bystroletov para-bel

— Пожалуй...

— Как же?

— Карл Герзон.

Если бы Рубинштейн знал, что Абрам Моссе, он же Клаус Лёльке, штурмфюрер СС, пожелал взять себе фамилию своего бывшего хозяина, обворованного и в конце концов доведенного им до краха, даже такой тертый калач подивился бы вычур­ности человеческих прихотей. Но он этого не знал, и потому бесстрастно записал в блокнот новое имя герра Моссе.

— Теперь о деньгах, — сказал клиент.

— Да, я слушаю...

— Вы должны положить их в Нидерланд­ский коммерческий банк на это имя.

— Как прикажете, так мы и сделаем. Процент за услуги тот же.

— Но это не все. Необходимо соблюсти еще одно условие...

— Слушаю...

— Мне непременно надо иметь доку­мент из банка, подтверждающий отправку денег во Францию по нескольким адре­сам.

Рубинштейн наморщил лоб:

— Это сложнее.

— Но можно?

— В принципе все можно...

— Я готов платить, сколько надо.

— Но по каким адресам?

Клиент извлек из портмоне сложенный вчетверо лист, протянул его вице-директору.

— Хорошо, постараюсь, — скромно обе­щал Рубинштейн.

— Значит, через три дня!.. Сегодня втор­ник... Прикажете в пятницу?

— Приказывает тот, кто платит, герр Моссе, — еще более скромно прозвучало в ответ.

Клиент как будто маялся еще каким-то невысказанным желанием. Вице-директор подбодрил его:

— Если у вас возникнут затруднения...

— Один вопрос, — прервал его Моссе,— Мне нужен билет на пароход. Скажем, в Суринам...

— Ничего не может быть легче, — сра­зу понял вице-директор, снял трубку те­лефона и назвал телефонистке номер. Мос­се внимательно слушал его разговор: — Алло, скажите, милая, если мне надо по­быстрее сесть на пароход, который доста­вил бы меня в Суринам, — что я должен делать?.. Да... Пожалуйста, я подожду... Да-да... Очень буду благодарен... Один билет, да... Каюту... — И к Моссе: — Люкс? — Тот кивнул. — Да, люкс, пожалуйста... «Короле­ва Вильгельмина»? Спасибо, я приеду за билетом... — Рубинштейн положил трубку.

— Ну вот, видите. Лайнер «Королева Виль­гельмина» снимается из Амстердама ровно в двадцать четыре в пятницу.

Моссе был доволен, и только поэтому, вероятно, его наипоследнее пожелание об­леклось в такую мягкую форму:

— Вы не болтун?

— О чем вы говорите! — весело запро­тестовал Рубинштейн. — Что хочет наш кли­ент, то умирает вот здесь. — Он ткнул се­бя пальцем в левый бок.

— Хорошо. Насчет квитанции из банка мы договоримся в пятницу — как и что. До свидания...

Гай, ожидазший конца этой затянувшей­ся деловой беседы, сделал еще одно не­маловажное открытие.

Когда он шел за Моссе на площадь Рокин, сюда же шла и Эрна. Слежка сильно осложнилась для Гая с тех пор, как она составила ему компанию в этом неблаго­дарном занятии: приходилось быть неза­метным и для Моссе, и для нее, причем для нее — в большей степени, ибо с Мос­се он, по крайней мере, не был знаком и не завтракал с ним за табльдотом. Неко­торое успокоение он почувствовал, когда установил, как сильно эта красивая особа поглощена предметом слежки. На него, графа ван Гойена, просто не хватало ее пронзительных зеленых глаз.

Так вот, придя втроем на площадь Рокин, они разъединились. Моссе, естествен­но, скрылся в конторе, Гай занял удобный пост за бассейном, а Эрна минутой позже после Моссе тоже вошла в подъезд фирмы.

Зная о существовании пожарного кори­дора на пятом этаже, Гай держал под на­блюдением и подъезд, и переулок. И был вознагражден забавным зрелищем. Снача­ла из двери в переулок быстро, как будто и вправду спасаясь от пожара, выскочила Эрна. Минуты через две оттуда же по­явился и Моссе-Лёльке. Гай даже поцокал языком от удовольствия. Значит, вот оно как: Эрна сторожила его, наверное, на пло­щадке четвертого этажа, откуда удобно на­блюдать за дверью фирмы и за выходом, а этот голубчик тоже почему-то заинтере­совался внутренним устройством дома и повторил открытие, которое уже сделали сначала Эрна, а потом Гай. Ей пришлось спасаться бегством.

