bystroletov para-bel

— Эх, Иоганн, как безмерно я устал! По­зади пыль и чад городов и бесконечных автострад, и вот теперь, через полчаса, на­конец, буду в ванне...

Он заметил прогуливавшуюся неподале­ку молодую даму.

— Не дурна, а? Кто это?

— Наша немецкая графиня из Берлина. Появилась две недели назад, отдыхает пос­ле болезни.

Послышался голос дамы:

— Коко! Коко!

К мужчинам в ноги подкатилась шустрая крохотная собачка, похожая на белый ша­рик. Проконсул Гаэтано Мональди молод­цевато подкрутил черные усы и ловко подхватил собачку на руки: он уже забыл об усталости. Иоганн понимающе вздохнул и удалился.

— Негодная собачонка! — подходя, ска­зала Маргарита. — Извините, пожалуйста.

— Ну что вы, я счастлив! — проконсул говорил по-немецки с мягким приятным акцентом.

Маргарита протянула руки, чтобы взять Коко, но Мональди так прижал его к груди, что он завизжал.

— Простите, синьора, это от избытка чувств, — проконсул совершенно растерял­ся под взглядом молодой красивой женщи­ны и уже сам не ведал, что говорил.

Она все-таки отобрала у него собачку и, поклонившись ему с легкой улыбкой, повернулась, чтобы продолжить свою про­гулку. Но Мональди решил завязать зна­комство прямо на улице.

— Осмелюсь вас задержать, синьора, — сказал он Маргарите в спину. Она оберну­лась. — Разрешите представиться: Гаэтано Мональди, проконсул первого легиона итальянской милиции безопасности. Я знаю, что вы немка, и это великолепно!

Маргарита назвала себя и спросила:

— Но почему вас так вдохновляет моя принадлежность к германскому народу?

— Мои... моя родственница живет в Гер­мании, в Дюссельдорфе, я еду сейчас именно к ней, — объяснил Мональди, по­стеснявшись сказать, что «родственница» — это его дочь, ровесница Маргариты. Он не хотел показаться старым.

— Я рада за вас, — не находя ничего, иного, учтиво заверила его Маргарита. Она с любопытством ожидала, как этот, по все­му видно, редко встречавший отказ бонви­ван приступит к делу. И он, что называет­ся, не заставил себя ждать.

— Мы с вами уже знакомы, — с игри­вой улыбкой начал Мональди. — Разреши­те на правах старого знакомого сделать вам предложение? — И, не ожидая разреше­ния, извергнул целый Везувий слов: — Я с дороги, и завтра меня опять ждет дорога, но сегодня... Если вы будете так благо­склонны, то мы могли бы чудесно прове­сти вечер. У меня здесь особняк, правда, там идет ремонт, но одно крыло в поряд­ке, и под этим крылышком вы будете чув­ствовать себя уютно. Мы можем поужи­нать в «Кайзергофе», Иоганн мой верный друг, он примет нас по-царски, а потом мой дом и мои слуги — в вашем распоря­жении. Могу ли я просить вас?

Маргарита инстинктивно уже приготови­ла подобающую случаю отповедь, но во­время вспомнила о маскараде.

— Наверное, во всем виновата дорога,— сказала она шутливо.

— В чем, синьора? — не понял Мональди.

— Дорога и автомобиль приучают чело­века спешить. Быстро, быстрее, еще бы­стрее!

Теперь он понял:

— О да, вы правы, синьора! И к тому же я, как-никак, военный.

— Ну что ж, синьор проконсул, — ска­зала Маргарита по-итальянски, — мы дейст­вительно можем поужинать вместе.

— Вы знаете итальянский?! — задохнул­ся от восторга Мональди.

— Немножко.

— Ваш итальянский звучит как музыка!

Она пожала плечами. Было ясно, что по­оригинальнее он придумать не мог.

Но Мональди, воодушевленный согла­сием на ужин, не замечал ничего. Цель была ясна — оставалось действовать.

— Я иду принять ванну, — сообщил он доверительно, — а затем ищу вас.

— Не торопитесь, — посоветовала Мар­гарита.

