлению, оказался заботливым и любящим отцом. Если Айна лишь вылизывала сообразительные мордашки взрослеющих щенков, то Сармат без устали играл с ними, водил по квартире и приучал к порядкам, царившим в доме. Не без участия Сармата малыши росли чистоплотными (вне отведенного туалета дел своих не делали), не грызли мебель и не трогали наших вещей. Отцовское воспитание чувствовалось во всем.

Специальных собачьих игрушек, не считая резинового колечка, щенки не имели (семье было не до жиру). Они таскали по квартире оставшиеся от ремонта паркетные дощечки, грызли ореховый брус, вырубленный для них мужем, подбрасывали и ловили удлинявшимися пастями носки, наполненные шуршащими газетами. Прежде чем съесть, малыши резвились с морковью, листьями капусты и яблоками. А еще они в играх были заняты друг дружкой.

Вечерами и в свободные дни со щенками мечтали побаловаться все члены семьи. Особым спросом пользовалась, конечно же, всеведущая и вездесущая Анфиска — обладательница богатой мимики и манерности, отображавших мельчайшие оттенки ее настроений, желаний и чувств. Девочка была нарасхват. К ней влекло неудержимо: она притягивала к себе необыкновенно сильно, даже страстно.

До всего ей было дело. Например, молодую борзую волновало, что принесли в сумках. По самые уши Анфиса погружала в них голову и носом фасовала покупки, запоминая запахи наиболее вкусненького. Запоминала и воспитанно удалялась. Когда же это вкусненькое подавали на стол, Анфиса возникала как из-под земли. Она, безусловно, получала желаемое.

Девочка караулила меня, лежа в ванной комнате, пока я купалась, — беспокоилась и оберегала.

Когда мы с мамой стирали белье, то, начиная с трехмесячного возраста, Анфиса помогала нам. Из тазика в ванной комнате она осторожно брала зубами постиранную и отжатую вещь и относила ту на лоджию, где, как она запомнила, белье развешивалось хозяевами на веревках для сушки.