А потом они пошли по городу, являя со­бой некий странный треугольник, гораздо более необычный, чем классический тре­угольник, который так безотказно выру­чает литературу и театр не одну тысячу лет и будет выручать, по крайней мере, еще столько же. Лишь Моссе слегка напоминал одну из сторон классического треугольни­ка, а именно мужа, который всегда ничего не знает. Каждый его шаг наблюдали две пары глаз, а он об этих глазах не знал. Эрна видела Моссе, но не видела Гая. Гай видел и его, и ее. Зато Моссе выбирал же­лания и шел, куда хотел, а им оставалось лишь следовать за ним.

Покинув фирму через запасной, так ска­зать, выход, Моссе, он же штурмфюрер Лёльке, отправился в магазин игрушек. Гай не заходил в него и не знал, что там было куплено. Эрна заходила.

Моссе вышел с небольшим синим паке­том, и они втроем отправились дальше.

Внимание Моссе привлек морской мага­зин. Опять Гай остался на улице, а Эрна вошла.

Из этого магазина Моссе уходил с более капитальной покупкой: в руке он нес ма­терчатую сумку-торбочку, набитую доволь­но плотно. Сверху синел угол уже знако­мого пакета.

Дальше Моссе взял курс на отель, за ним и Эрна, а Гай — к Рубинштейну.

Выслушав подробный отчет, он надолго задумался. Первым побуждением было — не упустить такой редкий случай, отнять у нацистов деньги.

Главное, ради чего Гай приехал в Ам­стердам — список нацистской агентуры во Франции, — был у него в руках. Но вдоба­вок получить для общего дела 300 тысяч долларов — это было бы совсем неплохо.

Гай взял список себе, чтобы в гостинице снять его на пленку. Он быстро распро­щался с Рубинштейном, сказав, что при­дет завтра утром и сообщит, что делать дальше. Он почувствовал усталость. Надо было полежать, глядя в потолок, и обмоз­говать все до последней косточки.

Но, придя в номер, он сначала порабо­тал с фотоаппаратом.

А в результате раздумий, как он ни ком­бинировал, ему пришлось заставить себя в половине десятого вечера собрать несес­сер, предупредить портье о срочном отъ­езде, заплатить за трое суток вперед, оста­вив номер за собой, на такси поехать к Ру­бинштейну, отдать ему список, сказать, что­бы делал все, как обещал клиенту, и ждать его через два дня. А потом — на вокзал.

Утром он был в Берлине, а в обед встре­тился с Фрицем. И впервые получил от него нагоняй. Фриц по-настоящему рас­строился, когда Гай изложил ему заветный план экспроприации трехсот тысяч нацист­ских долларов. Вдаваться в подробности Фриц не стал, заметил только, что в их ра­боте есть свои закономерности, и по этим закономерностям отправка нацистских де­нег тайным агентам во Францию важнее и дороже трехсот тысяч наличны­ми. Эта отправка со временем может при­нести общему делу борьбы с фашизмом такую пользу, что никакими деньгами не оценишь. Он, Фриц, очень огорчен тем, что Гай своим умом не постиг простой ис­тины. Но об этом они потолкуют на досуге, если таковой выпадет им когда-нибудь. Гай прямо из парикмахерской Шнейдера поехал на вокзал, имея ясный план даль­нейших действий...

У Клауса Лёльке тоже имелся свой план, и даже не один. Первый — для фирмы «Импэкс» и для тех, кто следил за ним, — а штурмфюрер, разумеется, давно догадал­ся, что, кроме двух охранников и шофера, которые прибыли вместе с ним, рядом жи­вет еще много других его соотечественни­ков, готовых в любой момент остановить его если не рукой, то пулей. Второй — толь­ко для себя.

План номер один заключался в следую­щем. Чемодан с деньгами он, Лёльке, в со­провождении своих охранников и вместе с вице-директором фирмы доставляет в банк, вице-директор сдает деньги, их отправля­ют для подсчета. Пока считают, вице-ди­ректор передает ему квитанцию банка, ко­торая подтверждает отправку денег по ад­ресам. Лёльке показывает квитанцию ох­ранникам и объявляет, что теперь, нако­нец, все свободны, могут пойти погулять и поспать, а завтра часов в одиннадцать дня они уедут в Берлин. Чтобы избавиться от слежки, Лёльке в шесть часов вечера зай­дет в «Импэкс» поблагодарить вице-дирек­тора и уйдет оттуда не через парадное, а поднимется на пятый этаж, в коридоре на­цепит бороду и усы, наденет плащ и фу­ражку с «крабом». И — прощайте, дорогие соотечественники!