...За ужином проконсул блистал учтиво­стью, щедростью, веселостью и, разумеет­ся, остроумием — в той мере, в какой оно было ему доступно. Шампанское лилось рекой, и единственное, что омрачало его восторг, заключалось в невозможности на­поить беленького Коко, который в рот не брал никаких спиртных напитков, даже та­ких великолепных, как французское «кли­ко». С тем, что очаровательная хозяйка со­бачки пила обидно мало, проконсул, пре­дупрежденный ею еще в начале ужина, вынужден был примириться. А так как он не желал пить за ее здоровье и красоту в одиночестве, она посоветовала угостить музыкантов из джаза. Послав им полдю­жины бутылок, Мональди мог упиваться со спокойной совестью.

А Маргарита с удивлением обнаружила, что эта маленькая уловка — доставить сим­патичным ребятам из оркестра удовольст­вие за счет веселящегося проконсула — пришла ей в голову сама собой, по ходу дела, была осуществлена с непринужден­ной легкостью и принесла ей радость. Она как бы сдала первый экзамен для вступле­ния в ту необычную школу, куда вознаме­рился ее зачислить Ганри Манинг.

Мональди вообще не был жадным чело­веком. А в тот вечер он готов был угощать весь белый свет. Во всяком случае, его двое слуг — супруги Феррито, шофер и охранник получили от него деньги с усло­вием, что будут пить за прекрасную синьору с синими, как Неаполитанский за­лив, глазами, — что они и сделали.

К половине двенадцатого Маргарита уже раз пять успела посмотреть на часы, а Коко спал на свободном кресле. Но проконсул считал, что самое главное только начинает­ся. Объявив прекрасной синьоре, что ей нет равных среди всех женщин мира и что на этом основании она может рассчиты­вать на его вечную любовь, проконсул рас­порядился отправить к нему в особняк две бутылки самого старого коньяку, какой только найдется в подвале «Кайзергофа».

Дело кончилось тем, что Иоганну приш­лось проводить своего друга в его опочи­вальню в особняке, где проконсул, несмот­ря на перегруженность, все же нашел вре­мя разбудить охранника, спавшего на ков­ре возле замаскированного под старинный секретер сейфа, и прочесть ему краткое назидание о правилах поведения часового на посту. А затем приказал себя раздеть и захрапел, не дождавшись исполнения при­каза.

Маргарита у себя в номере,. уставшая, с головной болью, сначала уложила скулив­шего во сне Коко, а потом выпила поро­шок снотворного и постаралась уснуть.

Утром она увидела на столиках и подо­конниках цветы — обычную порцию, яркое свидетельство немого восхищения владель­ца «Кайзергофа». Тут были и розы, и нар­циссы, и тюльпаны, и гиацинты. Но, повер­нувшись на бок и опустив глаза, она обна­ружила и нечто необычное: у изголовья, прямо на полу, стояло серебряное ведерко с крупными алыми розами, каких она до тех пор еще не получала. В цветах торчал запечатанный голубой конверт.

Надорвав его, Маргарита вынула и проч­ла написанное по-итальянски письмо. Мо­нальди просил извинить его за вчерашнюю неумеренность с вином, клялся в любви до гроба, а также извещал, что на обратном пути из Дюссельдорфа сумеет пробыть в Базеле подольше, и выражал надежду, что она дождется его.

Через неделю он и вправду явился, под вечер. Без всяких церемоний навестил Мар­гариту в ее номере и с удрученным ви­дом сообщил, что, к сожалению, вынужден без промедления следовать в Италию, не позволив себе даже побыть с нею хо­тя бы час — водитель заправит машину и запасные канистры, и тут же в путь.

Он непременно рассчитывал вновь посе­тить Базель недели через две-три. Не уедет ли она к тому времени? Услышав в ответ, что Маргарита собирается пробыть здесь до сентября, Мональди хотел стать на колени, и обязательно стал бы, если бы Коко не залаял в панике, а Маргарита не удержала бы проконсула за руку.

С тем они расстались.

А через две недели Маргарита, начинав­шая понемногу скучать и нервничать из-за отсутствия каких бы то ни было вестей от своего патрона Ганри Манинга, наконец-то увидела его — единственного человека, ко­торому она могла поведать об успехах на новом для нее поприще во всех юмористи­ческих подробностях и, главное, без опасе­ния быть дурно понятой. Как Маргарита ни храбрилась, общение с проконсулом она считала столь для себя унизительным, что после ужина в ресторане почти физически ощущала у себя на левом плече пылаю­щее тавро, каким клеймили в старые века падших женщин. Хотя проконсул до нее и пальцем не дотронулся, она испытывала острую потребность оправдаться перед кем-нибудь, словно этот кто-нибудь мог сомневаться в ее чистоте и непорочности. Добропорядочные протестанты обращают­ся в подобных случаях непосредственно к богу, но отец не старался внушить ей с детства религиозные чувства, Маргарита выросла безбожницей. Поделиться было не с кем, приходилось все переживать в себе. И потому так обрадовала ее встреча с Ганри Манингом, настолько же неожидан­ная и необычная, насколько и долгождан­ная.

Встрече этой предшествовало одно со­бытие, микроскопически ничтожное с точки зрения исторической, но очень важное для настоящего момента. В довольно мно­гочисленном штате служащих базельской мясоторговой фирмы произошло измене­ние: маленький живой испанец Мануэль, развозивший мясо заказчикам на дом, по чьей-то протекции нашел местечко получ­ше — кельнером в одном из ресторанов,— взял расчет и уехал, а на его место посту­пил красивый высокий югослав родом из Фиуме.

Однажды утром Маргарита во время прогулки отправилась навестить семью шве­дов, с которой она свела знакомство еще в первые дни пребывания здесь и которая снимала особняк на самом берегу Рейна. У ворот особняка стоял бело-розовый авто­фургон мясоторговцев: Густавссоны ресто­ранной еде предпочитали домашние обе­ды, и продукты им привозили ежедневно. Маргарита уже несколько раз видела этот фургон на этом месте и знала в лицо маленького быстроглазого испанца, разво­зившего мясо. Коко давно уже перестал облаивать яркую коробку на колесах, из­дававшую непонятный запах — смесь бен­зина и свежей крови.

При ее приближении из калитки появил­ся высокий усатый мужчина в белой курт­ке с голубым клеенчатым фартуком поверх нее и в форменной фуражке. Маргарита прошла бы мимо, но человек этот вдруг за­говорил с нею:

— Доброе утро, фрейлейн Маргарита-Виктория!

Она даже вздрогнула. Остановилась, под­няла глаза — вот уж действительно маска­рад: перед нею стоял Ганри Манинг!

Он тут же нахмурил брови, хотя глаза его улыбались.

— Нельзя показывать, что вы знаете меня. Приходите завтра в восемь вечера в кафе «Старый Рейн», я буду ждать. И не смотрите так, пожалуйста.

Униформа мясника, небритый подбо­родок, фургон, терпкий дух парной кро­ви — какое мерзкое обрамление... Но это он, Ганри Манинг, непонятный, удивитель­ный человек, которого она так ждала и которому так верила.

Он закрыл задние дверцы фургона, сел за руль, развернулся и тихо поехал в пе­реулок, а Маргарита все еще слышала ча­стый стук собственного сердца...

В кафе «Старый Рейн» она пришла в половине восьмого, села за столик в углу.

Когда, распахнув портьеру, на пороге за­ла возник одетый с иголочки молодой кра­савец с фатовскими усиками, Маргарита только раз мимолетно взглянула на него и отвернулась к окнам — какое ей дело до всяких ресторанных завсегдатаев! Но этот господин, минуя свободные столы, напра­вился прямо к ней.

— Вы разрешите, мадам?

Перевоплощение из мясника в богатого сноба было столь полным и разительным, что Маргарита сама ощущала, какой у нее глупый и беспомощный был вид в тот мо­мент, когда она подняла глаза в ответ на эти слова. Да, это был человек, которого она в Берлине называла Ганри Манингом, а вчера видела за рулем автофургона, но не подойди он к ней вплотную — Маргарита ни за что бы его не узнала.

— Прошу вас, садитесь, — еще не спра­вившись с растерянностью, сказала она.

— Ну, здравствуй, Грета, — произнес он тем знакомым по Берлину голосом, кото­рый мягко напутствовал ее перед поездкой в Базель и звучал потом у нее в ушах всю дорогу.

Пожалуй, тут она окончательно отдала себе ясный отчет в собственных, глубоко затаенных чувствах, которые пустили пер­вый смелый росток в жаркий день на озе­ре Ванзее. Теперь она могла без всякого ложного стеснения признаться самой себе, что на свете для нее нет никого дороже этого Ганри Манинга, или кто бы он там ни был и как бы ни именовался. По-детски облокотившись на стол и подавшись всем телом вперед, она тихо сказала:

— Здравствуй, Ганри.