Ровно в 24.00 из Амстердама снимается лайнер «Королева Вильгельмина», и на нем, согласно билету, купленному фирмой «Им­пэкс», отправится в Суринам новый гол­ландский подданный с чековой книжкой на 300 000 долларов в кармане, а за час до этого в конторе фирмы «Импэкс» Абрам Моссе оформит последние документы, рас­платится с фирмой и пообещает дорогому вице-директору прислать из Суринама до востребования открытку от имени племян­ницы Клары. Пожмет руку и пойдет на при­стань. Вещей у него не будет, кроме не­большого чемодана.

План номер два — настоящий — выгля­дел иначе. В магазине игрушек он купил фальшивую бороду и усы на резинке, а в морском магазине — плащ с капюшоном и морскую фуражку с голландским офи­церским «крабом». Эти покупки он упако­вал в темную бумагу и сунул за трубу в пожарном коридоре в самом темном углу.

Напрасно господин вице-директор будет ждать открытку из Суринама, а молодчики от штурмбанфюрера Бюлова стеречь у трапа «Королевы Вильгельмины». Клаус об­манет их всех и уедет в Англию: граница тут рядом, в Гуке, и он проскочит прежде, чем кто-нибудь из тех, кто следит за ним, успеет сообразить, что к чему.

Штурмфюрер был не оригинален: он считал себя умнейшим человеком и внут­ренне смеялся над своими соглядатаями.

Но он не знал, что скромно одетая кра­сивая женщина со странными глазами ни на минуту не выпускала его из поля зре­ния, что она видела, как он покупал фаль­шивую бороду, фуражку и плащ с капюшо­ном, и, самое главное, что, наблюдая за дверью фирмы «Импэкс» сверху, с площад­ки четвертого этажа, она все же нашла время осмотреть коридор и обнаружить сверток. После этого ей не останется ни­чего другого, как вынуть из сумочки ре­вольвер, дослать патрон в патронник и спо­койно прицелиться в лоб поднимающемуся по лестнице предателю, когда он, наконец, решит воспользоваться спрятанными пред­метами...

В пятницу без десяти девять утра Лёльке со стальным чемоданом, обтянутым зеле­ной кожей, явился, как было условлено, в контору фирмы «Импэкс». Один из сопро­вождавших его охранников вошел внутрь и остался у двери кабинета вице-директо­ра, другой стоял под окном. Эти не таи­лись. Трое других, во главе со штурмфюрером Конрадом Рейтером, составляли, если можно так выразиться, вторую линию ох­раны и старались соблюдать хотя бы ви­димость маскировки. Сам Рейтер стоял у бассейна. Под крышей двух сообщающихся домов, в полутемном проходе, притаилась Дорис Шерер с пистолетом в раскрытой сумочке. Бюлов пришел бы в умиление от количества пистолетов, готовых к стрельбе на площади Рокин.

— Извольте обождать здесь, господин Моссе, — сказал Рубинштейн, едва клиент прикрыл за собою дверь и опустил чемо­дан на пол. — Я приглашу того, кто вам нужен.

— Не понимаю, — несколько растерял­ся Лёльке.

— Я говорю о паспорте. Человек из по­лиции, который все это устроил, не хочет при свидетелях.

Объяснение явно не удовлетворило штурмфюрера, но Рубинштейн не дал ему времени соображать дальше. Он исчез за дверью, которая вела в смежную комнату, и оттуда через секунду появился Гай, оде­тый в черный плащ и котелок. В руке у него был тощий портфельчик.

— Имею честь говорить с господином Герзоном? — спросил он вкрадчиво.

— Да.

— Я из полицейского управления, госпо­дин Герзон. Благоволите получить ваш паспорт. Деньги уже уплачены.

Лёльке взял протянутую ему книжечку, раскрыл ее и с минуту, не меньше, не под­нимал головы. Гай видел, как у него сна­чала побледнело, а потом покраснело ли­цо, как запылали малиновым цветом бе­лые уши, заиграли на скулах желваки.