— Поговорим о деле, — сказал Гай. — Но сначала закажем чего-нибудь.

Он взглядом подозвал ожидавшего в от­далении официанта, заказал вина и фрук­тов. И попросил Маргариту подробно рас­сказать обо всем, что произошло за эти пол­тора месяца. Историей знакомства с про­консулом Мональди он остался доволен, но сказал, что это только начало, что позднее Маргарите придется употребить все свои актерские способности. Дело, в котором он отвел ей главную роль, достаточно серьез­но, чтобы на время оставить пустые пред­рассудки.

Гай с первого взгляда понял состояние Греты, и у него возникло было желание сейчас же рассказать ей о себе все до кон­ца, но он сдержался. Психологически было бы опрометчиво посреди пути давать ей такую эмоциональную нагрузку. Он решил открыться после того, как с проконсулом Мональди все будет ясно.

Из кафе Маргарита ушла с подробными инструкциями на ближайшее будущее.

...В Базеле Гаю пришлось существовать в двух сильно разнящихся обличьях, и это делало его жизнь трудной. Маску графа ван Гойена он испытал и обкатал еще в Амстердаме. Влезть в шкуру развозчика мя­са в общем было тоже не так уж сложно.

В обоих случаях Гай, как всегда, выступал в качестве иностранца, и это позволяло не спасаться таких вещей, подозрительных для местных жителей и потому нежелательных для занимающегося нелегальными делами, как неизбежный акцент речи и столь же не­избежное поверхностное проникновение в местную этнографию, доскональное знание которой дается только с молоком матери.

Сложность представлял сам момент пе­ремены обличий. Артисты, подвизающиеся на эстраде в жанре трансформации, поль­зуются для незаметных зрителю переоде­ваний элегантными ширмочками. Его шир­мой по необходимости должна быть как минимум отдельная квартира. Не может же развозчик мяса повсюду таскать с собой изысканные графские костюмы, как графу не пристало носить чемодан с пропитанной запахом крови одеждой мясника.

Югослав из Фиуме снимал комнату в верхнем этаже старого дома на окраине Базеля и, будучи зарегистрирован в поли­ции и состоя на службе в мясоторговой фирме, имел юридический статут.

Граф ван Гойен существовал в городе только де-факто и являлся на свет очень редко.

Единственным общим признаком у этих двух лиц были темные узкие усики. Но на каждом из лиц они выглядели столь разно и участвовали в мимике так непохоже, что Гай по долгом размышлении перед зерка­лом не побоялся их оставить.

Комнату югослава для трансформаций использовать было невозможно: с какой стати вдруг появится в этой конуре щеголь-аристократ?

На квартире, где жили Ганс и Альдона, Гаю просто нельзя было появляться.

Поэтому пришлось Гансу и Альдоне снять на тихой улочке недалеко от центра поме­щение из трех комнат на втором этаже и открыть заведение медицинско-куафюрного профиля под вывеской: «Гигиенический массаж». Познания Альдоны в этой области были вполне достаточны, а особенного на­плыва клиентуры не предвиделось.

Ширма получилась удобная. Под вывес­кой этого тихого заведения можно было переделывать графа в мясника и обратно без боязни вызвать нездоровое любопыт­ство окрестных обывателей.

Маргарите было сказано, что в случае крайней необходимости она должна прий­ти или позвонить к Альдоне. Условный язык, простой и надежный, она усвоила в пять минут. А повседневная связь — цели­ком забота Гая. С помощью Ганса и Аль­доны ему не составляло особого труда держать под постоянным наблюдением отель «Кайзергоф» и особняк, который штандартенфюрер СС Раушбергер пода­рил своему тестю — проконсулу Гаэтано Мональди.

С каждым днем хозяин «Кайзергофа» относился к Маргарите все лучше — такая формулировка была бы вполне уместна, если бы не одно соображение. Отношение Иоганна Брандта в данном случае не под­давалось никаким градациям.