Так, не поднимая головы, он исподлобья уперся взглядом в лицо Гая и выдавил из себя:

— Что за шутки?

— Я не шучу, — сказал Гай грубо. — Это всего лишь фотокопия того паспорта, который вы хотите получить.

— Сколько же вы еще хотите?

— Вы ничего не поняли, герр Герзон. И какой вы Герзон? Вы даже и не Моссе.

Лёльке все еще не мог понять, что же тут происходит. Только правая рука сама вдруг вспомнила, что в заднем кармане брюк у него есть пистолет и предохра­нитель снят еще в отеле.

— Не надо, — очень убедительно про­изнес Гай. — У вас за дверью охрана, и под окном тоже, и еще есть. Я это знаю. Но если вы поднимете шум, голландский паспорт с вашей фотокарточкой на имя Герзона уйдет в Берлин... С описанием всей этой некрасивой истории.

— Что вам надо?

— Я хочу, чтобы вы честно исполнили поручение, которое вам дали. Потом бла­годарить будете.

До Лёльке, наконец, дошло, что все рух­нуло, но он никак не мог взять в толк, кто этот человек, по чьему приказу действует, с какой целью. Он только отчетливо ощу­щал, что влип в очень нехорошую исто­рию. Обрывки мыслей кружились в голове, не желая выстраиваться ни в мало-мальски логичную догадку, ни в какое-либо реше­ние. То ему казалось, что перед ним кто-то из неведомых агентов штурмбанфюрера Бюлова, то мелькало подозрение, что это вербовщик из какой-то иностранной разведки, то являлась мысль о гангстерах. Но ведь он сейчас своими ушами слышал: от него требуют честно исполнить долг, то есть сдать деньги в банк. Значит, варианты с вербовщиком и гангстерами отладают. А если это человек Бюлова — зачем ему тут разводить церемонии, пугать паспор­том? Все вертелось в горячей голове Клау­са Лёльке, и он молчал, словно онемел. Состояние, в котором он пребывал, глаз врача оценил безошибочно. Не давая рас­сеяться шоку, Гай положил на стол авто­матическую ручку и три стодолларовые бумажки, вынул из бювара чистый лист и тихо приказал:

— Возьмите эти деньги и напишите рас­писку.

Он вынул из рук Лёльке фотокопию пас­порта и за локоть подвел его к столу:

— Пишите, вам же лучше будет. Ну!

Лёльке сел в кресло Рубинштейна.

— Пишите, — сказал Гай, стоя у него за плечом. И начал диктовать: — Расписка. Я, Клаус Лёльке, получил за оказанные мною негласные услуги от держателя дан­ной расписки триста долларов. — Гай сле­дил за пером. Лёльке писал крупно, но чувствовалось, что почерк не менял. Да и вряд ли он сейчас был способен на такие осмысленные действия. — Так. Подпись. И число. — Гай взял расписку и спрятал авторучку. А затем вынул из кармана за­конный немецкий паспорт на имя Абрама Моссе и вложил его в руку оцепеневше­му Клаусу Лёльке вместе с тремя стодол­ларовыми бумажками. — Я вас обязатель­но найду в Берлине, — сказал Гай, направ­ляясь к двери. — А сейчас продолжайте свои дела с вице-директором и будьте здоровы.

Таким образом, эта история кончилась к общему благополучию. Клаус Лёльке ус­пешно завершил возложенную на него мис­сию и, кроме трехсот долларов, получил денежную награду от министерства иност­ранных дел. Конрад Рейтер и Дорис Шерер также справились со своей задачей.

Рубинштейн решил продолжать службу в фирме «Импэкс», справедливо полагая, что из Амстердама, оставаясь на свободе, ему скорее удастся оказать какую-нибудь помощь жене и сыну. Восемь тысяч долла­ров, полученных от Лёльке в качестве ко­миссионных, покрыли сумму, выплаченную основному владельцу за половинный пай, и еще осталось, за вычетом трехсот изве­стных долларов и расходов на месячное пребывание в Амстердаме, пятьсот. Двести Гай взял на свой баланс, а триста оставил Рубинштейну.

Только закрыв дверь в купе берлинского экспресса и растянувшись на мягком дива­не, Гай вспомнил о Грете и попытался пред­ставить, что она сейчас может делать. Но тут вклинилась другая мысль: если бы зна­ло начальство Клауса Лёльке, кому оно обязано успехом в амстердамском деле!

Глава 5

БАЗЕЛЬСКИЙ РОМАН ПРОКОНСУЛА МОНАЛЬДИ

Уже второй месяц жила Марга­рита-Виктория Равенсбург-Равенау в лучшем базельском отеле «Кайзергоф», и нельзя сказать, чтобы это время про шло даром. К ней успели при­выкнуть, завязалось несколько тех приятных, необременительных, ни к че­му не обязывающих знакомств, кото­рые возможны разве лишь на трансат­лантическом пароходе, на курорте да в го­стинице. Одно дело, когда людей соеди­няет многолетнее оседлое соседство — тут часто отношения поддерживаются про­сто в силу необходимости, и эти отношения порою больше напоминают необъявленную войну. Своих соседей люди, увы, выбирать не могут. И совсем другое дело — времен­ное сообщество, образованное чистой слу­чайностью и распадающееся с окончанием пути.

Маргарита подружилась с хозяином оте­ля. Ему было изрядно за пятьдесят, но он просил называть его Иоганном, без всяких почтительных приставок. По его распоря­жению цветы в номере Маргариты меня­лись дважды в день.

Музыканты из ресторанного оркестра прониклись к ней такой симпатией, что од­нажды их руководитель, трубач, попросил Маргариту назвать любимые вещи, и с тех пор джаз каждый вечер встречал ее появ­ление в зале исполнением блюза. А удар­ник, толстый добродушный мулат из Алжи­ра, подарил ей свой талисман — выточен­ную из черного дерева обезьянку, которая висела у него на стойке для тарелок.

За нею пробовали ухаживать, празда не очень настойчиво, два джентльмена, оба из Англии, с одним из них она несколько раз танцевала. Но вскоре приехали их жены, и флирт с джентльменами сразу потерял с их стороны всякую домогательскую окрас­ку, чему она была только рада.

Вся прислуга в отеле любила ее, хотя Маргарита, как это делают некоторые, сов­сем не играла в демократизм.

Она вообще никогда ни под кого не под­лаживалась ради достижения мелких житей­ских благ или каких бы то ни было корыст­ных целей. Именно поэтому роль, которую поручил ей сыграть этот обаятельный, не­понятный, но внушающий беспредельное доверие Ганри Манинг, долго пугала ее не­обходимостью притворяться. Она не пред­ставляла себе, как это можно — рассчитанно лгать незнакомому солидному человеку, чтобы добиться его расположения, а по­том употребить это расположение ему во вред. Правда, у нее лично никаких инте­ресов в данном случае нет, а Ганри, когда они говорили на эту тему при ее отъезде, иронически заметил, что еще не известно, кто тут сколько потеряет и сколько приоб­ретет. А насчет рассчитанной игры он дал один совет: ей надо вообразить, что она попала на затянувшийся бал-маскарад. Ведь когда все в масках, принято друг дру­га дурачить и разыгрывать.

Как ни странно, прожив в Базеле две не­дели и не видя своего «объекта», Маргари­та начала испытывать нетерпение. Ей хоте­лось испытать себя, представлялось страш­но заманчивым выступить в роли соблазни­тельницы и играть эту роль в твердой уве­ренности, что границы, ею же намеченные, никогда не будут переступлены.

И вот настал, как говорили в старину, этот долгожданный день...

Все, что произошло на протяжении три­надцати часов того дня, от одиннадцати утра до двенадцати ночи, сильно смахива­ло на шикарный роман в почти велико­светском духе, то есть выглядело довольно пошло. И это не удивительно, ибо главный герой, несмотря на свою солидность и рес­пектабельность, оказался отменным пош­ляком.

С Бернского шоссе в Базеле к гостини­це «Кайзергоф» свернула огромная маши­на итальянского армейского цвета — тем­но-оливковая, покрытая пылью и грязью. Военный водитель и охранник остались си­деть, а задняя дверца открылась, и из ма­шины выбрался высокий красивый мужчи­на с черными аккуратными усиками и се­дыми висками. Он, разминая ноги, подошел к владельцу гостиницы, стоявшему в широ­ком портале массивного здания.

— Здравствуй, Иоганн! — сказал приез­жий по-итальянски и раскрыл объятия.

— Привет, Гаэтано, старый друг! Со сча­стливым прибытием!

Они обнялись.

— Ложись спать, Гаэтано, а к вечеру я тебя жду в баре.