Этот много повидавший на своем веку стареющий джентльмен уже по роду за­нятий должен был сделаться психологом, тонким знатоком человеческих душ. Владе­лец гостиницы, если он желает своему предприятию процветания, обязан все ви­деть и слышать, но ничего не замечать и не говорить. Клиент только подошел к портье и еще не успел вымолвить ни сло­ва, а настоящий хозяин уже знает, сколько у клиента наличными в бумажнике и как себя чувствует его печень. Иоганн, сверх того, умел по одному взгляду определять почти безошибочно даже совершенно не поддающиеся прогнозированию вещи: на­пример, в какой день господин Зет начнет страдать бессонницей и попросит снотвор­ного, а господина Игрек, напротив, одолеет сонная болезнь, и он станет опаздывать к завтраку. Ясновидческие способности Иоган­на, продемонстрируй он их для публики, могли бы вызвать у впечатлительных лю­дей мистический ужас. Но все объяснялось лишь его многолетним опытом общения с громадным количеством самых разнообраз­ных человеческих особей.

Он, без сомнения, быстро оценил Марга­риту по всем возможным статьям и статям. Фамилия Равенсбург-Равенау, конечно же, была ему известна, но он давно понял, что далеко не всегда можно ставить знак ра­венства между титулом и его носителем. Определяя степень благородства, он боль­ше верил своим глазам и чутью, чем ви­зитным карточкам. Маргарита была камнем чистейшей воды.

Все угадал верно опытный Иоганн и по­этому с первого дня пребывания Маргариты в «Кайзергофе» отдал ей все свои симпа­тии без всяких оговорок. И именно поэтому неправильно было бы говорить, что он от­носился к ней день ото дня все лучше. Луч­ше относиться было просто невозможно.

Маргарита прекрасно это чувствовала. Ей, как всякой молоденькой женщине, льстило молчаливое, бескорыстное покло­нение умудренного жизнью седеющего мужчины, у которого такие умные и все­знающие глаза.

И, однако, был один пункт, в котором Иоганн допустил колоссальную ошибку. Как и все остальное, он правильно опре­делил состояние финансов фрейлейн Мар­гариты-Виктории, но сделал из этого непра­вильные выводы.

Однажды вечером, вернувшись от Густавссонов, Маргарита заглянула на минут­ку в бар выпить чего-нибудь холодного и нечаянно сделалась участницей маленького летучего торжества: служащие отеля и ре­сторана поздразляли своего хозяина с днем рождения — ему исполнилось пятьдесят семь. Маргарита порывалась тут же пойти куда-нибудь, чтобы купить подарок, но Иоганн удержал ее, подал бокал шампан­ского.

Выпив со всеми вместе и сказав слова благодарности, он взял Маргариту под ру­ку и пригласил пройтись по аллее в гости­ничном саду.

— Я надеюсь, вы не осудите меня за навязчивость в такой знаменательный день, — сказал он, когда они ступили на бе­лый песок дорожки.

— По-моему, менее навязчивого челове­ка, чем вы, трудно представить, — искрен­не возразила Маргарита.

— Рад, что вы так думаете. Это прида­ет мне смелости. — Вероятно, Маргарита сделала какое-то непроизвольное движение, потому что Иоганн тут же воскликнул: — Нет, нет, не беспокойтесь! Я не буду объяс­няться в любви!

Она рассмеялась. Иоганн тоже.

— Кажется, с вас довольно и одного ста­ричка, — сказал он шутливо.

— Вы имеете в виду вашего друга про­консула Мональди?

— Да. Но он мне друг лишь постоль­ку — поскольку... Приятели — еще куда ни шло, но друг...

— Разве? — удивилась Маргарита. — А он так восторженно о вас отзывается...

— Я тоже ничего плохого о нем не го­ворю. Но все-таки друг — это слишком сильно сказано. Много ли у вас друзей?

Маргарита задумалась, слушая, как скри­пит песок под их шагами. Иоганн явно не­спроста затеял этот разговор, но для че­го?

— Не считайте, я уверен — их не так уж много. — Голос Иоганна звучал отече­ски мягко. — Но сколько бы их ни было, вы можете смело причислить к ним еще одного.

— Благодарю вас.

— И уж если мы коснулись этой темы, разрешите дать вам дружеский совет?

— Зачем такие предисловия?

Он коротко откашлялся — видно, тому, что предстояло сказать, Иоганн придавал большое значение. У него даже румянец выступил на щеках.